Официальный сайт Группы по подготовке Академического полного собрания сочинений и писем И. А. Гончарова Института русской литературы (Пушкинский Дом) Российской Академии наук

В университете. Примечания

Примечания к воспоминаниям "В университете"


Гончаров И. А. Собрание сочинений: в 8-ми тт. М., 1954. Т. 7. С. 510—518.


В университете

Примечания

Впервые опубликовано в «Вестнике Европы», № 4; за 1887 г., под названием «Из университетских воспоминаний». Затем вошло в девятый, дополнительный, том собрания сочинений Гончарова, изданный в 1889 г., по тексту которого и печатается. Полная черновая рукопись хранится в Государственной публичной библиотеке им. М. Е. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде.

Время создания воспоминаний точно неизвестно. В письме к М. М. Стасюлевичу от 27 февраля 1887 г. Гончаров указывает, что воспоминания написаны «лет пятнадцать тому назад», и добавляет, имея в виду примечание к подзаголовку: «А вчера мы даже и год выставили, 1870, кажется?» («М. М. Стасюлевич и его современники в их переписке», 1912, т. IV, стр. 181). В другом примечании, сделанном также в 80-е годы и не вошедшим в окончательный текст (см. ниже), рукопись датируется 60-ми годами.

Содержание воспоминаний свидетельствует, что они писались в течение 60-х годов. 1861—1863 гг. — время усиленного обсуждения подготовлявшегося нового университетского устава, утвержденного в июне 1863 г. Уже первые строки воспоминаний — «В настоящее время, наряду с важнейшими вопросами русской жизни, стал на очередь университетский вопрос…» — прямо вводят читателя в атмосферу начала 60-х годов. И дальше на первой же странице черновой рукописи, в тексте, не вошедшем в окончательную редакцию, было: «Не мудрено, что все охвачено злобою дня. В правительственных сферах, как слышно, деятельно готовятся преобразования».

510

«Равнодушных нет. Все рассуждают, спорят, горячатся: <старые> одни отстаивают старый порядок управления университетами и порицают увлечения молодежи. Умеренные советуют ввести некоторые изменения, молодость запальчиво рвется вперед и хочет завоевать полную свободу». Нарисованная Гончаровым картина характерна именно для начала 60-х годов, так как позднее «старые» не отстаивали «старый порядок» — устав 1863 г., а хотели ограничить независимость университета, сделать из него покорное орудие полицейского государства.

Работа над воспоминаниями, очевидно, продолжалась и во второй половине 60-х годов. Возражение Гончарова против «принудительного изучения» древних языков «в ущерб другим знаниям» (стр. 201) связано с усиленным насаждением «классического» образования, узаконенным соответствующей реформой в 1871 г. К тому месту воспоминаний, где Гончаров пишет, что вопрос этот «если не решился, то решается уже в желательном для большинства смысле» и потому «ломать копья против подавляющего натиска классицизма не приходится», в журнальной публикации было редакционное примечание, относящее написание этого текста к времени до 70-х годов: «Из этого видно, что автор писал до 1871 г. И упоминаемое им «большинство» может относиться только к общественному мнению того времени».

В решении Гончарова опубликовать воспоминания сыграл немалую роль успех мемуарных «Заметок о личности Белинского», впервые напечатанных в 1881 г. (см. т. 8 наст. изд.).

В университетских воспоминания Гончаров обращается к раннему периоду своей жизни — к самому началу 30-х годов. Студентами Московского университета тогда были Белинский, Герцен, Огарев, Лермонтов, К. Аксаков, Станкевич.

Самодержавие, напуганное польской революцией 1830—1831 гг., крестьянскими восстаниями и холерными бунтами, видело угрозу и в оппозиционных настроениях студенчества. Для Николая I, еще со времени полежаевской истории (1826), университет был рассадником свободомыслия. Запрещение в январе 1831 г. антикрепостнической драмы Белинского «Дмитрий Калинин», следствия по делу студенческого кружка Сунгурова, студентов-поляков Шанявского и Петрашкевича, начатые летом 1831 г., — все это свидетельствовало о политической «неблагонадежности» студентов Московского университета.

Царское правительство все усиливало политический контроль за студентами. С этой именно целью в ноябре 1831 г. был назначен помощником попечителя Д. П. Голохвастов (1796—1849). Карцер,

511

исключение, солдатчина стали во времена Голохвастова распространенной мерой наказаний студентов. Герцен в «былом и думах» называет Голохвастова «верным слугой Николая».

Осенью 1832 г. перед инспекционной поездкой в Москву товарища министра народного просвещения С. С. Уварова, который должен был по указанию царя «обратить особое внимание на Московский университет», Голохвастов поспешил «освободить» университет от «неблагонадежных элементов». За год с небольшим (с 17 августа 1832 по 1 ноября 1833 г.) было исключено пятьдесят три студента, в том числе и Белинский, не считая тех, которым предложено было подать прошения об увольнении.

Герцен в «Былом и думах» запечатлел прежде всего «гражданскую нравственность» студентов; в воспоминаниях Гончарова, стоявшего в стороне от политической жизни студенчества, эта сторона жизни Московского университета нашла недостаточное отражение.

Гончаров рисовал студенчество далеким от общественных интересов: «Все было патриархально и просто: ходили в университет, как к источнику за водой, запасались знанием, кто как мог — и, кончив свои годы, расходились» (стр. 223). Беглое замечание Гончарова, что свободе науки все же ставились некоторые преграды из «страха, чтобы она не окрасилась в другую, то есть политическую краску» (стр. 196), показывает, что такой идиллической безмятежности и спокойствия в университетской атмосфере, такого «вечно ясного неба, без туч, без гроз и без внутренний потрясений» (стр. 203) в действительности не было. Это подтверждается далее и рассказом о деятельности Голохвастова, «подтягивавшего» университет.

Воспоминания эти не могли иметь такого широкого отклика среди читателей, как романы Гончарова, интерес их преимущественно биографический.

Именно в биографическом плане представляет интерес и место из черновой рукописи, не вошедшее в окончательный текст, в котором Гончаров несравненно подробнее, чем в своих автобиографиях 1858, 1867 и 1847 гг. (см. т. 8 наст. изд.), рассказывает о том, каков был круг его юношеского чтения:

«Потеряв из вида своих товарищей, словесников, я не переставал учиться, то есть читать, переводить, но более всего читать — и свою, и иностранные литературы. Я читал просто по страсти к чтению, не готовясь к какому-нибудь авторскому занятию, потому что не предвидел в себе писателя и не подозревал, как многочтение послужит для моего призвания.

512

Любовь к чтению родилась во мне в детстве, восьми-девяти лет от рода я перечитал всю маленькую, отчасти разрозненную библиотеку в деревне, где я начал учиться. За мной никто не следил, что я делаю в свободное от уроков время, а я любил забиваться в угол и читал все, что попадалось под руку.

В книжном шкафе был и Державин, и Жуковский, и Тасс в тяжелом переводе Москотильникова, и старые романы, между ними, например, Стерна и «Ключ к таинствам натуры», и богословские сочинения (это было у священника), и — к счастью — путешествия в Африку, в Сибирь и другие. Многого, например, из романов и «Ключа к таинствам натуры» я, конечно, не понимал. В школе я тоже перечитал всю классную библиотеку, продолжал чтение в университете и читаю до сих пор1.

Увлекаясь просто жаждою к чтению, я, конечно, не подозревал, как много оно послужит для моего будущего призвания».

Текст этот, за исключением первого абзаца, зачеркнут уже в рукописи.

Значительный интерес представляет также рассказ о посещении университета Пушкиным 27 сентября 1832 г. Здесь с большой силой проявляется глубочайшая любовь Гончарова к великому поэту. О своем увлечении поэзией Пушкина Гончаров пишет также в автобиографии 1858 г., в статьях и письмах (см. т. 8 наст. изд.). В дополнение к этому приведем воспоминания писателя о Пушкине, которыми он поделился в 1880 г. с А. Ф. Кони:

«Пушкина я увидал впервые в Москве, в церкви Никитского монастыря. Я только что начинал вчитываться в него и смотрел на него более с любопытством, чем с другим чувством. Чрез несколько лет, живя в Петербурге, я встретил его у Смирдина, книгопродавца. Он говорил с ним серьезно, не улыбаясь, с деловым видом. Лицо его матовое, суженное внизу, с русыми бакенами и обильными кудрями волос, врезалось в мою память и доказало мне впоследствии, как верно его изобразил Кипренский на известном портрете. Пушкин был в это время для молодежи все: все ее упования, сокровенные чувства, чистейшие побуждения, все гармонические струны души, вся поэзия мыслей и ощущений, — все сводилось к нему, все исходило от него… Я помню известие о его кончине. Я был маленьким чиновником-«переводчиком» при министерстве внутренних дел2.

513

Работы было немного, и я для себя, без всяких целей, писал, сочинял, переводил, изучал поэтов и эстетиков. Особенно меня интересовал Винкельман. Но над всем господствовал он. И в моей скромной чиновничьей комнате, на полочке, на первом месте, стояли его сочинения, где все было изучено, где всякая строчка была прочувствована, продумана… И вдруг пришли и сказали, что он убит, что его более нет… Это было в департаменте. Я вышел в коридор и горько-горько, не владея собою, отвернувшись к стенке и закрывая лицо руками, заплакал… Тоска ножом резала сердце, и слезы лились в то время, когда все еще не хотелось верить, что его уже нет, что Пушкина нет! Я не мог понять, чтобы тот, пред кем я склонял мысленно колени, лежал бездыханен. И я плакал горько и неутешно, как плачут по получении известия о смерти любимой женщины. Нет, это неверно — о смерти матери. Да! Матери… Через три дня появился портрет Пушкина с надписью: «Погас огонь на алтаре», но цензура и полиция поспешили его запретить и уничтожить (А. Ф. Кони, Иван Александрович Гончаров. Речь в заседании Академии наук 15 апреля 1912 г. «На жизненном пути», 1913, т. II, стр. 491—492).

К стр. 195. …на всей Москве, по словам Грибоедова, лежал особый отпечаток… — ср. слова Фамусова в 3 явлении II действия комедии А. С. Грибоедова. «Горе от ума».

К стр. 196. …на лекции налагалось иногда veto, как, например, на лекции Давыдова. — В 1826 г. Давыдов прочитал лишь вступительную лекцию по курсу философии. Правительство, напуганное событиями 14 декабря, распорядилось в 1826 г. вообще о закрытии кафедры философии.

К стр. 197. Корнелий Непот — римский историк (I до н. э.).

К стр. 200. …умное было начальство — спасибо ему. Тогда министром был С. С. Уваров… — Это сугубо односторонняя характеристика Уварова не дает правильного представления об идеологе официальной народности реакционере Уварове, оказенивавшем науку и насаждавшем не просвещение, а политическую «благонадежность».

К стр. 201. Это своего рода «наслаждение» […] нередко встречается в людях, начиная с гоголевского Петрушки… — См. вторую главу I тома «Мертвых душ» Н. В. Гоголя.

К стр. 202. Лермонтов […] С первого курса […] вышел и уехал в Петербург. — Уход Лермонтова из Московского университета в июне 1832 г. был вынужденным. В «Списке студентов словесного отделения

514

Московского университета за 1832 г.» против его фамилии стоит помета: «Уволен. — Consilium abeundi» (предложено уйти, что являлось более благовидной формой исключения (см. «Литературное наследство», № 56, стр. 420).

К стр. 203. Станкевич Н. В. (1813—1840) — просветитель-утопист, глава философского студенческого кружка, членом которого был студент университета Белинский. Станкевич не оставил трудов, однако его влияние на современников было очень велико.

Аксаков К. С. (1817—1860) — славянофил, поэт, публицист и критик, автор «Воспоминаний студентства 1832—1835 гг.».

Строев С. М. (1814—1840) — историк, ученик Каченовского, автор работы «О недостоверности русской древней истории и ложности мнения касательно древности русских летописей».

Бодянский О. М. (1808—1877) — славист, близкий славянофильскому направлению. С 1842 по 1863 г. занимал в Московском университете кафедру истории и литературы славянских народов.

Если же и бывали какие-нибудь истории […] то мы тогда ничего об этом не знали. — Гончаров имеет в виду арест в июне 1831 г. участников кружка Сунгурова, из которых 12 человек были приговорены военным судом к смертной казни, замененной затем каторгой и солдатчиной, начатое тогда же дело о Шанявском, обвинявшемся в желании бежать в Польшу «для присоединения к мятежникам», исключение в сентябре 1832 г. Белинского, следствие по делу Фадея Заблоцкого (позднее видного польского поэта) и его товарищей, начатое в июне 1833 г. и закончившееся четыре года спустя приговором к каторжным работам, замененным «главным государственным преступникам» солдатчиной, и т. п.

К стр. 204. Двигубский И. А. (1771—1839) — профессор естественной истории, доктор медицины. В Московском университете читал технологию, физику и ботанику. С 1826 по 1833 г. был ректором.

К стр. 205. …С. М. Голицын — попечитель Московского учебного округа, мало занимавшийся делами университета. Голицын председательствовал в следственной комиссии по делу Герцена и его товарищей (см. II часть «Былого и дум»).

…А. Н. Панин (1791—1850) — был назначен в 1830 г. чиновником особых поручений при князе С. М. Голицыне. По свидетельству современников, он был очень деспотичен и груб со студентами (Вистенгоф, Из моих воспоминаний, «Исторический вестник». 1884, май).

К стр. 206. Каченовский М. Т. (1755—1842) — писатель, критик и историк, создатель так называемой «скептической школы» в исторической

515

науке. Белинский сочувственно отзывался о Каченовском-историке, об его «умном скептицизме в деле русской истории» (В. Г. Белинский, Полн. собр. соч., т. XII, стр. 408). Однако крайности скептицизма Каченовского привели его к отрицанию целых исторических периодов, а также подлинности всех памятников древней письменности. Литературная деятельность Каченовского вызывала отрицательную оценку Белинского, указывавшего, что Каченовский «отстал от века, не понимает «современности» (Письма, 1914, т. I, стр. 314).

К стр. 206—207. «Как мог Карамзин […] допустить, чтобы могли быть в обращении кожаные клочки, не обеспеченные никакой гарантией!» — Карамзин в конце первого тома «Истории Государства Российского», отмечая необходимость денег для «торгового народа», писал о том, что в древней Руси «ценили сперва вещи не монетами, а шкурами зверей, куниц и белок: слово «куны» означало деньги. Скоро неудобность носить с собою целые шкуры для купли подала мысль заменить оные мордками и другими лоскутками куньими и бельими».

К стр. 208. Может быть, к этому раздражению много огня прибавлял и известный литературный антагонизм между ним и Пушкиным. — Каченовский отстаивал классицизм и выступал против новой романтической поэзии, сторонником которой был молодой Пушкин. Еще в 1818 г. Пушкин написал первую эпиграмму «На Каченовского». В 1820 г. в ответ на известную рецензию «Жителя Бутырской слободы» о поэме «Руслан и Людмила», опубликованную в журнале Каченовского «Вестник Европы», Пушкин написал ряд эпиграмм, большинство которых не появилось в печати и было известно только в устном распространении. «Хаврониос! Ругатель закоснелый» (1820), «Когда б писать ты начал сдуру» (1820), «Клеветник без дарованья» (1821), «Охотник до журнальной драки» (1824), «Как! Жив еще курилка журналист» (1825), «Словесность русская больна» (1825).

Обращение Каченовского в 1829 г. в цензуру «за защитой» от критики «Московского телеграфа» иронически изложено в статье Пушкина «Отрывок из литературной летописи», высоко оцененной Чернышевским (см. «Очерки гоголевского периода русской литературы»). Эпиграммы Пушкина, опубликованные в 1829 г.: «Журналами обиженный жестоко», «Литературное известие», «Там, где древний Кочерговский», «Как сатирой безымянной», также освещают факты литературной борьбы с Каченовским. «Злой паук» Каченовский является одним из экспонатов «Моего собрания насекомых» Пушкина (1829).

516

К стр. 209. …кто-то (едва ли не Писарев) горько упрекал профессоров, что его долго томили над упражнениями переводов… — Имеется в виду статья Писарева 1863 г. «Наша университетская наука».

К стр. 211. …профессор теории изящных искусств и археологии Н. И. Надеждин… — Широта научных интересов Надеждина (1804—1856), богатство материала привлекли слушателей. Несмотря на его идеалистические позиции, ряд вопросов эстетики решался им правильно и по-новому. Его лекции оказали большое влияние на Белинского, Станкевича, Герцена. С 1831 по 1836 г. Надеждин издавал журнал «Телескоп» с приложением «Молва», в которых сотрудничал Белинский. В 1836 г. журнал был закрыт за опубликование «Философического письма» Чаадаева, а издатель выслан. Чернышевский видел в Надеждине «одного из замечательных людей в истории нашей литературы», который «дал прочные основания нашей критике… и показал примеры, как прилагать эти принципы к суждению о поэтическом произведении» (Н. Г. Чернышевский, Полн. собр. соч., т. III, 1947, стр. 140, 163, 164).

Шевырев С. П. (1806—1864) — реакционный поэт, критик, историк литературы. Во второй половине 30-х годов Шевырев становится сторонником официальной народности, а затем и одним из основных сотрудников славянофильского «Москвитянина». О нем см. известный памфлет Белинского «Педант» (1842).

К стр. 213. Давыдов И. И. (1794—1863) — читал в Московском университете курсы латыни, философии, высшей математики и с 1831 г. русской словесности. Слушатели называли его курс «ничто о ничем, или теория красноречия». В 1847 г. был назначен директором Педагогического института. О нем см. памфлет Добролюбова «Партизан И. И. Давыдов во время Крымской войны» (Н. А. Добролюбов, Полн. собр. соч., т. III, 1936, стр. 5—12).

К стр. 214. Квинтилиан, Блэр, Баттё…Квинтилиан (35—95) — известный римский оратор, оставивший труды об ораторском искусстве. Блэр (1718—1800) — шотландский проповедник и профессор Эдинбургского университета, автор «Курса риторики и литературы» (1873). Баттё (1713—1780) — французский теоретик искусства.

К стр. 215. Погодин М. П. (1800—1875) — реакционный писатель, публицист и историк, в 40-х годах редактор журнала «Москвитянин». В Московском университете с 1830 г. занимал кафедру всеобщей, с 1835 г. — русской истории. В начале 30-х годов курс Погодина, опиравшегося на изучение конкретного исторического материала, вызвал известный интерес. Вскоре, однако, в лекциях Погодина, видевшего задачу отечественной истории в том, чтобы быть

517

«охранительницей и блюстительницей общественного спокойствия», в полной мере проявилась его реакционная идеология.

...одну из своих лекций […] назвал: «Перчатка Строеву и Каченовскому». — Основатель русской археологии М. П. Строев (1796—1876), настаивавший на критическом изучении источников, был прямым антагонистом Погодина.

К стр. 219. Хрии — термин школьной риторики, обозначавший определенную форму построения сочинения.

К стр. 220. …плюшкинский вопрос Чичикову: не служил ли он в военной службе? — см. «Мертвые души», т. I, глава VI.

К стр. 222. …история с Герценом и высылка его из Москвы… — В июле 1834 г. Герцен, Огарев и их друзья были арестованы. Поводом к аресту послужило пение антицаристской песни В. И. Соколовского «Русский император» на вечеринке, состоявшейся 24 июня, на которой ни Герцен, ни Огарев не присутствовали. После девяти месяцев тюремного заключения Герцен был отправлен в ссылку в Пермь под надзор местного начальства (см. II часть «Былого и дум»).



1 Это было писано в 60-х годах, с потерей глаза в 1882 г. я, к сожалению, должен был совсем оставить чтение. (Прим. Гончарова.)

2 Гончаров в это время был чиновником министерства внешней торговли (послужной список Гончарова, ЦГЛА).

 

купить мед справку в бассейн Академическая

Доска объявлений Баш на Баш