Поиск на сайте   |  Карта сайта   |   Главная > О творчестве > Монографии > Цейтлин А.Г. И.А. Гончаров. > Глава шестая
Официальный сайт Группы по подготовке Академического полного собрания сочинений и писем И. А. Гончарова Института русской литературы (Пушкинский Дом) Российской Академии наук
Напишите нам группа Гончарова
Официальный сайт Группы по подготовке Академического  полного собрания сочинений и писем И. А. Гончарова Института русской литературы (Пушкинский Дом) Российской Академии наук
Официальный сайт Группы по подготовке Академического полного собрания  сочинений и писем И. А. Гончарова Института русской литературы (Пушкинский Дом) Российской Академии наук


ВПЕРВЫЕ В СЕТИ!!! Все иллюстрации к роману "Обломов". Смотреть >>
Фрагменты телеспектакля ОБЫКНОВЕННАЯ ИСТОРИЯ Смотреть >>

Опубликован очерк "От Мыса Доброй Надежды до острова Явы" (Фрегат "Паллада").Читать далее >>


Опубликована книга "И.А.Гончаров в воспоминаниях современников". Л., 1969.Читать >>

Глава шестая

Цейтлин А.Г. И.А. Гончаров. Глава шестая

 

Глава шестая
«ОБРЫВ»

1

Успешно завершив в 1858 г. работу над романом «Обломов», Гончаров надеялся тотчас же взяться за реализацию другого своего заветного замысла. «Меня тут, — писал Гончаров из Мариенбада И.И. Льховскому 2 августа1857 г., — радует не столько надежда на новый успех, сколько мысль, что я сбуду с души бремя и с плеч обязанность и долг, который считаю за собой. Дай бог! Тогда года через два, если будет возможность, можно приехать вторично сюда, с художником подмышкой...»1.

Однако это намерение романиста не осуществилось. На пути Гончарова встали многочисленные препятствия, которые затормозили его работу над «Обрывом» и, главное, резко исказили ее направление. Из трех романов Гончарова ни один не писался так долго и так трудно, как «Обрыв». Это произошло потому, что идейный замысел романа претерпел с годами глубокое изменение, и первоначальные намерения романиста почти обратились в конце его работы в свою противоположность.

Мы помним, что «Обрыв» задуман был еще в 1849 г. в Симбирске, куда Гончаров «приехал повидаться с родственниками». «Тут толпой хлынули ко мне старые, знакомые лица, я увидел еще не отживший патриархальный быт, и вместе новые побеги, смесь молодого со старым» (СП, 152).

Первоначальный замысел «Обрыва» включал в себя в эту пору «толпу лиц, сцен, пейзажей» и прежде всего бабушку, которая «являлась во весь рост», а вслед за нею Веру и Райского (VIII, 221). Образы и отдельные эпизоды «Обрыва» теснились в воображении Гончарова и требовали «только сосредоточенности, уединения и покоя, чтобы отлиться в форму романа» (VIII, 221). Тогда же Гончаров развил свой первоначальный

216

план «Обрыва» в «обширную программу», заключавшую в себе «кучи листков, клочков, с заметками, очерками лиц, событий, картин, сцен и проч.» (НИ, 13). Эту программу Гончаров взял с собой на фрегат «Паллада» и, как он выражался в одном из своих писем к М.М. Стасюлевичу, ездил «далеко, чуть не на луну, с Райским, тогда еще молодым и действительно свежим»2. Гончаров не писал «Обрыва», находясь на борту русского военного корабля, — у него было много иных забот. По всей вероятности, он ограничивался обдумыванием деталей своей программы. В письме к другу от 20 августа1853 г. мы читаем: «Ах, Льховский, если я умру, растолкуйте, пожалуйста, другим, что я был за явление; Вы только и можете это сделать. Вам я завещаю мысль свою о художнике. Если не сумеете изобразить, расскажите, и будет прекрасно»3.

Возвратившись в феврале 1855 г. в Петербург, Гончаров приступил к осуществлению программы «Обрыва». Сомневаясь в своих силах, он «рассказывал все до подробности Боткину, Дудышкину, Дружинину и более всего одному, еще живому литератору» (конечно, Тургеневу. — А. Ц.) (VIII, 221), читая им «на выдержку отдельные главы» (VIII, 210). С окончанием работы над «Обломовым» дорога «Обрыву», казалось, была открыта. Однако писание шло крайне медленно, что в немалой степени объяснялось служебной загруженностью Гончарова. В его письме к старикам Майковым от 7 июля 1859 г. мы читаем: в писании «моем нет и едва ли будет толк: пишу, потому что пишется, но связи, единства, упорства в этом труде нет, и я не создаю, а как будто записываю лениво в памятную книжку, что вздумаю. Если этот труд и увидит свет, то не скоро, очень не скоро, а может быть и никогда. Не те лета, не та охота, жар и не то уменье!» 21 августа Гончаров повторял им же: «Что касается до моего произведения, которое вы ожидаете с лестным для меня нетерпением и на которое делаете спекуляции, то, увы! Его нет и не будет: акт вступления в старость и совершается с адской быстротой, и за границей довершился окончательно. Сердце давно замолчало, воображение тоже умолкает и перо едва-едва служит, чтоб написать дружеское письмо. Куда девалась охота, юркость к письму — бог знает! Только писанье стало противно, скучно, и я упрямо молчу. А уж если молчу здесь на свободе, то дома, при недосуге и заботах, и подавно замолчу»4.

Было бы ошибкой принимать все эти признания Гончарова друзьям буквально. В 1859-1860 гг. он начал уже публикацию отдельных отрывков из вполне готовой первой части. В «Современнике» (1860, № 2) появился отрывок «Софья Николаевна Беловодова», в «Отечественных записках» (1861, № 1) — отрывок «Бабушка»5 и «Портрет» (1861, № 2). Кроме этих

217

двух журналов, Гончаров вел переговоры с «Русским вестником», редактору которого в 1860 г. писал: «Ни в тот день, когда Вы меня посетили, ни на другой, я по болезни не мог просмотреть моих рукописей и потому не доставил их в день Вашего отъезда. Вчера только я просмотрел их; один отрывок, который составляет заключение эпизода Беловодовой и который я и хотел показать Вам, едва ли годится, как Вы и предвидели, к напечатанию, кроме “Современника”, где были помещены предыдущие, потому что имеет тесную связь с ними. Что касается до другого эпизода, о котором Вы мне напомнили, то и в нем, вследствие того, что прибавилось к роману за границей и нынешним летом, должно произойти столько переделок и сокращений, что пускать его в печать в нынешнем виде не могу, потому что при общей обработке целого он вышел бы совсем другой, а какой именно вышел бы он, — я еще и сам это ясно не вижу, потому что роман далек до конца»6. Это неопубликованное письмо к М.Н. Каткову свидетельствует о факте напряженной работы Гончарова над «Обрывом» в 1859-1860 гг., а также о том, что роман этот был тогда еще «далек до конца». Как мы увидим далее, к началу 60-х годов Гончаров вчерне завершил первые три части «Обрыва», то-есть довел повествование до рассказа о знакомстве Веры с Волоховым. В таком виде работа над романом оставалась до 1866 г., то-есть в течение еще пяти слишком лет!

Что же мешало Гончарову закончить «Обрыв»? Для того, чтобы ответить на этот вопрос, нам нужно обратиться к жизни Гончарова в эти годы, к его служебной деятельности. Она сильно повлияла на Гончарова, повлекла за собой изменение его общественно-политических взглядов и резко ослабила его творческую продуктивность.

В 1856 г. Гончаров сделался цензором русской литературы, «с тремя тысячами рублей жалованья и с 10 000 хлопот», как он, иронизируя над собой, писал в декабре 1855 г. Е.В. Толстой7. С крушением политического режима Николая I и почти для всех ясной необходимостью нововведений, решено было изменить в сторону смягчения и цензурную политику. В дневнике А.В. Никитенко от 3 апреля 1855 г. мы читаем: «Если улучшать цензуру, то необходимо и отставить нынешних цензоров, по совершенной их неспособности, и заменить их лучшими людьми»8. Невидимому, от Никитенко ждали рекомендаций новых кандидатур цензоров, и он назвал в числе их Гончарова. 24 ноября 1855 г. Никитенко записывает: «Мне удалось, наконец, провести Гончарова в цензора. К первому января сменяют трех цензоров, наиболее нелепых. Гончаров заменит одного из них, конечно, с тем, чтобы не быть похожим на него. Он умен, с большим тактом, будет честным и хорошим цензором.

218

А с другой стороны, это и его спасает от канцеляризма, в котором он погибает»9.

Не все друзья Гончарова, однако, сочувствовали этому его новому служебному шагу. Близкий к Гончарову в 1855-1856 гг.10 и вполне «благонамеренный» по своим политическим воззрениям, А.В. Дружинин записал 2 декабря 1855 г. в своем еще не изданном дневнике: «Слышал, что по цензуре большие преобразования и что Гончаров поступает в цензора. Одному из первых русских писателей не следовало бы брать должность такого рода. Я не считаю ее позорною, но, во-первых, она отбивает время у литератора, во-вторых, не нравится общественному мнению, а в-третьих... в-третьих то, что писателю не следует быть цензором»11.

Надежды А.В. Никитенко на то, что Гончаров в новой должности избавится от «канцеляризма», не осуществились: служебных дел у Гончарова оказалось теперь несравненно больше, чем до вступления в цензуру. В неопубликованном письме к А.Н. Майкову от 30 ноября 1857 г. Гончаров сообщал: «Я обложен корректурами, как подушками, Отечественные записки, Северная пчела etc, etc, а ведь мы, цензора, всегда живем под таким дамокловым мечом»12.

Покуда цензура была относительно мягкой к прогрессивной литературе (а в 1856 г. она была такой), и Гончарову удавалось вести себя либерально. В эту «медовую» пору правительственной игры в либерализм Гончаров сделал немало важного для русской литературы. Он добился разрешения на новое издание «Записок охотника» Тургенева, на второе издание стихотворений Некрасова; при его содействии было дано разрешение на опубликование романа Достоевского «Село Степанчиково и его обитатели»13, романа Писемского «Тысяча душ», который он пропустил «с очень маленькими помарками», получив за то «замечание» по службе. По этому поводу Писемский писал Гончарову: «Вы знаете, как я высоко всегда ценил Ваши литературные мнения и как часто и много пользовался Вашими эстетическими советами и замечаниями. Но помимо этого Вы были для меня спаситель и хранитель цензурный: Вы пропустили 4-ю часть «Тысячи душ» и получили за то выговор. Вы «Горькой судьбине» дали возможность увидеть свет божий в том виде, в каком она написана. Все это я буду до конца моих дней помнить»14.

Однако этому цензурному либерализму Гончарова был положен предел: в министерстве народного просвещения быстро развивались тенденции охранительного порядка. «Министр прочитал записку о необходимости действовать по цензуре в смягчительном духе, — пишет А.В. Никитенко в своем дневнике 18 января 1858 г. — Записку эту писал князь Вяземский

219

с помощью Гончарова. Против Норова восстал враг мысли всякого гражданственного, умственного и нравственного самоусовершенствования, граф Панин. Бедный Норов начал, было, защищать дело просвещения и литературы, но защита его, говорят, вышла хуже нападок. Панин, разумеется, восторжествовал, и цензуре велено быть строже»15.

По мере образования в России революционной ситуации охранительные тенденции в министерстве просвещения усиливались. Осенью 1859 г. Добролюбов с полным основанием говорил в своих письмах к друзьям о «свирепствующей цензуре», «страшной перетурке» и о «крутом повороте» цензуры «ко времени докрымскому»16.

Судя по отзывам ряда литераторов, Гончаров как цензор плыл по течению: приспособляясь к требованиям обстановки. Некрасов летом 1857 г. писал Тургеневу об усилении цензуры, которая начала даже «несколько поворачивать вспять. Уже задерживаются статьи — за мрачное впечатление и т. п., то-есть произвол личности опять входит в свои права. Про Гончарова какие гадости я узнал!»17. Е. Колбасин отмечает, что Гончаров «трусоват сильно». «Я, — пишет он Тургеневу, — сам слышал, как Гончаров с бешенством бранил фон-Крузе: этот сумасшедший, дескать, наделает много бед русской литературе... Надо вообще надеяться, что японский путешественник с успехом заменит Елагина»18.

Гончаров, несомненно, знал об этих отзывах литераторов и порою болезненно на них реагировал. Особенно в этом отношении характерно его неопубликованное письмо к П.В. Анненкову от 8 декабря 1858 г. «Третьего дня, за ужином у Писемского, по совершенном уже окончании спора о Фрейганге Вы сделали общую характеристику цензора: “Цензор, это человек, который позволяет себе самоволие, самоуправство и т. д.”, словом — не польстили. Все это сказано было желчно, с озлоблением и было замечено всего более конечно мною, потом другими, да чуть ли и не самими Вами, как мне казалось, т. е. впечатление произвела не столько сама выходка против цензора, сколько то, что она сделана была в присутствии цензора. В другой раз, с месяц тому назад, Вы пошутили за обедом у Некрасова уже прямо надо мной, что было также замечено другими. Я не сомневаюсь, любезнейший Павел Васильевич, что в первом случае Вы не хотели сделать мне что-нибудь неприятное и сказанных слов, конечно, ко мне не относили и что, во втором случае, у Некрасова неосторожное слово тоже сказано было в виде приятельской шутки. Но и в тот, и в этот раз, особенно у Писемского, были совершенно посторонние нам обоим люди, которые... о нежелании Вашем сказать мне что-нибудь грубое и резкое не знают и, следовательно, могут принять

220

факт, как они его видели, как он случился, т. е. что ругают наповал звание цензора, в присутствии цензора, а последний молчит, как будто заслуживает того. Если б даже последнее было справедливо, то и в таком случае я убежден, Вы, не имея лично повода, наконец из приязни и по многим другим причинам, не взяли бы на себя право доказывать мне это, почти публично и притом так резко, как не принято говорить в глаза. По всему этому я уверен, Вам ничего не стоит исполнить дружескую просьбу: в случае, если о подобном предмете зайдет речь не в кругу общих наших коротких приятелей, а при посторонних людях, обратить внимание на то, что последние, не зная наших взаимных с вами отношений, могут резкий отзыв считать направленным на мой счет и что это ставит меня в затруднительное положение»19.

1858 год вообще был чрезвычайно труден для Гончарова: «предмет негодования либералов и сам цензор либерал-ренегат»20, он был осмеян Н.Ф. Щербиной в «Молитве современных русских писателей» :

О, ты, кто принял имя слова!
Мы просим Твоего покрова:
Избави нас от похвалы
Позорной «Северной Пчелы»
И от цензуры Гончарова.21

Наконец, в номере «Колокола» от 1 декабря 1857 г. Герцен написал чрезвычайно язвительный фельетон под заглавием «Необыкновенная история о цензоре Гон-ча-ро из Ши-пан-ху», в котором, имея в виду поездку Гончарова вокруг света, изображал его мастером «китайски-японского цензурного членовредительства». Гончаров отнесся к этому фельетону спокойно, он почти сознавал его закономерность: «Хотя в лондонском издании, как слышал, меня царапают... но я этим не смущаюсь, ибо знаю, что если б я написал чорт знает что — и тогда бы пощады мне никакой не было за одно только мое звание и должность»22. Эти строки письма А.А. Краевскому датированы 7 июня 1859 г. Прошло еще полгода, и Гончаров просит Петербургский цензурный комитет об увольнении его от службы. 1 февраля 1860 г. он был, согласно прошению, уволен в отставку.

Так закончился первый этап цензорской деятельности Гончарова. Он вышел в отставку, намереваясь целиком посвятить себя окончанию своего романа. Политическая обстановка в стране была в эту пору очень напряженной. То здесь, то там возникали волнения крестьян, ждавших своего освобождения. «В 1858 г. III Отделением было зарегистрировано 86 волнений, в 1859г. — 90, в 1860 г. — 108. Классовая борьба между крестьянами

221

и помещиками в годы революционной ситуации достигла большой остроты. Недаром Ф.И. Тютчев писал в 1858 г. по поводу положения в деревне: «Теперь уже под ногами не прежняя твердая и непоколебимая почва... в одно прекрасное утро можно проснуться на оторванной от берега льдине»23.

Создание в России революционной ситуации отмечал в январе 1859 г. К. Маркс. Он считал вероятным массовое восстание крестьян, которое может явиться «поворотным пунктом в истории России»24. Обстановку в стране подробно обосновал впоследствии В.И. Ленин. «Правда, — отмечал Ленин в 1901 г., — на наш современный взгляд кажется странным говорить о революционной “партии” и ее натиске в начале 60-х годов. Сорокалетний исторический опыт сильно повысил нашу требовательность насчет того, чт? можно назвать революционным движением и революционным натиском. Но не надо забывать, что в то время, после тридцатилетия николаевского режима, никто не мог еще предвидеть дальнейшего хода событий, никто не мог определить действительной силы сопротивления у правительства, действительной силы народного возмущения. Оживление демократического движения в Европе, польское брожение, недовольство в Финляндии, требование политических реформ всей печатью и всем дворянством, распространение по всей России “Колокола”, могучая проповедь Чернышевского, умевшего и подцензурными статьями воспитывать настоящих революционеров, появление прокламаций, возбуждение крестьян, которых “очень часто” приходилось с помощью военной силы и с пролитием крови заставлять принять “Положение”, обдирающее их как липку, коллективные отказы дворян — мировых посредников применять такое “Положение”, студенческие беспорядки — при таких условиях самый осторожный и трезвый политик должен был бы признать революционный взрыв весьма возможным и крестьянское восстание — опасностью вполне серьезной»25.

Однако революционного взрыва не произошло: «...народ, сотни лет бывший в рабстве у помещиков, не в состоянии был подняться на широкую, открытую, сознательную борьбу за свободу»26. Крестьянские волнения, не освещенные политическим сознанием, были подавлены, крестьянство — освобождено «сверху» руками помещиков и в интересах помещиков. Реформа1861 г. представляла собой попытку починить крепостническое здание; она сохраняла крепостническое хозяйство, давала отсрочку барщине. По крылатому выражению Ленина, эта реформа была освобождением русских крестьян «от земли».

Русские либералы 60-х годов в своей массе были как нельзя более удовлетворены этой реформой. Боясь «движения масс

222

и последовательной демократии более, чем реакции»27, русские либералы сделались ярыми защитниками послереформенного строя. Либерально настроенный Никитенко страшится надвигающейся политической бури. Он рассматривает ее как «процесс перерождения народа» и сомневается — «в нашей национальной способности самим устраивать свою судьбу»28. «Подлый либерал» Кавелин одобряет в 1862 г. арест Чернышевского как законное средство русского правительства защитить себя29. Под непосредственным впечатлением манифеста об освобождении крестьян Анненков признается Тургеневу: «Я никогда не чувствовал такой преданности царю, как в эту минуту». Эти люди готовы одобрить (или уже одобряют) правительственные репрессии, они готовы стать на сторону «усмирителей, палачей, вешателей Александра II»30. Этот процесс злокачественного перерождения русского либерализма 60-х годов отметил «Колокол», писавший: «Да! удивили нас наши либералы. О, Николай Павлович, как он ошибался... тесня их за либеральные... о, ужас! даже революционные стремления и тенденции. Он, невинный, вовсе не догадывался, что весь наш либерализм дальше острых и резких слов, дальше шумной беседы никуда не шел... Инстинктивно, по чувству самосохранения стали мы на сторону так называемого правительства...»31.

Из русских писателей эти позиции с особой энергией защищал Тургенев. По исчерпывающей характеристике Ленина, Тургенева в конце 50-х годов «тянуло к умеренной монархической и дворянской конституции» и ему «претил мужицкий демократизм Добролюбова и Чернышевского»32. Именно поэтому Тургенев в полемике с Герценом осенью 1862 г. будет защищать правительственное «Положение» о проведении крестьянской реформы: «Так ли, сяк ли... но земля приняла “Положение”, скажу более: она в весьма скором времени сольет свое понятие о свободе с понятием о “Положении” и будет видеть в его врагах — своих врагов»33.

Гончаров на все эти темы высказывался мало и неохотно. Тем не менее не приходится сомневаться в том, что во взглядах на русскую действительность он был полностью солидарен с либералами. Как Тургенев и Анненков, он считал 19 февраля 1861 г. началом новой эпохи в развитии России; как Никитенко и Кавелин, страшился он революционной бури. В дневнике Никитенко содержатся любопытные свидетельства того, что Гончаров допускал колебания по отдельным вопросам текущей политики. В октябре 1861 г. он пенял Никитенко по поводу того, что тот «не одобрял подвигов студентов» — в петербургском университете в то время происходили волнения. Никитенко рассказывает: «А вы их одобряете? — спросил я его... Он замялся». Однако двух недель было достаточно для того, чтобы Гончаров

223

начал судить о происходивших событиях «не как студент», а как «зрелый человек»34.

Гончаров был в числе тех, кто стал на сторону правительства Александра II, и правительство не замедлило оценить его поведение. Отставка, в которую он вышел в феврале 1860 г., продолжалась недолго. С января 1862 г. министерство внутренних дел начало выпускать официальную газету «Северная почта», которая должна была, по мысли А.В. Никитенко, «быть соединением лучших правительственных идей с идеями разумного прогресса, которые правительству предстоит не только признать, но и выполнить»35. Однако министр внутренних дел меньше всего думал о «прогрессе», хотя бы и «разумном», и обнаружившему это редактору пришлось вскоре удалиться из «Северной почты», предложив вместо себя Гончарова.

Гончаров был редактором этой газеты с июля 1862 г. по февраль 1863 г. Работа эта не принесла Гончарову никаких успехов: Валуев был недоволен его нерешительностью, читатели (и в числе их Никитенко) тем, что у газеты нет своей индивидуальности. Дошедшие до нас и еще не опубликованные письма Гончарова к его ближайшим помощникам по газете ярко рисуют боязливость главного редактора. Ему пришлось улаживать при помощи министра «беспрерывные претензии» редакторов отделов и предупреждать происходившие оттого «неприятные объяснения и столкновения», опасаться «не вышло бы чего» с напечатанием тех или иных корреспонденции36. «Ну, право же, главный редактор официальной газеты сильно смахивает на каторжника», — говорил себе Никитенко в пору своего редакторства, и именно таким «каторжником пера», отвечающим «за каждую букву, за каждую запятую»37, и был в течение своего почти годичного редакторства Гончаров.

Сложив с себя это бремя, Гончаров 21 июля 1863 г. был назначен членом Совета по делам книгопечатания, а в апреле 1865 г. — членом Главного управления по делам печати. В сущности Гончаров вновь сделался цензором, с той лишь разницей, что теперь он уже не проявлял никаких либеральных тенденций и каждое его решение влекло за собой более тяжелые последствия для прогрессивной русской литературы, чем раньше. Никитенко предвидел, что «литературу нашу... ожидает лютая судьба. Валуев достиг своей власти. Он забрал ее в свои руки и сделался полным ее властелином. Худшего господина она не могла получить... Цензора нет. Но взамен его над головами писателей и редакторов повешен дамоклов меч в виде двух предостережений и третьего, за которым следует приостановка издания. Меч этот находится в руке министра: он опускает его, когда ему заблагорассудится, и даже не обязан мотивировать свой поступок. Итак, это чистейший произвол...»38.

224

В такой обстановке предстояло действовать Гончарову. А.Ф. Кони, несомненно, идеализировал его, утверждая, будто «обнародованные в последнее время доклады» Гончарова в Главном управлении показывают, «с какой настойчивой убедительностью и искусством приходилось ему оберегать литературную ниву от того, чтобы она не превратилась в поле, усеянное мертвыми костями»39. Деятельность Гончарова в Главном управлении по делам печати свидетельствует совсем о противоположном — о неоднократных фактах преследования им, как цензором, прогрессивных явлений русской литературы.

В самом деле, уже 2 августа1863 г., то-есть всего лишь через 2 недели после своего назначения членом Совета по делам книгопечатания, Гончаров делает значительные купюры в рукописи военного историка Лебедева о братьях Никите и Петре Паниных40. В отзыве о рукописи «Пища и ее значение» Гончаров усмотрел такие «крайние воззрения», которые «оказываются несостоятельными перед строгой наукой и падают от прикосновения критического анализа, как это уже случилось в иностранных литературах со многими теориями, между прочим, коммунизма и другими»41. Он пишет отзыв о журнале «Современник», якобы прибегавшем к «крайностям отрицания в науке и жизни»42. Он откровенно радуется приостановлению выхода в свет «Русского слова» : «его, голубчика, закрыли на пять месяцев — и все этим довольны, даже большая часть нигилистов. В декабрьской книжке (1865 г. — А. Ц.) оно договорилось до геркулесовых столбов. Стало защищать воров и мошенников, на которых смотрит, как на продукт испорченного социального и экономического порядка. Потом вдруг вздумало разбирать “Кто виноват?” с сочувствием к Герцену, потом перевели роман Эркмана-Шатриана “Пролетарий”, где героев революции ставят выше римлян, и вся книга такая»43. Эти слова из письма к Тургеневу едва ли нуждаются в комментариях.

Правда, чем выше Гончаров поднимался по лестнице служебной карьеры, тем тошнее ему становилось жить в этой глубоко ничтожной и реакционной среде карьеристов и интриганов. 27 октября 1865 г. А.В. Никитенко записал в своем дневнике: «Был у Гончарова, с которым давно не виделся. Он сильно жалуется на беспорядок и великие неудобства нынешнего Совета по делам печати. Председательствующий Щербинин, человек ничтожный, силится всем заправлять, а действительный заправитель всего Ф. (Фукс. — А. Ц.), агент и соглядатай Валуева»44. И еще более определительно в декабре 1865 г.: «Вечер просидел у меня Гончаров. Он с крайним огорчением говорил о своем невыносимом положении в Совете по делам печати. Министр смотрит на вопросы мысли и печати

225

как полицейский чиновник; председатель Совета Щербинин есть ничтожнейшее существо, готовое подчиниться всякому чужому влиянию, кроме честного и умного, а всему дает направление Фукс и делопроизводитель. Они доносят Валуеву о словах и мнениях членов и располагают его к известным решениям, настраивая его в то же время против лиц, которые им почему-нибудь не угодны. Выходит, что дело цензуры, пожалуй, никогда еще не было в таких дурных, т. е. невежественных и враждебных мысли руках»45.

Все это было, однако, частностями. Гончаров в самом деле прескверно чувствовал себя в Совете по делам печати, однако он не ушел оттуда в эту пору злейших репрессий против литературы. Когда в 1866 г. Валуев оказал сильнейшее давление на Совет с целью закрытия одной газеты, только Ф.И. Тютчев, председатель Комитета иностранной цензуры, возвысил голос протеста. Объявив, «что он ни с требованием министра, ни с решением Совета согласиться не может, Ф.И. Тютчев встал и вышел из заседания, потряхивая своей беловолосой головой, и, вернувшись домой, написал и послал Валуеву свою отставку. Заседавший тут же писатель И.А. Гончаров встал и, подойдя к Тютчеву, пожал ему с волнением руку и сказал: “Федор Иванович, преклоняюсь пред вашей благородной решимостью и вполне вам сочувствую, но для меня служба — насущный хлеб старика”»46.

Только в конце следующего года Гончаров смог, наконец, порвать связь с этими душителями свободной русской мысли. 29 декабря 1867 г. он был уволен от службы согласно прошению с назначением пенсии. Пока же этой отставки не произошло, Гончаров продолжал — по долгу службы и для того, чтобы не потерять свой «насущный хлеб» — бороться с передовой литературой. Через руки Гончарова проходили и исторические сочинения, и беллетристика, и философские исследования, и журналы, и газеты, деятельность которых он оценивал в своих служебных записках. Зарабатывая этот. горький «хлеб», Гончаров в то же самое время не за страх, а за совесть боролся с «нигилизмом» как со «злом», которое «кроется в незначительном круге самой юной, незрелой и неразвитой молодежи, ослепленной и сбитой с толку некоторыми дерзкими и злонамеренными агитаторами, ныне удалившимися или удаленными мерами правительства с поприща деятельности»47. В своем отзыве о статье Д.И. Писарева «Новый тип» Гончаров назвал ее «поразительным образцом крайнего злоупотребления ума и дарования»48. За эту статью, по его предложению, журналу «Русское слово» было объявлено первое предостержение. В статье Писарева «Исторические идеи Огюста Конта» Гончаров вскоре обнаружил «явное отрицание святости происхождения

226

и значения христианской религии»49. «Русское слово» получило второе предостережение, что вызвало протест со стороны даже такого умеренно настроенного бюрократа, как Никитенко, записавшего в своем дневнике: «Это уже придирка. Мы, значит, поворачиваем назад к прежнему архицензурному времени»50.

Возможно, что Никитенко сообщил Гончарову свое мнение в личной беседе. Однако Гончарова не смутило такое суждение друга. В составленном им вскоре отчете об общем направлении «Русского слова» Гончаров резко критиковал усвоенные этим журналом «жалкие и несостоятельные доктрины материализма, социализма и коммунизма». Одну из причин нигилизма «Русского слова» цензор усматривал в пропаганде «как своих доморощенных агитаторов, начиная с Герцена и его заграничных изданий, так и польских эмиссаров и ссыльных, разносивших по России, вместе с пожарами, и пропаганду гибельных начал»51. Эти взгляды Гончарова и самая его фразеология почти ничем не отличались от того, что думали и говорили в лагере реакции 60-х годов.

2

Легко понять, как это резкое изменение общественно-политических позиций Гончарова должно было отразиться на его работе над «Обрывом». Замысел этого романа, создавшийся у Гончарова в 1849 г., отличался безусловной прогрессивностью. «У меня — рассказывал Гончаров в 1869 г. Е.П. Майковой, — первоначальная мысль была та, что Вера, увлеченная героем, следует после, на его призыв, за ним, бросив все свое гнездо, и с девушкой пробирается через всю Сибирь. Но это уже бывало сто раз, — и меня поглотил другой вопрос, который и поставлен мною в 5-й части. Это анализ так называемого “падения”» (СП, 258).

Приведенное здесь признание обладает величайшей ценностью. Гончаровский замысел явным образом связан с эпохой 40-х годов. Это следует, в частности, и из того, что романист сообщает его Е.П. Майковой, которая «усердно и радушно» переписывала Гончарову, «лет десять тому назад», программу «Обрыва», когда она была готова у романиста «до самого конца» (СП, 256). Очевидно, что «сибирский» вариант развития образа Веры фигурировал у Гончарова раньше конца 50-х годов — иначе нечего было бы о нем сообщать теперь Майковой. Этот замысел «Обрыва», будь он тогда же осуществлен Гончаровым, представлял бы, конечно, громадный интерес для передовых русских читателей. «Вначале автор представлял Веру умной, смелой, свободной, решительной, не примиряющейся со старыми

227

понятиями, шагнувшей значительно дальше Ольги из «Обломова» и знаменующей собою новую, более высокую ступень в женской эмансипации. Уже один тот факт, что Вера поехала бы в Сибирь за политическим изгнанником, показал бы, как далеко она ушла по сравнению с другими женскими образами, известными в художественной литературе»52. В начале 50-х годов не были еще созданы образы Катерины из «Грозы», Елены из «Накануне», Трубецкой и Волконской из «Русских женщин»; гончаровская Вера предвосхитила бы собою все эти героические образы русской литературы. Чрезвычайно существенен и факт создания Гончаровым образа ссыльного, той фигуры, которая была в первоначальном плане на месте Волохова (СП, 105). Как этот человек очутился в Сибири, мы можем только предполагать. Вероятнее всего, его отправили туда из города, описанного в «Обрыве», за пропаганду среди местного населения53. Не только Вера, но, конечно, и этот предшественник Волохова должен был отличаться идейной непримиримостью.

Летом 1859 г. писатель выехал за границу вместе с Майковыми, которые жили не так далеко от него и с которыми он частично путешествовал (может быть, именно тогда или незадолго до этого Е.П. Майкова и переписала для Гончарова программу романа). 20 мая 1859 г. Гончаров сообщал Льховскому: «Еду и беру программу романа, но надежды писать у меня мало, потому что герой труден и необдуман и притом надо начинать»54. Однако четырехмесячное пребывание на заграничном курорте не принесло больших плодов: леченье мешало писанью романа, и наоборот: «Начал было от скуки марать бумагу, да ужасно повредил леченью постоянным сиденьем: сделались приливы и вода перестала действовать, так что я принужден был литературные затеи бросить. Конечно, к ним уже никогда не возвращусь, ибо служба и литература между собою не уживаются»55.

Однако Гончаров вскоре принял иное решение и бросил не писание романа, а службу цензора. Выйдя в начале 1860 г. в отставку, Гончаров летом этого же года снова оказался в Мариенбаде, где на этот раз испытал мощный прилив творческих сил. «...вчерашнее утро, — писал он 3 июня 1860 г. С.А. Никитенко, — принадлежит к лучшим утрам моей жизни. Я чувствовал бодрость, молодость, свежесть, был в таком необыкновенном настроении, чувствовал такой прилив производительной силы, такую страсть выразиться, какой не чувствовал с 57 года. Разумеется, это не пропало даром для будущего (если только будет) романа: он весь развернулся передо мной часа на два готовый, и я увидел там много такого, чего мне и не грезилось никогда. Для меня только теперь понятна стало значение второго героя, любовника Веры. К нему вдруг приросла целая половина, и фигура выходит живая, яркая

228

и популярная. Явилось еще тоже живое лицо; все прочие фигуры прошли передо мною в этом двухчасовом поэтическом сне, точно на смотру, все они — чисто народные, со всеми чертами, красками, с плотью и кровью славянскими. Нет намеков, загадок, тумана, как в фигуре, например, Штольца, о котором не знаешь, откуда и зачем он. Конечно, все это дело не одного лета, даже не одного года, но если сон в руку, то я могу и потерпеть, лишь бы стало меня. Это удивительное, благотворное утро!»56.

Этот «прилив производительной силы» был, однако, непродолжительным: за просветом «опять последовали потемки». Гончаров вновь начал писать по инерции, наслаждаясь «своей способностью петь» и не очень вдумываясь в «смысл, связь, цель» рисовки. Образы, задуманные много лет тому назад, становятся для него теперь неясными, почти загадочными. 6 августа1860 г. Гончаров писал С.А. Никитенко: «...роман не пишется. Я набросал было маленькую главу о Марфиньке и даже был доволен ею, а потом увидел, что это вздор, что к Маркушке и приступить не умею, не зная, что из него должно выйти, да и самого героя не поймал нисколько за хвост, что, наконец, все это требует зрелой обдуманности и неторопливости»57. И самый образ героя будущего романа, Райского, Гончарову «все еще не ясен», он все еще не знает, «чт? он такое». «...иногда, — признается Гончаров С.А. Никитенко в том же письме, — меня берет отчаяние, что я не справлюсь с героем, что я взял на себя непреодолимую задачу, и мне хочется бросить все и отстать...»58.

Итак, 1860 год не принес с собой окончания «Обрыва». Старый замысел к этой поре уже существенным образом изменился, прежние фигуры заволоклись туманом. Причины этой деформации заключались прежде всего в том, что русская действительность именно в эти годы быстро и бурно изменялась. В 1860 году, который был последним предреформенным годом, продолжалось размежевание либералов и демократов. Именно в этом году ушел из «Современника» Тургенев; тогда же прекратилось печатание в нем произведений самого Гончарова. Вместе с изменением в самой действительности изменялось и отношение к ней Гончарова. Романист понимал необходимость более тесной связи образов с эпохой и делал шаги к установлению этой связи, но далеко не всегда эти попытки оказывались успешными.

В этом смысле как нельзя более характерна запись, сделанная А.В. Никитенко в его дневнике 16 сентября 1860 г: «...Гончаров читал мне новую, написанную им в Дрездене главу своего романа. Места, мне прочитанные до сих пор, очень хороши. Главная черта его таланта — это искусная тушевка,

229

уменье оттенять верно каждую подробность, давать ей значение, соответственное характеру всей картины. Притом у него особенная мягкость кисти, и язык легкий, гибкий. В новой, сегодня читанной главе, начинает развертываться характер Веры. На этот раз я остался не безусловно доволен. Мне показалось, что характер этот создан на воздухе, где-то в другой атмосфере и принесен на свет сюда к нам, а не выдвинут здесь же из нашей почвы, на которой мы живем и движемся. Между тем на него потрачено много изящного. Он блестящ и ярок. Я тут же поделился с автором моим мнением и сомнением»59.

Мы не можем с полной определенностью сказать, какую именно главу «Обрыва» имел здесь в виду Никитенко. Повидимому, это была одна из тех глав второй части, где образ Веры действительно «начинает развертываться». Это или 16 глава, в которой Райский с Верой знакомятся, или 21 глава, в которой Райский так неудачно пытается «развивать» Веру, подвергаясь с ее стороны решительной контратаке: «Он изумился смелости, независимости мысли, желания и этой свободе речи. Перед ним была не девочка, прячущаяся от него от робости, как казалось ему, от страха за свое самолюбие при неравной встрече умов, понятий, образований. Это новое лицо, новая Вера!» (IV, 444). Именно в этой главе Вера решительно заявила: «Если я не буду чувствовать себя свободной здесь, то как я ни люблю этот уголок... но тогда... уеду отсюда. — Куда? спросил он испугавшись. — Божий мир велик. До свидания, cousin» (IV, 450).

Никитенко должен был смутиться и от этого решительного тона, и от того, что Вера высказывала в поединке с Райским передовые для своего времени идеи женской свободы. Образ этот казался ему созданным «где-то в другой атмосфере», и это, конечно, было так. Гончаров достиг здесь, пожалуй, наивысшей точки в раскрытии свободолюбивых сторон характера своей героини. Если бы роман и далее писался в этом ключе, Вера, вне всякого сомнения, должна была бежать из родного дома.

Гончаров и сам сознавал, разумеется, присутствие в «Обрыве» какой-то «другой атмосферы», обязывавшее его перестроить прежний замысел романа. Однако перестройка эта пошла в совершенно ином направлении. Мы уже видели, что именно в 1861-1862 гг. все более резко обозначается процесс идеологического поправения Гончарова. Прежний замысел в эту пору окончательно устаревает. Романист отказывается продолжать творить в бурной обстановке этих лет, в обстановке наметившейся революционной ситуации в стране: его муза робка и жаждет тишины, без которой для нее невозможно внимательное обдумывание. «“Пиши”, твердят, когда нельзя писать, когда на носу бури и пожары, от которых искусство робко прячется,

230

когда надо писать грязью или вовсе не писать; “пиши”, твердят, когда все опротивело, на душе стоят слезы, когда чувствуешь, что пережил годы писания, как пережил годы страстей, и завял»60. Гончаров заявляет, что больше ничего не будет писать, кроме докладов и служебных записок. И он в самом деле обращается к ним, оставив «Обрыв» на ряд лет.

Лишь летом 1865 г. он начинает вновь «писать или, лучше сказать, царапать»61. Сколько событий произошло за это время в России! Революционно-демократическое движение 60-х годов завершает высший этап своего развития. Уже нет Добролюбова, томится на каторге Чернышевский, доживает последний год своего существования некрасовский «Современник». Оглядываясь на пройденные годы, Гончаров со всей отчетливостью сознает, что жизнь требует от его романа продолжения, может быть более пространного, чем то, что уже было написано раньше. «...оставалось, как казалось мне, перейти речку, чтоб быть на другой стороне, а когда теперь подошел к реке, то увидел, что она не река, а море, т. е., другими словами, я думал, что у меня уже половина романа вчерне написана, а оказалось, что у меня только собран материал и что другая, главная половина и составляет все...»62. Это признание в письме к С.А. Никитенко от 1 июля 1865 г. необычайно важно. Разумеется, «речка», неожиданно превратившаяся в «море», это вопрос о нигилизме. Раньше он имел для писателя сравнительно второстепенное значение. Не то теперь: роман медленно, но верно движется к кульминации, и в этих условиях необходимо во что бы то ни стало раскрыть связь между Верой и Марком. А для этого нужно как можно отчетливее определить свое собственное отношение к бушующему «морю» русской действительности 60-х годов.

В неопубликованном письме от 16 августа Гончаров говорил С.А. Никитенко: «Папа Ваш спорит, говорит что я и молод и силы много у меня и даже хочет уверить, что будто бы творческая способность не увядает. Да, если увядает охота к жизни, если холод и апатия вольют свинцу в жилы, то разве фантазия будет так же послушно подавать свою палитру, разве те же краски, та же живость и страсть водит пером? Между прочим он говорит, что я не увяну никогда, потому что в самом языке моем есть жизнь, свежесть, образы и искусство и т. д. Было, да, но без содержания и без страсти — нет ничего». Он утешает себя тем, что «есть скотская апатия, происходящая от отсутствия понимания, ведения и чувства, и есть апатия, достающаяся в удел после глубокого знакомства с жизнью, после упорной борьбы с ней: это не апатия, а усталость души, утрата веры, надежд и любвей, это человеческое раздумье, уныние и резигнация, может быть даже ожидание чего-нибудь лучшего. Есть,

231

надеюсь, разница между апатией разъевшегося и избалованного господина и апатией человека, которому в жизни сопутствовали мысль, чувства и нужда»63.

По признанию, сделанному Гончаровым в его письме к Тургеневу (февраль 1868 г.), В.П. Боткин назвал написанные Гончаровым три части «Обрыва» «разбитым барельефом» и советовал «так и напечатать», не заканчивая романа. Совет этот, однако, не вполне удовлетворял Гончарова. «Надо бы кончить», — заметил он тому же Тургеневу64. В неопубликованном письме к С.А. Никитенко мы читаем: «Художественности своих тетрадей я еще боюсь поверить — хотя она там, может быть, и есть, но не выделанная, не в муке, а в зернах, не смолотая. Все это должно получить значение, когда будет написана другая половина»65. В этих строках, датируемых 29 мая 1868 г., звучит уже некая надежда на то, что роман не останется «разбитым барельефом». Что произошло за это время, общеизвестно. В ту самую пору, когда Гончаров хотел уже бросить всю первую половину романа (VIII, 262), он встретился с издателем «Вестника Европы»66 М.М. Стасюлевичем и с А.К. и С.А. Толстыми. Редактор этого умеренно либерального журнала проявил к «Обрыву» повышенный интерес, так как, вследствие перехода журнала на ежемесячный выпуск, нуждался в беллетристике. Толстые приняли участие и в нуждах Стасюлевича, и в творческих затруднениях Гончарова. Весной 1868 г. он прочитал им первые три, законченные к тому времени вчерне, части «Обрыва». Впечатление было сильным: «Как они изумились этим трем частям! Как вдруг я вырос в их глазах!» — вспоминал впоследствии Гончаров об этих проводившихся в секрете чтениях «Обрыва» (НИ, 50)67.

М.М. Стасюлевич, в самом деле, был восхищен «Обрывом». 28 марта 1868 г. он сообщал своей жене: «Как ты знаешь, Гончаров под величайшим секретом читал у графа Толстого свой роман. Чтобы никто нам не мог помешать, роман читался в спальне графини; нас было всего 3 слушателя: я и граф с женой. Прочли несколько глав, но, выслушав такую вещь, нет возможности ничего больше помещать в журнале по беллетристике. Это прелесть высокого калибра. Что за глубокий талант! Одна сцена лучше другой. Думаю, что этот роман не минует Вестника Европы; недаром же автор никого не допустил к слушанию романа, кроме меня»68.

Успех чтения окрылил Гончарова, и он писал С.А. Никитенко, в мае 1868 г., что ему кажется, что «в знакомых» ей «тетрадях есть какой-то толк». А тут еще благотворно повлиявшая на Гончарова встреча на границе «с графом С. и князем О.». «Мы конечно говорили и о литературе — и с радостью я опять убедился, слушая умные, отчетливые и верные суждения и того

232

и другого о наших писателях и их последних произведениях, что литературу любят, что ею сильно занимаются, что общество нам покровительствует и что истинная, верная и умная критика ушла из журналов и ходит в обществе. Да, Софья Александровна, надо писать: у писателей есть свое провидение — это здравый общественный смысл...»69.

Письма к М.М. Стасюлевичу, опубликованные еще в 1912 г. в четвертом томе издания «Стасюлевич и его современники», раскрывают перед нами все, порою мучительные, перипетии дальнейшей творческой работы Гончарова. Энергичный редактор подгоняет романиста, «как кнутиком подгоняют кубарь» (IV, 14)*. Он даже покупает Гончарову записную книжку, которую автор «Обрыва» покрывает заметками (IV, 8, 12). Очутившись в уединении на заграничном курорте, романист берется сначала за переделку написанных им ранее частей. В голове создается новый замысел, который тщательно обдумывается, и сам Гончаров увлечен его смелостью и оригинальностью (IV, 11, 15, 17). Однако сейчас же, как это всегда у него бывало, в Гончарове начинается борьба двух резко противоположных друг другу тенденций. Творческий экстаз сменяется депрессией, романист разражается жалобами, хандра и скука нервируют его. А тут еще знакомые, вечно пристающие с вопросами, что будет дальше. Гончаров называет себя затравленным человеком, он мучится опасениями, как бы «чужой язык не слизал сливок» и просит Стасюлевича ничего не сообщать ни Тургеневу, ни П.В. Анненкову (IV, 23,17, 20)70. Работа над романом идет медленно, но непрерывно. К концу июня 1868 г. написано «листов 18» рукописного текста (IV, 27), к середине июля он уже «36-ой лист до половины довел. Бабушка моя понемногу растет и лесничий — показался» (IV, 38), иначе говоря, Гончаров пишет уже 13 и 14 главы третьей части. Роман написан наполовину, и Гончарова охватывает беспокойство, как обойдется дело со второй его половиной (IV, 44). «У меня, — сообщает он 12 июля С.А. Никитенко, — написано уже 33 листа, но все еще до конца не близко — а роман как будто разрастается, т. е. вторая половина, должно быть, составит еще как будто особый роман. Я многих героев и героинь забыл (ведь 10 лет тому, как я его задумал), а теперь они опять явились, и всеми ими надо заняться. Дай бог терпения, охоты и уменья». Однако текст пишется быстро — уже 5 августа в неопубликованном письме к Л.И. и М.М. Стасюлевичам Гончаров пишет: «... сегодня или завтра, или не знаю когда, надо писать ночную сцену бабушки

233

с Верой»71. В августе 1868 г. дело настолько уже подвинулось вперед, что Гончаров сообщает Стасюлевичу: «Я бы рад был, если б Вы начали, например, в ноябре: поместили бы в нынешнем году две части, а в первых 4 месяца будущего года — четыре остальных... Если б сентябрь был сносен, то и дописал бы конец»72.

К сентябрю 1868 г. роман был, повидимому, закончен; однако написанное изобиловало длиннотами, «нестерпимой болтовней» (IV, 54). Гончаров «выпускает» из своего романа «воду» многословия. При этом он упорно сопротивляется нажиму Стасюлевича и отказывается работать быстро, если это вредит качеству (IV, 61-64)73. Во всей этой упорной работе Гончарову деятельно помогала С.А. Никитенко, рукой которой были переписаны три последние части романа. «Рука не поднимается истребить это доказательство Вашего дружества ко мне», — благодарно писал ей впоследствии (25 февраля 1873 г.) Гончаров. Эту женщину писатель называет «Агафьей Матвеевной», нянькой «и нравственной, и литературной»74. «Вы, — писал он ей тогда же, — одна — в целом свете — не только знаете, но и понимаете меня почти вполне (почти — потому что есть кое-что и Вам, отчасти и мне самому, не вполне понятное в моей натуре), поэтому естественно, что ни с кем так не необходимо беседовать, как с Вами».

Стасюлевичу пришлось употребить немало усилий, прежде чем «Обрыв» был напечатан в его журнале. Уже закончив писание, мнительный Гончаров внезапно забил отбой, убеждая своего редактора вернуть ему роман и порвать заключенное им в 1868 г. условие. Речь шла уже о том, как объяснить публике это печальное недоразумение (IV, 49-51). Редактор не внял этому предложению, вероятно понимая, что Гончарову отступать уже некуда и что он по здравому размышлению откажется от своих панических настроений. Узнав из ноябрьской книги «Вестника Европы»1868 г., что с будущего года в нем начнется печатание «Обрыва», А.К. Толстой выражал свое удовольствие Стасюлевичу по поводу того, что он сжег «корабли милого Ивана Александровича... Мост через Геллеспонт разрушен, и Ксерксу приходится навсегда остаться в Элладе Вашего журнала, хотя я и не сомневаюсь, что он будет стараться перепрыгнуть через Геллеспонт» (11,317).

Но «Ксеркс» не предпринимал после этого сколько-нибудь серьезных попыток. Корректуры сменялись корректурами, роман начал появляться частями, с первой книги журнала за 1869 год. 7 апреля того же года, закончив чтение последних корректур, Гончаров шутливо писал Стасюлевичу: «Довольно! Пора мне забыть этот (а Вам и подавно) вздор! Поздравляю и Вас, дорогой, неоцененный мой редактор и моя спасительная

234

повивальная бабка, с окончанием и Вашей «муки мученической!» Ребенок громаден: дай бог, чтоб не сравняли его с “Великой Федорой”!» (IV, 72). Гончаров выражал признательность Стасюлевичу как «драгоценному осмыслителю» его «авторских замыслов», благодарил за «непрестанное, живое побуждение к работе» (IV, 96). Начатый 20 лет назад литературный труд был, наконец, завершен.

3

Анализ «Обрыва» уместнее всего начать с его главных образов. По собственному признанию романиста, его «больше и прежде всего занимали три лица: Райский, бабушка и Вера, но особенно Райский» (VIII, 210). Роман на первоначальном этапе работы над ним недаром назывался «Художник» : в центре его находилась фигура родовитого дворянина, отставшего от занятий своих предков и сделавшегося служителем искусства. Как Гончаров признался впоследствии в «Необыкновенной истории» (НИ, 15), у него была «предположена огромная глава о предках Райского, с рассказами мрачных, трагических эпизодов из семейной хроники их рода, начиная с прадеда, деда, наконец отца Райского. Тут являлись, один за другим, фигуры елизаветинского современника, грозного деспота и в имении, и в семье, отчасти самодура, семейная жизнь которого изобиловала насилием, таинственными, кровавыми событиями в семье, безнаказанною жестокостью, с безумной азиатской роскошью. Потом фигура придворного Екатерины, тонкого, изящного, развращенного французским воспитанием эпикурейца, но образованного, поклонника энциклопедистов, доживавшего свой век в имении между французской библиотекой. тонкой кухней и гаремом из крепостных женщин. Наконец, следовал продукт 19 века — мистик, масон, потом герой — патриот 12-13-14 годов, потом декабрист и т. д. до Райского, героя “Обрыва”» (НИ, 15-16). Гончаров отказался от этой главы не только потому, что рассказал о своем замысле перенявшему его, как он считал, автору «Дворянского гнезда», но, очевидно. и потому, что решил не осуществлять слишком далеких экскурсов в историю.

Райский был задуман как «человек сороковых годов»75, один из представителей тогдашней интеллигенции, жаждущей перемени полной «каких-то смутных предчувствий» (VIII, 225). Райский оторвался от усадебного круга, перестал жить интересами своего класса. В первоначальном тексте «Обрыва» Гончаров сильнее, чем в печатном, подчеркивал прогрессивность убеждений этого человека. Райский, впрочем, сохранил эти убеждения и позднее, бросая «в горячем споре бомбу в лагерь неуступчивой старины, в деспотизм своеволия, жадность

235

плантаторов» (V, 4). Последнее слово было в ту пору синонимом «крепостников»76; Райский отрицал крепостное право. Отсюда его просьбы к бабушке отпустить крестьян на волю, отсюда и его нежелание заниматься родовым имением. Нужно, однако, указать, что под влиянием пережитого Райский сильно поправел к концу романа. Еще раньше он считал, что под старыми заученными правилами бабушки «лежали семена тех начал, что безусловно присваивала себе новая жизнь» (IV, 4). Теперь он окончательно стал на защиту «старой правды», представленной в романе образом бабушки.

Гончаров неизменно рассматривал Райского как «сына Обломова», как «проснувшегося Обломова», который только и делает, что «озирается» на свою «обломовскую колыбель» (VIII, 225). Он «предчувствует грядущие реформы», но сам только порывается к делу. Дворянский сибаритизм силен и в Райском — так же, как Обломов, он «охотно спит на мягкой постели, хорошо ест». Однако в отличие от Обломова он наделен живым интересом к искусству, желанием сделаться художником.

Гончаров не очень оригинален, когда он наделяет своего героя рефлексией и заставляет его копаться в собственной душе и любоваться теми или иными своими переживаниями. Однако он чрезвычайно силен в изображениях художественного дилетантизма своего героя. Еще в детские годы дилетантизм Райского сказался в романтическом подходе его к истории (IV, 108), в его равнодушии ко всему на свете, «кроме красоты» (IV, 391), в нелюбви ко всему, что увлекало его из мира фантазии в мир действительности (IV, 53). «Фантазия, как тень, идущая за человеком», — записал Гончаров применительно к Райскому в черновой рукописи «Обрыва». И он воплотил это в художественном образе. Райский «с ужасом» отмахивается от явлений «своей беспощадной фантазии» (V, 402). Одним из источников последней является женская любовь. Райский донельзя влюбчив, он стремится к женщине не только как человек, но и как художник, ищущий идеала (V, 229). Влюбчивость неразрывна здесь с фантазированием — у Райского «играют нервы». Неспособный испытывать страсть, «он бросался от ощущения к ощущению, ловил явления, берег и задерживал почти силою впечатления, требуя пищи не одному воображению, но все чего-то ища...» (IV, 152).

Для «лишних людей» было характерно, что они брались за литературный труд, но не преуспевали в нем. Так поступал уже Онегин, решившийся сделаться литератором:

Но труд упорный
Ему был тошен. Ничего
Не вышло из пера его...

236

Вслед за Онегиным пробовали писать Тентетников и Рудин. Гончаров шел здесь, таким образом, по уже проложенной другими дороге. Но в отличие от всех предшественников он не только широко изобразил весь процесс такого писания, но и объяснил причину их неудач! Райский — дилетант, не любящий труд. Это сказалось уже в его детской попытке срисовать женскую головку (IV, 63). Труженик Кирилов говорит ему: «Вы все шутите, а ни жизнью, ни искусством шутить нельзя. Будьте трезвы, работайте до тумана, до обморока в голове; надо падать и вставать, умирать с отчаяния и опять понемногу оживать...» (IV, 166). И далее: «Где вам! вы — барин, вы родились не в яслях искусства, а в шелку, в бархате. А искусство не любит бар...» (IV, 167). Гончаров совершенно согласен здесь с Кириловым. Он указывает, что при всем своем бесспорном таланте Райский чуждается труда, что отсутствие строгой подготовки «ограничивает усилия Райского одними бесплодными порывами и в конце концов уродует самую его жизнь» (VIII, 169). Барский дилетантизм Райского кажется Гончарову явлением типичным: «Во всех родах искусства таланты таких Райских не были содержанием и целью жизни, а только средством приятно проводить время» (VIII, 228).

Образ Райского создан Гончаровым с помощью глубокого и проницательного наблюдения над определенным типом «неудачника», художника, у которого «фантазия, не примененная строго к художественному творчеству, беспорядочно выражалась в самой жизни, освещая бенгальскими огнями явления, встречные личности, уродуя правильный ход жизни...» (СП, 122). В Райском — представлялось Гончарову — «угнездились многие мои сверстники», люди, подобные В.П. Боткину, Виельгорскому и другим, «прошатавшиеся праздно и ничего не сделавшие» (СП, 259). Эти «романтики», «идеалисты», бросавшиеся «от одного дела к другому» (VIII, 230), все время находились в поле внимания романиста. Они были типичны для времени, когда «верили в талант без труда и хотели отделываться от последнего, увлекаясь только успехами и наслаждениями искусства» (СП, 140)77.

Образ Райского проникнут был явно критическим отношением Гончарова к барскому дилетантизму. Это отношение выработалось у автора «Обрыва» не сразу: на известной стадии своей работы он склонен был видеть в этом человеке почти героя, но в конце концов утвердился в своем критицизме. В эпизодах черновой рукописи Райский тщеславен и любуется своими благодеяниями; в припадке самообличения он называет себя «бархатным котом», «охотником лизать чужие сливки». В романе он неизменно позирует умом, знаниями, талантом, артистизмом, кокетничает решением уехать, много раз высказывающимся

237

им в романе. Романист издевается над стараниями Райского исповедовать Веру (IV, 382): придя к ней с папками и альбомами, он оказывается в глупом положении.

В высшей степени интересны неопубликованные суждения Гончарова о Райском в его письмах. В письме к С.А. Никитенко от 21 августа1865 г. романист признавался: «Скажу Вам наконец вот что, чего никому не говорил. С той самой минуты, когда я начал писать для печати (мне уже было за 30 лет и были опыты), у меня был один артистический идеал: это изображение честной, доброй, симпатичной натуры, в высшей степени идеалиста, всю жизнь борющегося, ищущего правды, встречающего ложь на каждом шагу, обманывающегося и наконец окончательно охлаждающегося и впадающего в апатию и бессилие — от сознания слабости своей и чужой, т. е. вообще человеческой натуры. Та же была идея у меня, когда я задумывал и Райского — и если б я мог исполнить ее, тогда бы увидели в Райском и мои серьезные стороны. Но тема эта слишком обширна, я бы не совладал с нею, и притом отрицательное направление до того охватило все общество и литературу (начиная с Белинского и Гоголя), что и я поддался этому направлению — и вместо серьезной человеческой фигуры стал чертить частные типы, уловляя только уродливые и смешные стороны. Не только моего, но и никакого таланта нехватило бы на это. Один Шекспир создал Гамлета, да Сервантес — Дон Кихота, и эти два гиганта поглотили в себя почти все, что есть комического и трагического в человеческой, природе. А мы, пигмеи, не сладим с своими идеями — и оттого у нас только намеки. Вот отчего у меня Райский в тумане»78.

Отказавшись от мысли дать в Райском «серьезную человеческую фигуру», Гончаров в том же письме говорил: «Вы разве не заметили, что весь роман идет к тому, чтоб... не осмеять, а представить его во всей уродливости. Вы думаете, что я отношусь к нему сердечно, с участием. Да, пожалуй, потому что я ни к кому, даже к врагу своему по зрелом размышлении и в покойном состоянии (а не в минуту раздражения) иначе не могу отнестись, как с участием, а не с холодной злобой —это моя натура. Но не отношусь я к нему одобрительно, а с иронией (разве Вы не заметили из разговоров с Марком и с Верой?) — и цель моя именно та, как Вы и говорите (потому что... Вы ее угадали из хода романа), чтоб представить русскую даровитую натуру, пропадающую даром, без толку, от разных обстоятельств. Это своего рода артистическая обломовщина».

Эта концепция образа и была в конце концов реализована в Райском. Правда, Гончаров далек был от того, чтобы исчерпать свое отношение к нему одной «иронией». Как он сам признавался впоследствии, в Райском его особенно занимали

238

«проявления этой подвижной и впечатлительной натуры в его личной жизни» (VIII, 231). Живому уму Райского, чуждающемуся «мертвечины», недостает дела (IV, 11). Он с головой уходит в личную жизнь, в искусство и особенно в «страсть», о которой «мечтает». Все его отношения с Беловодовой и Верой — это в конце концов искание «страсти». Райский смешон в своей декламации на эту тему, но и его коснулись мучительные испытания. К концу романа он уже много пережил. Гончаров относится к нему в эту пору более мягко, нежели раньше: устами Веры он говорит о положительном у Райского, и Волохов ничего не находит возразить ей на это. Как признавался Гончаров Стасюлевичу, у него было первоначально намерение закончить «Обрыв» смертью Райского: «...перспектива вся открылась передо мной до самой будущей могилы Райского, с железным крестом, обитым тернием79». Впоследствии это намерение было романистом оставлено. Он завершил действие «Обрыва» странствиями Райского по картинным галереям Европы, оттенявшими несомненную увлеченность этого «артиста» искусством. Однако последний штрих в обрисовке образа не мог устранить скептицизма, с которым Гончаров относился к этому даровитому дилетанту.

Образ Райского — несомненная удача Гончарова, может быть одна из наиболее значительных в его последнем романе. Образ этот весь в изменениях и переливах, ибо у Райского «живая, вечно, как море, волнующаяся натура» (IV, 107). Романисту удалось с исключительной полнотой показать прихотливую изменчивость этой натуры. «И что за охота возиться с таким избитым типом, как Райский», — горестно восклицал Тургенев после выхода в свет первой части романа80. Он был неправ, ибо в Райском были черты, почти отсутствовавшие в образах «лишних людей» ранее. Точно так же неправ был Достоевский, увидевший в Райском «казенное» воплощение «псевдо-русской черты» — «все начинает человек, задается большим и не может кончить даже малого». Это давало Достоевскому повод объявить образ Райского «клеветой на русский характер»81. Однако утверждение Достоевского было ложным. В Райском Гончаров подчеркнул не общенациональные, а сословно-классовые черты. И здесь критицизм романиста оказался как нельзя более уместен. Критика 60-х годов верно отметила, что в отношении Гончарова к Райскому нет жалости, что рисунок этого образа четок и определителей.

Разоблачая Райского в аспекте «страсти», Гончаров, естественно, нуждался в женских образах, которые были бы по этой линии связаны с героем романа. Вот почему его соблазняла мысль создать ряд женских портретов. Если не считать эпизодического и, в сущности, скомканного образа Наташи, то

239

наибольшее внимание отдано было в первой части Софье Николаевне Беловодовой. Это — светская женщина, совершенно не знавшая страсти. Среда, в которой Беловодова выросла, настойчиво истребляла в ней всякое проявление живого, искреннего чувства. Ничтожное увлечение учителем Ельниным эта светская среда раздула до степени непозволительного проступка. Ни в девичестве, ни в замужестве, ни во вдовстве Беловодова не переживала того, от чего в таком волнении билось влюбчивое сердце Райского. Эта светская красавица «сияет и блестит, ничего не просит и ничего не отдает» (IV, 13), у нее почти детское незнание жизни (IV, 23). Вполне довольная своим положением, она стремится к тому, чтобы «не выходить из правил» своего круга (IV, 30), и все усилия «кузена» разбудить Беловодову кончаются ничем. Судя по свидетельствам черновых рукописей «Обрыва», Беловодовой предназначалась известная роль в его шестой части, где она благодарила Райского. Она вняла и социальной проповеди своего кузена: в принадлежащих Беловодовой деревнях нет более ползающих ребятишек, беременных баб — все устроено и упорядочено в соответствии с принципами гуманности82. Однако в роман эта последующая история Беловодовой уже не попала.

Гончаров недоволен был этим образом «великолепной куклы», считал ее фигуру «несостоятельной». «Я не знал тогда вовсе и теперь мало знаю круг, где она жила, и тут критика вполне права. Это скучное начало, из которого вовсе нехудожественно выглядывает замысел — показать, как отразилось развитие новых идей на замкнутом круге большого света. И ничего, кроме претензии, не вышло из этой затеи» (VIII, 229). Однако следует смягчить этот автоприговор: образ Беловодовой совсем не лишен характерности для своего круга, как не лишены ее и все прочие образы этой среды — отец ее, Пахотин, светский прожигатель жизни, обе тетки. Правда, все эти образы «скучны», слабо вплетены в действие, написаны без какой-либо экономии выразительных средств. Все же в гончаровском романе Беловодова нужна: представленная ею «стена великосветской замкнутости, замуровавшейся в фамильных преданиях рода... в приличиях тона, словом, в аристократически-обломовской... неподвижности» (VIII, 228), послужит впоследствии контрастным фоном для изображения женщин приволжского города и в первую очередь — для изображения бабушки и Веры.

Оба эти образа чрезвычайно важны в последнем гончаровском романе. И прежде всего нужно подчеркнуть особое значение для него Татьяны Марковны Бережковой, «бабушки». В одном из своих писем Стасюлевичу Гончаров говорил о «громадной роли», какую он назначал этому образу83. Романист много работал над характеристикой бабушки. Первоначально

240

это была захудалая помещица далекого провинциального захолустья; однако в процессе своей работы над «Обрывом» Гончаров значительно укрепил и материальное благосостояние этой женщины84 и особенно ее духовную силу. Не может быть сомнения в причинах изменения образа: в 60-х годах Гончаров относился к русскому дворянству мягче, чем в ту пору, когда он писал своего «Обломова». На образе бабушки, несомненно, отразился процесс идеологического «поправения» романиста.

Правда, и в эту пору Гончаров не прочь был иронизировать над сословной ограниченностью этой женщины. Гордость, деспотичность, верность старозаветным обычаям — вот черты, которые Гончаров сначала подчеркивал в образе бабушки. По своему воспитанию она женщина «старого века» (IV, 74). Имением Райского она управляла, «как маленьким царством, мудро, экономично, кропотливо, но деспотически и на феодальных началах» (IV, 71). В отношениях к людям у бабушки резко проступает принцип сословности: она независимо держится с губернской администрацией, не довольна демократическими привычками своего внука-, «столбового дворянина» Райского, снисходительна к интеллигентным людям типа Леонтия, строга и взыскательна к крепостным. В бабушке олицетворена «старая «правда» женщины прежнего времени, родовитой дворянки, которая не только предпочитала эту старую правду новой, но и отстаивала ее в борьбе против враждебного этой «старой правде» Марка Волохова.

Гончаров признавался впоследствии, что в лице бабушки ему «рисовался идеал женщины вообще, сложившийся при известных условиях русской жизни» (СП, 122). Момент идеализации в этом образе, действительно, проступал с большой отчетливостью. Однако создатель этого образа сумел, не порывая с жизненной правдой, нарисовать в бабушке тип очень большого диапазона. Он нарисовал бабушку в противоречиях ее деспотичной, но мягкой и даже нежной в личном плане натуры. Комическим эпизодом чтения книги о Кунигунде Гончаров показал, как архаичны бабушкины представления о том, что любящие друг друга должны подчиняться указаниям родителей. Она сама сознает неудачу своей попытки: «Ведь я только старый обычай хотела поддержать. Да видно не везде пригожи они, эти старые обычаи!» (V, 170). Гончаров не раз демонстрирует нам архаичность бабушкиной «старой правды».

Однако иронически оттеняя устарелость воззрений Татьяны Марковны, Гончаров в то же время подчеркивал в ней незаурядную силу духа, с особенной резкостью проявившуюся во время ее девичьего романа с Титом Никонычем Ватутиным. В черновой рукописи этот эпизод был развит Гончаровым с очень

241

большой подробностью. Помимо опубликованных мною в 1926 г. отрывков из рассказа бабушки Вере85, в рукописи «Обрыва» сохранились и другие, более распространенные варианты этого рассказа. Образ Татьяны Марковны сильно выиграл бы в своей полноте и глубине, если бы отрывки эти оказались включенными в окончательный текст романа. Бережкова резко отзывалась в них о неравенстве полов в любви и в частности о предрассудках, которыми полна эта сфера человеческих отношений. «Теряет честь та, которая падает нарочно», — гордо говорила здесь бабушка Вере. Сама она «упала не нарочно», а свободно отдалась любимому человеку. Рассказ Татьяны Марковны «о своем обрыве» отличался колоритностью: как живые встают перед нами здесь и добрый отец Бережковой, и граф Сергей Иваныч с его сералем из крепостных горничных, и благородный Тит Никоныч. Но больше всего раскрылась здесь страстная и решительная натура самой бабушки, так никогда и не вышедшей замуж, но сохранившей трогательную привязанность к любимому ею человеку.

Этот пространный рассказ сильно задержал действие романа и Гончаров пожертвовал им, довольствуясь упоминанием о том, что произошло 45 лет назад, сделанном Крицкой. Сама бабушка признается в этом Вере очень кратко. Но Гончаров не устранил совсем этот эпизод из «Обрыва»: на протяжении всего романа писателем делаются неоднократные намеки на то, что случилось с нею когда-то (см. IV, 84, 86; V, 149, 304 и др.). И это освещает образ новым ярким светом. Бабушка глубоко переживает страдания Веры — ведь почти все это пришлось пережить ей в прошлом.

Страшные испытания приходятся на долю этой женщины, и бабушка со стоической силой духа переносит их. «Твердая, властная, упорная» (VIII, 234), она видит, что все совершилось вопреки ее воле. В эти трудные дни с наибольшей силой раскрываются глубокие духовные качества бабушки: ее доброта, проявляющаяся, в частности, в том, что она посылает пять тысяч рублей «бездомному» Марку86, ее ум и чуткость, столь ярко раскрытые в заключительных беседах с Верой и Тушиным. Это «справедливая, мудрая, нежнейшая женщина в мире, всех любящая, исполняющая так свято свои обязанности, никогда никого не обидевшая, никого не обманувшая, всю жизнь отдавшая другим» (V, 437). Так в конце «Обрыва» характеризует бабушку Вера и именно такой изобразил ее сам романист.

Критика 60-х годов отнеслась к образу бабушки, как к средоточию патриархально-дворянских тенденций. Одни ее за это резко критиковали, другие столь же настойчиво ее восхваляли, не видя никаких противоречий между убеждениями.

242

бабушки и ее поступками. Мало кто останавливался на жизненной драме этого человека и на тех сторонах ее характера, которые выходили за границы дворянской идеологии Татьяны Марковны. Между тем совершенно очевидно, что Гончарову в этом образе удалось раскрыть некоторые благороднейшие черты старой русской женщины — ее ум, силу чувств, доброту и, главное, необычайную цельность натуры. Образ бабушки в этом плане выдерживает сравнение с такими родственными ей фигурами, как Марфа Тимофеевна в «Дворянском гнезде» или Марья Дмитриевна Ахросимова в «Войне и мире».

4

Главными персонажами романа Гончарова являются Вера и Волохов. Именно они в своем развитии и взаимной борьбе раскрывают основную тему «Обрыва». Из этих двух образов Вера представляется более значительным по своей роли в романе и психологической разработке. Однако путей ее развития нельзя понять без предварительного анализа образа провинциального «нигилиста» Волохова.

Образ Марка претерпел в своем становлении очень значительную эволюцию. В первоначальном плане «Обрыва» на месте Волохова «предполагалась другая личность — также сильная, почти дерзкая волей, не ужившаяся, по своим либеральным идеям, в службе и в петербургском обществе и посланная на жительство в провинцию, но более сдержанная и воспитанная, нежели Волохов» (СП, 143). Этот образ не был еще столь «резким» (НИ, 15), в этом не было пока необходимости. В 50-е годы образ убежденного и радикально настроенного человека сменился фигурой такого «врага старого порока», который «протест свой против старой дури, своеволия и проч. выражает, рисуя карикатуры, травя собаками полицию и вообще преследуя грубо и цинически, что ему не нравится...» (СП, 260).

Фигура эта, по признанию самого Гончарова, сначала «не входила собственно в задачу романа и не составляла вовсе заметного в программе лица, а оставалась на третьем плане, в тени. Она нужна была, как вводное лицо для полной обрисовки личности Веры». По мере того, как происходил процесс идейного поправения Гончарова, Волохов приобретал в романе более ясные очертания. Подобных людей автор наблюдал во время своего посещения Симбирска в 1862 г. (СП, 106), где он их видел «не двух и не трех, а десятки» (там же, 260)87. Образ Волохова созревал вместе со всем общественно-политическим планом «Обрыва», но «как роман развивался вместе со

243

временем и новыми явлениями, так и лица, конечно, принимали в себя черты и дух времени событий» (VIII, 237).

«Служил в Петербурге в полку, не ужился, переведен был куда-то внутрь России, вышел в отставку, жил в Москве, попал в какую-то историю». Так излагает прошлое Марка близко с ним познакомившийся Леонтий Козлов (IV, 157). В письме он едва ли мог говорить яснее о высланном под полицейский присмотр человеке. Райский, со своей стороны, предполагает, что Волохов «в полку нагрубил командиру», «не платил в трактире денег», поднял «знамя бунта против уездной или земской полиции» (IV, 366). И он не очень ошибался в своих предположениях: как явствует из публикуемого ниже отрывка черновой рукописи «Обрыва», протест Волохова носил раньше по преимуществу бытовой характер. Этот отрывок, содержащий в себе так сказать, автобиографию Марка Волохова и соответствующий пятнадцатой главе второй части романа, приведен мною в примечании88. Публикуемый там отрывок с неоспоримостью свидетельствует о том, что в середине 50-х годов, когда он писался, Гончаров совсем иначе мыслил себе происхождение «нигилизма» Марка Волохова. В ту пору он был явлением протеста против стесняющих юношу форм быта. Волохову было тягостно в семье, гимназии, университете, в кавалерийском полку, где он служил, тягостно не по каким-либо политическим причинам, но из-за хаотического брожения «его впечатлений, понятий, порывов воли». Протест Волохова против этих форм старого быта отличался резкостью не потому, что Волохов овладел какими-то политическими теориями — до них ему, невидимому, не было дела — а потому, что он «чувствовал силищу в руках», а эти формы быта стесняли его.

Так, во всяком случае, это изображает Гончаров. Подобная постановка вопроса во многом сохранилась и в окончательном тексте «Обрыва»: Волоховым и там руководит неосознанный протест против стеснительных норм старой морали. Именно отсюда и пошел скептицизм Марка, превратившийся постепенно в бытовой нигилизм. Он ненавидит стеснения своей свободы и ведет борьбу с теми, кто пытается подчинить его нормам общего быта. Отсюда и выдирание страниц из книг, и травля собаками провинциальной модницы и сплетницы Крицкой, и шуточное прицеливание ружья в ругательски ругавшего его Тычкова, и прочие художества, благодаря которым Волохов прослыл в городе «подозрительным человеком», «врагом правительства» и «отверженцем церкви и общества» (V, 24). Конечно, у испуганных провинциальных обывателей оказались глаза велики. Ничего политического в этом протесте Волохова не было, хотя весьма вероятно, что эти его эксцентрические поступки казались полиции весьма подозрительными.

244

В первых же сценах романа, где Волохов говорит и действует, он ведет себя как почти положительный образ. Именно при посредстве Волохова во второй и третьей частях «Обрыва» осуществляется настойчивая критика Райского. Припомним, как метко определяет Марк влюбчивость Райского, приводя тем самым последнего в состояние смущения (IV, 355). Марк и позднее зло и основательно высмеивает Райского: «Что же она? Или не поддается столичному дендизму? Да как она смеет, ничтожная провинциалка! Ну, что ж, старинную науку в ход: наружный холод и внутренний огонь, небрежность приемов, гордое пожимание плеч и презрительные улыбки — это действует!.. Марк попадал не в бровь, а в глаз», — замечает Гончаров (IV, 436). Марк предсказывает все фазы страсти, через которые пройдет Райский, и его предсказание блестяще сбывается. Волохов добр — вспомним о том, как ухаживает он за Леонтием, от которого ушла его жена; он остроумен в разговоре. И что всего неожиданнее — у Марка оказывается эстетический «вкус и понимание» искусства — об этом свидетельствует хотя бы оценка им портрета Марфиньки, который рисует Райский (IV, 349).

Все эти черты не только не противоречат друг другу, но образуют в своей совокупности единый, своеобразный образ. У Волохова, каким он был создан во второй и третьей частях «Обрыва», писавшихся до 1860 г., действительно есть и «живой, свободный ум», и «самостоятельная воля» (IV, 396). Этот первоначальный Волохов борется всеми средствами с провинциальной скукой. У него есть незаурядные данные, но отсутствует желание трудиться89. Такие люди острого, но ленивого ума, избравшие скептицизм из-за его необременительности и ставшие нигилистами по преимуществу в отношении старого быта, — существовали тогда в большом количестве. Гончаров писал эти черты Волохова с натуры, и они окрасили образ в неожиданно сочувственные тона, которые удивили прогрессивную критику. «Волохов, — писал впоследствии рецензент прогрессивной одесской газеты “Новороссийский телеграф”, — безнравственный, грубый невежа; но несмотря на это в некоторых своих чертах он стоит гораздо выше добродетельных и премудрых любимцев, которым автор “Обрыва” открыто симпатизирует. Такой странный факт произошел, кажется, помимо воли г. Гончарова»90. Едва ли, однако, это произошло совершенно «помимо воли»: на первом этапе работы над Волоховым Гончаров сознательно оттенял в этом типе людей их искренность и своеобразие.

Однако по мере того как изменялись общественно-политические взгляды Гончарова, эти первоначальные черты в характере Волохова сменялись совершенно им противоположными.

245

В середине 60-х годов Марк Волохов наделен был уже чертами неумелого агитатора (карикатурная история распропагандированного Марком 14-летнего гимназиста — V, 87). Этот Марк походя и не к месту цитирует Прудона. Фраза последнего: «собственность есть кража» — кажется Волохову «божественной истиной» (V, 211). Он хвастливо причисляет себя к новой грядущей силе и, явно забегая вперед, создает апологию семинаристов как подлинно передовой общественной силы. Этот новый Марк требует от Веры, чтобы она верила ему на слово и слушалась, но не находит при этом веских аргументов в споре с нею (V, 222). В убеждениях Волохова теперь уже обнаруживается большой дефект: Марк не думает о будущем (V, 226), что, конечно, ни в какой мере не характерно для передовых людей 60-х годов, но как нельзя более показательно для консервативной тенденции самого Гончарова. Именно эта тенденция романа заставляет Волохова утрировать научные и особенно этические принципы 60-х годов. «Вот если б это яблоко украсть», — проговорил Волохов, прыгая на землю, — и он вскоре привел свой замысел в исполнение. Отношение Марка к Вере в четвертой части романа преследует цель — навести ее «на опыт» (V, 222), «развить» ее. «Вы женщина, и еще не женщина, а почка, вас еще надо развернуть, обратить в женщину. Тогда вы узнаете много тайн, которые и не снятся девичьим головам» (V, 222). Марк делает ставку на чувственность Веры, на то, что «страсть толкнет Веру с обрыва уже навсегда»91. Сам он стремится не брать никаких обязательств и всеми средствами остаться свободным. Отсюда теория Марка о «любви на срок» (V, 325) и его вульгарные ссылки на голубей и голубок, из которых «никто бессрочно не любит». Отсюда и трактовка всего, на чем настаивает Вера, как ненужной «драпировки». В любви Марк знает одно, указанное природой «правило свободного размена», свободного от каких-либо долгов, правил и обязанностей (V, 329).

Гончаров не лишает этого нового Волохова субъективной искренности и честности. «Я, — говорит он Вере, — вас не обману даже теперь в эту решительную минуту, когда у меня голова идет кругом» (V, 335). Волохов, действительно, не обманывает, но ему чужда голубиная кротость. Злобным, непокорным «зверем» смотрит он, как уходит от него Вера; как зверь, уносящий добычу, устремляется он с Верой в беседку.

Романист не жалеет сил для того, чтобы скомпрометировать этические принципы Марка. Для него и ему подобных любовь всего только влечение, оттого она большей частью слепа и временна (V, 326). Вот почему горе Марка не вызывает у Гончарова сочувствия; оно «было не трогательное, возбуждающее участие, а злое, неуступчивое... Даже это было не горе, а свирепое

246

отчаяние» (V, 338). И в самом деле, когда Волохов взывает к «логике», которой будто бы изменяет Вера, он призывает ее смириться перед совершившимся фактом: «Помни, что если мы разойдемся теперь, это будет походить на глупую комедию, где невыгодная роль достанется тебе — и над нею первый посмеется Райский, если узнает» (V, 455). Правда, Волохов тут же соглашается обвенчаться с Верой и остаться «на бессрочное время». Но эта измена его своим принципам таит в себе коварный расчет: как пояснит вскоре романист, Волохов надеется, что согласие остаться не свяжет его в будущем (V, 486).

Весь этот ход развития образа Волохова увенчается тенденциознейшим самообличением его в семнадцатой главе пятой части. Марк, наконец, сознается себе во всех тех грехах, которые числит за ним Гончаров, «...будто около него поднялся из земли смрад и чад», — настолько тяжелой и мучительной оказывается истина его бесчестных поступков. «Не честно венчаться, когда не веришь!» — гордо сказал он ей отвергая обряди «бессрочную любовь» и надеясь достичь победы без этой жертвы, а теперь предлагает тот же обряд!.. «Вот что ты сделал!» опять стукнул молот ему в голову. «Из логики и честности» — говорило ему отрезвившееся от пьяного самолюбия сознание — «ты сделал две ширмы, чтоб укрываться за них с своей «новой силой», оставив бессильную женщину разделываться за свое и за твое увлечение... Ты не пощадил ее честно, когда она падала в бессилии, не сладил потом логично с страстью, а пошел искать удовлетворения ей, поддаваясь «нечестно» отвергаемому твоим «разумом» обряду, и впереди заботливо сулил — одну разлуку! Манил за собой и... договаривался! «Вот что ты сделал!» стукнул молот ему в голову еще раз... Она вынесла из обрыва — одну казнь, одно неизлечимое терзание на всю жизнь: как могла она ослепнуть, не угадать тебя давно, увлечься, забыться!.. Торжествуй, она никогда не забудет тебя!» (V, 490-491).

Эти самообличения Волохова вполне объясняют его поведение на протяжении двух последних частей «Обрыва». Они навязаны персонажу автором с целью беспощадно-отрицательной оценки его общественного поведения. В Волохове критикуется демократическая этика 60-х годов, совершенно не понятая и тенденциозно извращенная романистом. Хотя Гончаров и готовит своему персонажу профессию «юнкера», уезжающего на непокоренный еще Кавказ, — это лишь сюжетная маскировка, которая не скрывает намерений романиста. Самобичевания Марка должны продемонстрировать читателям всю порочность нигилистического отношения к любви, как якобы к животной страсти, свободной от каких бы то ни было моральных обязательств.

Разумеется, образ этот не отличается особой целостностью. «Марк во второй части — не то, что он в третьей, четвертой

247

и пятой: он у меня вышел сшитым из двух половин, из которых одна относится к глубокой древности, до 50-х годов, а другая позднее, когда стали нарождаться “новые люди”» (СП, 260). Это признание — в письме Екатерине Павловне Майковой — чрезвычайно любопытно. После того как выяснился неуспех «Обрыва» у критики, романист даже жалел о том, он «не одел эту личность в ту форму, в какой он явился лет пятнадцать или более тому назад» (СП, 105). Такое признание свидетельствовало о том, что напор тенденции испортил первоначально цельный, ясный и выдержанный образ. Но Гончарову нужно было именно так перестроить эту фигуру. Сделав первоначально Волохова «одним из недоучек, отвязавшихся от семьи, от школьной скамьи, от дела и всякого общественного труда», Гончаров чем дальше, тем более превращал его в «непризнанного никем апостола» нигилизма (СП, 103).

Какой же общественный слой должен был отразить собою Волохов? Сам Гончаров на этот вопрос отвечал: «Волохов не социалист, не доктринер, не демократ. Он радикал и кандидат в демагоги» (VIII, 240). Необходимо помнить, оценивая это определение, что для самого Гончарова «радикал» был явлением отрицательным — известно, как преследовал он «Русское слово» и его вождя Писарева, который трактовался им в цензурных записках именно как «кандидат в демагоги».

В неопубликованном Гончаровым предисловии к «Обрыву» имеются следующие строки: «Такие личности, как Волохов, были, есть и будут всегда, при всяком поколении. Направление и цели их, если только у них есть направление и цели, одни и те же, к какому бы времени они ни принадлежали: это заявлять слепой, безусловный протест тому, что существует, есть, без отчетливого понятия о том, что должно быть. Они поют с чужого голоса и берут отчаянно-высокие и фальшивые ноты. Разница Волоховых разных эпох будет состоять только в костюме той или другой эпохи» (СП, 105). Эти строки были зачеркнуты Гончаровым. Люди типа Марка Волохова могли существовать в ту пору. Это были вульгаризаторы популярных демократических идей, бесшабашные и анархически настроенные люди, силы которых были направлены по преимуществу на отрицание внешних, бытовых форм жизни.

Ошибка Гончарова состояла не в том, что он изобразил Волохова — ведь ни одно прогрессивное движение не обходилось без приставшей к нему «грязной пены», а в том, что он эту «пену» поставил в центр своего внимания. Людей не характерных для освободительного движения Гончаров принял за его квинтэссенцию. Ленивая и бродячая натура Волохова нимало не годилась для роли представителя новых идей, но

248

Гончаров с этим не посчитался: ему нужен был именно такой человек — с Базаровым, не говоря уже о Рахметове, автору «Обрыва» нечего было делать. Именно консервативная тенденция заставила его избрать объектом изображения такое явление, которое ни в каком случае не составляло основы революционной демократии. Даже критика консервативного лагеря указывала на произвольность такого образа. Так, например, К. Головин, автор книги «Русский роман и русское общество», находил, что Волохов — это просто сорви-голова из армии и что лучше всего было не делать его нигилистом. С ним, в сущности, был солидарен глубоко противоположный по воззрениям П. Кропоткин, указавший, что Гончаров в «Обрыве» «дал портрет с живого лица, но вовсе не типического представителя класса; поэтому Марк Волохов только карикатура на нигилизм»92.

Рецензент «Новороссийского телеграфа» в цитировавшейся выше статье отмечал: «Марк Волохов хотя и выше всех остальных тунеядствующих и благодушествующих героев романа “Обрыв”, но это еще не великая честь для него, он все-таки фланирующий бесполезный шалопай, а не тип нового поколения. Возводя Волохова в тип нового поколения, автор романа оскорбляет себя этим, потому что всякий здравомыслящий человек тотчас заметит, что подобное сравнение есть не что иное, как злобная клевета на людей нового строя»93.

Нельзя не признать эту оценку образа Волохова типичной для большей части русской критики 1860-х годов и в основе своей совершенно справедливой.

5

Вторжение в первоначальный замысел «Обрыва» консервативной политической тенденции отразилось не только на образе Волохова: оно еще отчетливее проявилось в центральном по своему значению образе героини, «...моя главная и почти единственная цель в романе есть — рисовка жизни, простой, вседневной, как она есть или была, и Марк попал туда случайно», писал Гончаров Екатерине Павловне Майковой (СП, 261). Другое дело была для него Вера: этот образ не пришел в «Обрыв» со стороны, он сам был продуктом этой «простой» и «вседневной» жизни.

Первоначальная мысль («Вера, увлеченная героем, следует после, на его призыв, за ним, бросив все свое гнездо, и с девушкой пробирается через всю Сибирь»), повидимому, скоро перестала удовлетворять романиста, «...это уже бывало сто раз», заметил он вскользь в одном из своих писем (СП, 258). Нам не совсем понятно, однако, почему Гончарову первоначальный

249

сюжет показался банальным: его, в конце концов, разработал до того один лишь Рылеев, да и то в самой общей форме — в своей романтической поэме «Войнаровский». Возможно, впрочем, что успех «Накануне», где героиня так же бросила свое гнездо для любимого человека, должен был расхолодить чрезвычайно мнительного романиста. Так или иначе существо образа Веры быстро изменилось. Еще недавно она стремилась или, по крайней мере, заявляла о желании «бежать». Теперь на долю Веры выпадали иные испытания.

В еще большей мере, чем Волохов, Вера первых частей романа наделена была вольнолюбием и прогрессивностью. Она воспиталась на передовой для того времени литературе, читала «и Спинозу, и Вольтера», и «Фейербаха с братией» (V, 306), а вместе с ними, конечно, и ряд других книг. Когда Волохов иронически говорил о том, что она верит в истины, что преподала ей бабушка, героиня гончаровского романа гордо ему отвечала: «Я верю тому, что меня убеждает» (V, 211). Фраза эта вполне в духе передовых идей 40-50-х годов, и Марк, услышав ее, недаром снял фуражку и поклонился. Вера-материалистка сбросила с себя те вериги бабушкиной правды, которой так покорно подчиняется робкая и послушная Марфинька: для «независимой, умной и развитой» Веры этот авторитет уже не имеет силы (V, 305).

Гончаров остается верен реализму, когда он показывает, до какой степени Вере «тесно и неловко в этой устаревшей искусственной форме, в которой так долго отливался склад ума, нравы, образование и все воспитание девушки до замужества» (V, 4). С гордостью отвергает она притязания многочисленных претендентов на ее руку. Вера умна и независима, и у нее есть основания быть гордой: в ней много того, чего Райский «напрасно искал в Наташе, в Беловодовой — спирта, задатков самобытности, своеобразного ума, характера» (V, 4). Вслушаемся, с какой силой она защищает себя от мнимо-либерального деспотизма Райского, «...в каждом вашем взгляде и шаге я вижу одно — неотступное желание не давать мне покоя, посягать на каждый мой взгляд, слово, даже на мои мысли. По какому праву, позвольте вас спросить?» (IV, 444). Вместе с Райским мы изумляемся «смелости, независимости мысли, желания и этой свободе речи», нас покоряют «эти новые и неожиданные стороны» ее «ума и характера». Эта Вера уедет из уголка, где она не будет себя чувствовать свободной, как он ей ни дорог. Это глубоко самобытная женщина, с независимым умом и любовью к свободе, хотя бы пока только в личной сфере.

Но вот эта новая Вера знакомится с Волоховым, и облик этой живой, полной прелести фигуры начинает изменяться.

250

Заинтересовавшись Волоховым, каким он был во второй части «Обрыва», смелостью его ума, независимостью его суждений, наконец самой непохожестью Волохова на тех людей, которые ее окружали, — Вера почти тотчас же... начинает с этим нравящимся ей человеком идеологический поединок. «Меж ними все рождает споры», и это происходит не в направлении естественного развития образа Веры, а вопреки этому развитию. «Всякий раз, как мы наедине, вы — или спорите, или пытаете меня, — а на пункте счастья мы все там же, где были», — с полным основанием говорит ей Волохов. Эти идеологические поединки наполняют собою четвертую часть романа; они посвящены вопросу о возможности счастья «на целую жизнь». Гончарову с точки зрения его тенденции нужно, чтобы Вера не пошла за Волоховым, и он добивается этого, наделяя Веру религиозностью, хотя бы потенциальной: «Или правда здесь? говорила она, выходя в поле и подходя к часовне» (V, 228); позднее она молится о «неверующих» (V, 308).

Эта Вера уже не хочет «бежать» через обрыв из родного гнезда; наоборот, — она, оказывается, хочет привести туда наиболее блудного из бродяг, Марка. «Не бегите, останьтесь, пойдем вместе туда, на гору, в сад... Завтра здесь никого не будет счастливее нас» (V, 333). Эти слова, сказанные Верой в самый драматический момент ее отношений с Марком — через несколько минут они расстанутся навсегда! — повторяются ею мысленно в пятой части: «Она введет нового и сильного человека в общество. Он умен, настойчив, и если будет прост и деятелен, как Тушин, тогда... и ее жизнь угадана. Она недаром жила. А там она не знала, что будет» (V, 402). Словно не было никогда у Веры ее мятежных помыслов о новой жизни и о побеге, как средстве ее достигнуть. Дорога, которой начинает итти этот человек, ничем уже не напоминает старую дорогу. К обрыву она в последний раз приходит задумчивой, покорной и усталой (V, 311). Она дала клятву здесь больше никогда не бывать (V, 324). И как этой новой, столь резко изменившейся Вере, продолжать свои встречи с Волоховым: женщина ведь «создана для семьи прежде всего» — утверждает она в споре с ним (V, 325), а раз семьи не может быть, бессмысленны и встречи. В первоначальном тексте Вера говорит Райскому о Марке: «Между нами бездна легла навсегда».

В пятой части романа Гончаров дает нам объяснение того, почему Вера увлеклась Марком. Оказывается, она влюбилась «в него самого, в его смелость, в самое это стремление к новому, лучшему — но не влюбилась в его учение» (V, 402). И еще до того, как Волохов сознавался в 17-й главе V части в своих многочисленных пороках, Вера с предельной резкостью осудила его учение, «...ее Колумб, вместо живых и страстных идеалов

251

правды, добра, любви, человеческого развития и совершенствования показывает ей только ряд могил, готовых поглотить все, чем жило общество до сих пор... Новое учение не давало ничего, кроме того, что было до него: ту же жизнь, только с уничижениями, разочарованиями и впереди обещало — смерть и тлен. Взявши девизы своих добродетелей из книги старого учения, оно обольстилось буквою их, не вникнув в дух и глубину, и требовало исполнения этой буквы с такой злобой и нетерпимостью, против которой остерегало старое учение. Оставив в себе одну животную жизнь, «новая сила» не создала вместо отринутого старого, никакого другого, лучшего идеала жизни» (V, 400)94.

Так казнит Вера «новую силу». Разумеется, эта оценка только вложена в ее уста: она принадлежит самому Гончарову.

Не нужно доказывать, что объектом атаки здесь является не один только Волохов, а вся передовая для того времени идеология демократического движения 60-х годов.

Пережив «обрыв», Вера окончательно становится иной. Гончаров акцентирует теперь ее «силу страдать и терпеть» (V, 412). Еще раньше Веру «давила нависшая туча горя и ужаса» (V, 373). Но Вера проходит через горе и ужас и наконец находит себя. Она согласна теперь «не избегать никакого дела, какое представится около нее, как бы оно просто и мелко ни было». У нее теперь и в мысли нет «бросаться за каким-нибудь блуждающим огнем или миражем» (V, 441). По позднейшему комментарию романиста, Вера «воротилась, клоня голову от боли и стыда, и пошла к новой жизни уже другим, сознательным путем. До этого я не дописался, оставя это на долю другим, молодым и свежим силам» (VIII, 243). Эти первые шаги Веры «на пути разумной, сознательной жизни» Гончаров предоставляет изобразить «будущему художнику» (VIII, 246).

Развитие образа Веры имеет свою логику, только это далеко не всегда органическая логика самого образа95.

«В новом друге Вера думала найти опору, свет, правду, потому что почуяла в нем какую-то силу, смелость, огонь, — и нашла ложь, которой по неведению и замкнутости, не распознала сначала, а распознав, гордо возмечтала, силою любви изменить эту новую ложь на свою старую правду и обратить отщепенца в свою веру, любовь и в свои надежды. И горько заплатила она за самовольное вкушение от этого древа познания зла!» (VIII, 243). Так изображает романист развитие Веры. Какой злой иронией веет от этого библейского образа! Вера, как Ева, «самовольно вкусила» от «древа познания» и была за то наказана. Чтобы показать неизбежность такого конца истории Веры, Гончаров должен был, однако, сломать этот образ

252

на самом ответственном этапе его развития. Это частично отметила уже современная «Обрыву» критика. Она указала, что удачно задуманный и необыкновенно удачно поставленный образ молодой, свежей жизни был затем искажен в угоду тенденциям самой обыденной, самой ходячей нравоучительности. Она подчеркнула зияющее противоречие между Верой порыва и сильного характера и Верой последних частей. В Вере критики увидели исключительно глубокую натуру, богатые силы которой были, однако, сломлены, вопреки внутренней логике самого образа.

Эти черты образа Веры полемически обращены Гончаровым против того революционно-демократического решения женского вопроса, которое было заявлено в русской литературе Чернышевским. Характерно, что в своем письме к А.Ф. Писемскому от 4 декабря 1872 г. Гончаров резко отрицательно отзывался о романе «Что делать?» (СП, 272), что в одной из своих служебных записок он еще в январе 1864 г. утверждал, будто появление «Что делать?» нанесло сильный удар, даже «в глазах его почитателей», не только самому автору, но и «Современнику», где Чернышевский «был одно время главным распорядителем, обнаружив нелепость его тенденций и шаткость начал, на которых он строил свои ученые теории и призрачное здание какого-то нового порядка в условиях и способах общественной жизни». Разумеется, такая оценка «Что делать?» является глубоко реакционной и извращающей знаменитый роман Чернышевского. Но она характерна для писателя, создавшего «Обрыв» в резко противоположном «Что делать?» направлении. Оценивая появившийся в 1863 г. в «Современнике» (1863, № 11) роман Леона Бранди (Л.И. Мечникова) «Смелый шаг», в котором женщина ушла от мужа, Гончаров писал, что автор «изобразил картину увлечения, скрыв трагические последствия; а от уравновешения этих обеих сторон только и может подобный смелый шаг явиться в истинном свете. Если бы автор дал себе труд или сумел взглянуть поглубже в сердце этой женщины в дальнейшей ее участи, в новом ее положении, то, конечно, нашел бы там достойный приговор ее поступку»96.

Легко увидеть здесь будущие мотивы «Обрыва». В отличие от Л. Бранди Гончаров не скрывает «трагических последствий» смелого шага своей героини; всматриваясь «поглубже в сердце этой женщины», он стремится изображением переживаний Веры осудить ее поступок. Однако Гончаров не в силах наметить такой жизненный идеал, который был бы достоин его героини. Вера Павловна уходит «из подвала», обретая и личное счастье, и материальную обеспеченность, и даже возможность помощи другим женщинам. Ничего этого нет у Веры — ее ждет только брак с человеком, которого она пока еще не любит, только уход

253

за детьми, только малые дела в пределах своей семьи. И понимая это, Гончаров откровенно сознается в письме к Е.П. Майковой в том, что «дальше Вере итти некуда, и я не знал бы, что… дальше делать из Веры, или если знал бы, и пожалуй — знаю, то все не вышло бы ничего нового» (СП, 258).

Лев Толстой сказал как-то одному из своих — собеседников: «...герои и героини мои делают иногда такие штуки, каких я не желал бы: они делают то, что должны делать в действительной жизни и как бывает в действительной жизни, а не то, что мне хочется». Молодому писателю он советовал: «Не ломайте, не гните по-своему события рассказа, а сами идите за ними, куда они поведут вас»97. Именно так была создана Толстым Анна Каренина: следуя логике жизни, он сумел в работе над этим образом преодолеть узость своего первоначального замысла. Гончаров создал образ Веры противоположным методом: он «ломал», он «гнул по-своему» жизнь в угоду консервативной тенденции «Обрыва». И образ отомстил за это насилие над собою отсутствием художественной цельности.

Нарисовав Веру девушкой, разочаровавшейся в волоховщине и находящейся «в ожидании какого-нибудь серьезного труда» (V, 440), Гончаров почувствовал необходимость создать образ положительного героя, который был бы противопоставлен и дилетанту-дворянину Райскому, и нигилисту Волохову. Таким положительным образом является Иван Иванович Тушин. Имя и отчество его указывали на «обыкновенность» героя, не блещущего никакими из ряда вон выходящими талантами. Однако в противоположность тем двоим у Тушина «мысли верные, сердце твердое — и есть характер». Вера доверяется ему вполне, с Тушиным ей «не страшно ничто, даже сама жизнь» (V, 132).

Образ этот создан Гончаровым в манере самой неприкрытой идеализации. Главное, чем ценен Тушин в жизни, это — равновесие и гармония его внутренних сил, скрывающихся в нем, «бессознательная, природная, почти непогрешительная система жизни и деятельности» (V, 495). В Тушине есть буквально все, что нужно человеку: черты «мягкости речи, обращения» уживаются здесь с твердостью «намерений и поступков, ненарушимой правильностью взгляда», «строгая справедливость — с добротой, тонкой природной, а не выработанной гуманностью, снисхождением, — далее, смеси какого-то трогательного недоверия к своим личным качествам, робких и стыдливых сомнений в себе — с смелостью и настойчивостью в распоряжениях, работах, поступках, делах» (V, 495). Такой идеальности не было ни в одном из предшественников Тушина — ни в Адуеве-старшем, который в конце своей жизни зашел в тупик, ни в Штольце, которому угрожал, вследствие его делячества,

254

глубокий конфликт с самим близким ему человеком — женою. Свободный от их недостатков, Тушин, по остроумному выражению критиков «Обрыва», представляет собою «каллиграфическую пропись», олицетворение известных моральных сентенций, «актера на выход».

Не сумев раскрыть этого «идеального» человека в действии романа, Гончаров не пожалел сил для расхваливания его в характеристиках. Он сделал это и от себя (VIII, 239, 248, 252 и др.), и через посредство Райского и Веры. Еще в черновой рукописи романа оттенено было отрицание Тушиным Марка, который «шляется по белу свету с книгами подмышкой». В противовес этому бездельнику, Тушин — один из представителей «партии» деловых людей. Тушин это «наша истинная партия действия, наше прошлое и будущее» (V, 498).

Видимо, забыв о тяжкой неудаче, какая постигла ближайшего предка Тушина — гоголевского помещика Костанжогло, Гончаров рисует перед нами хозяйственную деятельность Тушина. Здесь все так же идеально. Артель подчиненных ему работников «смотрела какой-то дружиной. Мужики походили сами на хозяев, как будто занимались своим хозяйством» (V, 500). Отметим, что первоначально романист намеревался сделать Тушина пайщиком золотопромышленной компании, но в конце концов подыскал ему более демократическую профессию. Распорядитель рабочей «дружины» и вместе с тем «первый, самый дюжий работник», Тушин кажется Райскому — и Гончарову — каким-то «заволжским Робертом Овеном» (V, 501), сумевшим (наконец-то!) разрешить конфликт между трудом и капиталом. Этот человек, вышедший из недр земской Руси, призван, по мнению романиста, все привести в настоящий порядок. В черновой рукописи «Обрыва» есть сцена, в которой Тушин даже Волохову предлагает место в своем сибирском, золотопромышленном предприятии, от чего, впрочем, Волохов резко отказывается, заявляя «я не хочу на восток, мне надо на запад».

Противник старых обычаев и старых правил бабушки, Тушин, однако, не намерен им перечить. Он с удовольствием поведет Веру на новый путь, где она «забудет всякие обрывы» (V, 512). Никаких горизонтов, кроме спокойного и обыкновенного семейного счастья, он перед Верой не открывает. Эта явная и возведенная в идеал посредственность воспринята была критикой крайне иронически.

У нас нет оснований отказывать образу Тушина в известной типичности. Гончаров рисует его средним человеком, который ведет свою муравьиную работу. Таких простых русских практических натур можно было бы, конечно, немало найти даже в дореформенной России. «Далекий от мечтаний хозяин земли

255

и леса», Тушин — фигура характерная для провинциальной русской жизни. Введение в 60-е годы земства должно было способствовать росту этого слоя, в котором Гончаров видит реальное осуществление союза дворянства с буржуазией — двух классов, которые, по его мнению, и должны заняться практической работой на народной ниве. Однако все это лишь намерения, которые романисту не удалось воплотить в художественно-полнокровном образе.

«Гладкое, сытое, здоровое лицо» Тушина, «необыкновенно чистое, без малейшего родимого пятнышка, бородавки, рябинки или веснушки, но также и без малейшего следа выражения»98, было нужно Гончарову для того, чтобы показать в противоположном Волохову и Райскому лагере подлинного, среднего, «умеренного и аккуратного» героя и оправдать страдания Веры перспективой их будущего счастья.

6

Таковы основные действующие лица «Обрыва». Мы видим, что почти все они претерпели многочисленные изменения, обусловленные эволюцией общей концепции романа. Изменился и Райский, который в начале работ Гончарова над «Обрывом» был несомненным героем, привлекавшим к себе главное внимание романиста, а затем сосредоточившим на себе его критику. Изменился, как мы видели, и образ Волохова, мало-помалу терявший многие из тех положительных качеств, которые ему были вначале свойственны, а вместе с ним и образ Веры, все более превращавшейся в «мятущуюся девушку», не видевшую для себя путей развития и перенесшую много испытаний. По мере того как в «Обрыве» усиливались его полемические по отношению к 60-м годам тенденции, вырастали в своем положительном значении образы Тушина и особенно бабушки, этой строгой, хотя и не очень удачливой хранительницы старых устоев.

Меня, — заявлял Гончаров в статье «Намерения, задачи и идеи романа «Обрыв», — «увлекали проявления страсти в чистой и гордой натуре женщины и борьба ее с нею. Вообще меня всюду поражал процесс разнообразного проявления страсти, то-есть любви, который, что бы ни говорили, имеет громадное влияние на судьбу — и людей и людских дел. Я наблюдал эту игру страсти всюду, где видел ее признаки, и всегда порывался изобразить их — может быть потому, что игра страстей дает художнику богатый материал живых эффектов, драматических положений и сообщает больше жизни его созданиям» (СП, 133).

«Работая над серьезной и пылкой страстью Веры, я невольно расшевелил и исчерпал в романе почти все образы

256

страстей. Явилась страсть Райского к Вере, особый вид страсти Тушина к ней же, глубокая, разумно-человеческая, основанная на сознании и убеждении в нравственных совершенствах Веры; далее, бессознательная, почти слепая страсть учителя Козлова к своей неверной жене; наконец, дикая, животная, но упорная и сосредоточенная страсть простого мужика Савелия к жене его Марине, этой крепостной Мессалине» (СП, 133). Можно усомниться в правильности признания романиста, будто он предварительно «не соображал и не рассчитывал этого, как алгебраическую выкладку: нет, все эти параллели страстей явились сами собой». Конечно, здесь не было «алгебры», но был сознательный расчет художника. Именно он и придал целостность всей любовной интриге романа, в котором все «страсти» обдуманно сплелись вокруг одной фигуры влюбчивого Райского99.

Как уже указывалось, роман начинался с изображения людей, которые не умеют отдаваться этой страсти. Такова Наташа, чистый, светлый и бесстрастный образ которой как бы отрицается во имя того, что позднее будет воплощено в образе Веры (см. IV, 146). Таков и лишенный страсти, «мраморный» в своем спокойствии, образ Беловодовой. Та и другая составляют фон для бурных переживаний, которые с такой силой проявляются дальше. Им — Наташе и в особенности Беловодовой — посвящена первая часть «Обрыва». Смысл этой спокойной экспозиции раскрыт в печальном размышлении Райского, который отправляется в глушь, уверенный в том, что найдет там только «идиллию», а «не роман у живых людей, с огнем, движением, страстью!» (IV, 191). Перед Гончаровым в этой первой части были «скучные» люди: бюрократ Аянов, Беловодова и ее тетки, Наташа, образ которой привлек бы к себе раннего Достоевского, но совершенно не удался Гончарову. Об этих «скучных» людях Гончаров, к сожалению, и рассказывал скучно. Первая часть «Обрыва» — наименее сильная его часть, лишенная сюжетного движения и не во всех своих эпизодах необходимая.

Как, однако, меняется повествование в начале второй части! Приезд Райского в родной уголок и первый день, прожитый им в Малиновке (IV, 195-284), принадлежат к числу лучших созданий неторопливой, подлинно эпической кисти Гончарова. Как сдержанно и в то же время проникновенно, без тени сентиментальной чувствительности, разработана Гончаровым эта тема возвращения на родину. Как полно, в непринужденном и живом изображении показаны дворня, Марфинька, бабушка, Леонтий и его жена, городские обыватели — Ватутин и Крицкая. Завязки еще нет, ибо на сцене нет героини, продолжается экспозиция. Ищущий страсти Райский убеждается, что и

257

Марфинька ему не поможет: из нее, как из Беловодовой, выйдет роман «вялый, мелкий». Однако образ Марфиньки и образ «римской камеи» Улиньки настойчиво подчеркивают собою эту тему. Гончаров не торопится завязывать сюжетные узлы: он знакомит нас с взглядами бабушки, с Мариной и Савелием и, наконец, выводит на сцену Марка. Ночной беседой Райского с Волоховым экспозиция как бы заканчивается. Впрочем, в некоторых своих частях она продолжается до конца второй части (появление Викентьева и Опенкина) и даже начала третьей части (Тычков и городские обыватели у Бережковой). Райскому теперь более, чем когда-либо скучно, ему приелись люди, которые вылились окончательно в назначенный им образ. И вот тут-то он неожиданно встречается с возвратившейся из-за Волги Верой.

С этого момента все внимание романиста переносится на Веру. Образ ее раскрывается в разных своих планах — и внешнем, портретном, и внутреннем, психологическом. Но всесторонне раскрывая образ Веры, Гончаров оставляет его загадочным в самой основной, ведущей своей черте. Она «если не мудрая, так мудреная. На нее откуда-то повеяло другим, не здешним духом... Да откуда же? узнаю ли я? Непроницаемая, как ночь! Ужели ее молодая жизнь успела уже омрачиться?» (IV, 461). Эти «в страхе» произнесенные Райским слова завершают собою экспозицию Веры.

Вера полюбила, но кого? Этот вопрос мучит Райского на протяжении всей третьей части «Обрыва». В ней продолжают свое развитие многие темы романа (столкновение с Тычковым, писание портрета Крицкой, новая встреча с Волоховым, обольщение Райского Улинькой, признание и сватовство Викентьева), но тема Веры и ее тайны решительно доминирует. С той же полнотой изображает Гончаров всю гамму переживаний Райского и все проделки и мистификации, которые осуществляет в отношениях его Вера. Напряжение действия постепенно растет и усиливается: Райский становится «пьяным» от страсти к Вере, и сама она уже не может скрыть свою задумчивость, свой «экстаз». Райского «ввергнуло если еще не в самую тучу страсти, то уже в ее жаркую атмосферу» (V, 68). «Герой» Веры ему неизвестен, неизвестен он пока еще и читателю. Гончаров осуществляет здесь прием детективного повествования, строя его на тайне, которая очень медленно выясняется. Отдельные намеки все-таки им делаются все время: Вера тревожится, узнав о том, что в дом пришел Марк; Марк заявляет Райскому о своем желании остаться в городе на неопределенное время и т. д. Вера кому-то пишет, к кому-то ходит на свидания. Образ ее дается в ореоле постоянной таинственности. И только в последней, краткой главе третьей части Гончаров сбрасывает

258

завесу, которую он не может более сохранять: Вера приходит к обрыву на свидание с Волоховым. Действие переходит на новый этап. В конце третьей части рассказано, наконец, о том ее знакомстве, которое явилось когда-то, год тому назад, — завязкой всего романа!

Этим кончалась, как известно, первая половина «Обрыва», написанная Гончаровым еще до 60-х годов. В одном из своих писем к М.М. Стасюлевичу Гончаров называл ее «длинной и скучной». Нельзя сказать, конечно, чтобы у него вовсе отсутствовали основания для такой самооценки: длиннотами страдает не только первая, но и третья часть, в особенности в отношении образа Райского. Замечательно, однако, что в дальнейшем Гончаров меняет свою повествовательную манеру: по мере того как действие приближается к катастрофе, рассказ становится быстрее, напряженнее, драматичнее.

Начиная с четвертой части предмет любви Веры уже известен читателям, однако он еще в продолжении целой части остается неизвестен Райскому. Четвертая часть «Обрыва» — самая насыщенная происшествиями и в то же время самая короткая — она почти вдвое меньше второй части, выполняющей по преимуществу функцию экспозиции. Начинаясь «обрывом», она им и заканчивается. Марк нетерпелив, он уже получил разрешение уехать из города, ему нужно выяснить свои отношения с Верой и главное — их будущее. Вот почему звуки выстрелов, которыми Марк вызывает Веру, проходят через всю часть (V, 233, 310, 317, 319, 321). Катастрофа приближается. Гончаров предпосылает ей отступления в пятой главе, рассказывающей о Райском, в шестой, изображающей покинутого Улинькой Леонтия, в седьмой, посвященной письму Аянова, в десятой, рассказывающей о Марфиньке и Викентьеве. Ему нужно ослабить напряжение перед катастрофой, которая изображается со всей подробностью в 11-14 главах четвертой части. Бегство Веры к обрыву и борьба с задерживающим ее Райским, последний разговор с Волоховым, завершающийся «падением» Веры, недостаточны для Гончарова: он завершает эту часть тем, что Райский узнает о тайне Веры и с намеренной жестокостью, оскорбляет ее (брошенный на пол букет с померанцевыми цветами — эмблемой невинности). Однако именно сцена свидания образует собою кульминацию «Обрыва» и его катастрофу.

В отличие от четвертой части, пятая почти лишена каких-либо происшествий. Однако сюжетная напряженность проявляется здесь в диалогах необычайной психологической значительности. Первая глава мажорна по своему содержанию (она посвящена дню рождения Марфиньки) и составляет разительный контраст всему, что произойдет далее. Разговоры Веры

259

с Марфинькой, с Райским, с бабушкой, с Тушиным происходят последовательно, и как тяжелы для нее эти четыре встречи! Но то, что следует далее, еще более драматично: бабушка узнает обо всем от Райского, она с беспримерной тяжестью переносит свой «грех». Именно теперь произносит Райский свои слова о том, «как громадна и страшна простая жизнь в наготе ее правды» (V, 419) — слова, которые могли бы стать эпиграфом к роману.

Важнейшей частью развязки несомненно является десятая глава заключительной части романа, в которой бабушка исповедуется Вере в своем «грехе». Гончаров придавал особое значение этой главе и долго над нею работал. Он в нескольких рукописных вариантах рассказал устами бабушки о ее прошлом. Однако в конце концов романист пожертвовал колоритом этого слишком обстоятельного рассказа для того, чтобы придать развязке большую краткость и главное — перенести центр тяжести с бабушкиного прошлого на то, что теперь переживает Вера.

В этой связи интересно отметить и то, что в рукописных вариантах «Обрыва» Райский делал Вере предложение для того, чтобы помочь ей в случае возможных последствий ее свидания с Волоховым100. Это также было устранено из окончательного текста.

Признание бабушки произвело нужный перелом: «Проходили дни, и с ними опять тишина повисла над Малиновкой. Опять жизнь, задержанная катастрофой, как порогами, прорвалась сквозь преграды и потекла дальше ровнее» (V, 439). Правда, развязка продолжается: Вера получает письмо от Волохова и вновь просит помощи у бабушки, Райского и Тушина. Однако самое тяжелое уже позади, и даже драматическая сцена объяснения Марка с Тушиным звучит менее напряженно, чем она могла звучать, благодаря настойчивому стремлению Гончарова наделить образ Марка чертами запоздалого раскаяния. Сравнительно легко улаживаются Райским и возникшие было в городе сплетни о Вере и Тушине.

Финалом «Обрыва» является отъезд Райского, сначала из Малиновки, а затем и из России, и его странствования за границей. Действие романа начинается весною и заканчивается глубокой осенью, то-есть длится примерно полгода. Романист оттеняет это рядом характерных пейзажей — см., например, IV, 152 («прошел май»), IV, 231 «половодье еще не сбыло»), V, 295, 312, 376, 447 и др. Завершив повествование о том, что случилось в течение полгода, Гончаров намеревался написать еще одну, шестую по счету, часть. О ней он довольно подробно рассказал в позднейшем своем мемуаре «Необыкновенная история». Согласно «первоначальному плану, Вера, увлекшись

260

Волоховым, уехала с ним в Сибирь, а Райский бросил родину и отправился за границу и через несколько лет, воротясь, нашел новое поколение и картину счастливой жизни. Дети Марфиньки и проч.» (НИ, 15). «У меня в этом предполагавшемся конце (который составил бы целую часть, 6-ю), Райский возвращался из-за границы сначала через Петербург, где встретился бы с Софьей Беловодовой и закончил с ней начатый в 2-й (первой. — А. Ц.) части эпизод, потом поехал бы в деревню, нашел бы бабушку, окруженную детьми Марфиньки; наконец, предполагалось заключить картиной интимного семейного быта и трудовой жизни — Тушина и Веры, замужем за ним — и окончательным развитием характеров того и другого» (НИ, 98).

Этот замысел остался неосуществленным. Можно лишь догадываться о мотивах, заставивших Гончарова ограничиться пятью частями. Быть может тут действовали соображения о том, что роман и так вышел чрезвычайно большим. Может быть, романиста затрудняла перспектива изображения Тушина и Беловодой в новой среде и обстоятельствах. Во время своего последнего свидания с Райским Беловодова заявляла ему: «...если я почувствую что-нибудь, что вы предсказывали, то скажу вам одним или никогда никому и ничего не скажу» (IV, 188). В дошедших до нас фрагментах шестой части «Обрыва», вернее черновых заметок к ней, Беловодова признавалась своему кузену в том, что для нее теперь началась новая жизнь. Вернее всего, однако, такой конец романа противоречил резко обозначившейся к концу его работы консервативной тенденции. И Гончаров пожертвовал крайне сложной темой новой жизни, эффектно закончив «Обрыв» на воспоминаниях Райского о родине.

В «Обрыве» Гончаров сохранил повествование от своего собственного лица, но совместил это авторское повествование с образом Райского, косвенно являющегося рассказчиком обо всем, что произошло. Выше уже цитировалось меткое замечание М.М. Стасюлевича: «По-моему вся оригинальность романа состоит в том, что его герой ищет везде романа в жизни и нигде его не находит и, как мольеровский буржуа, только в конце жизни догадывается, что его собственная жизнь была постоянным романом. Чрезвычайно оригинальная постройка и забавно то, что автор, как и сам герой его романа, не замечал, что роман его кончен, а ему все кажется, что нужно кончить роман»101. В самом деле, образ Райского сразу определяется не только как образ героя, но и как образ человека, всей своей жизнью готовящего материал для самого романиста, как образ его неудачливого предшественника. «Я не живу, я только вижу жизнь, а не участвую в ней, вижу затем, чтобы срисовать ее», —

261

записывает Гончаров в черновом тексте признание Райского, который хочет «писать страсть, которой нет». Райский уже здесь наблюдает над своей изменчивостью, он идет к Волохову с чутьем артиста для нового наблюдения и т. д. Тем не менее ошибкой было бы определять Райского, как лицо «безличное» по своей натуре, как «форму, непрерывно отражающую мимо идущие явления и ощущения жизни» (СП, 139), как определял его функцию сам Гончаров. Райский не ограничивается «ролью проволоки, на которую навязаны марионетки» (СП, 257),102 — он двойник автора, герой, который захотел и не смог быть автором из-за своего дворянского дилетантизма и все-таки рассказал о романе, событий которого он был непроизвольным свидетелем.

На протяжении всего «Обрыва» этот страстный и влюбчивый наблюдатель подбирает ключ к душе того или иного человека (IV, 13). От занятий живописью он обращается к мысли написать роман, но о чем повествовать? И вот начинают накапливаться материалы («записывал и прежде кое-что»). «Жизнь — роман и роман — жизнь» — формулирует Райский, и он стремился все им пережитое и увиданное сделать материалом своего романа, говоря о себе самом в третьем лице (IV, 138). Материалы петербургских впечатлений не удовлетворяют Райского («бледен этот очерк, так теперь не пишут»), они в лучшем случае могли бы образовать только пролог к роману. И они — т. е. первая часть «Обрыва» — в самом деле являются только «прологом». Вот он на родине — мысленно снимает рисунок с домов, «замечает заглядывавшие физиономии встречных, группирует лица бабушки, дворни. Малиновка кажется ему широкой рамой для романа, «только чт? я вставлю в эту раму?». Однако все впечатления — находки для художника. Тут и Леонтий, и Марина, которая даже дает Райскому мысль о народной драме, и Марфинька, и даже Крицкая (правда, последняя для романа слишком карикатурна, никто не поверит; однако Райский заносит и ее). Постепенно «портфель» Райского пухнет от заметок, а сам Райский скучает: жизнь слишком вяла, в его романе нет центра. И вот появляется Вера — первая же встреча с нею оживляет Райского — он с любовью артиста отдается новым и неожиданным впечатлениям. «Он успел определить ее отношения к бабушке, к Марфиньке, положение ее в этом уголке и все, что относится к образу жизни и быта. Но нравственная фигура самой Веры оставалась для него еще в тени» (IV, 388). Пройдет еще немного времени, и эта сторона начнет проясняться.

Через весь роман проходит эта фигура Райского — наблюдателя и потенциального романиста103, к сожалению для него только потенциального. Роман пишется туго — слишком мало искушен Райский в этом тяжелом труде. Прав Марк, предсказывающий,

262

что Райский не уедет и не кончит романа, «ни живого, ни бумажного». Райский фантазирует, но остывает к предмету своей фантазии. «Пишу жизнь — выходит роман, пишу роман — выходит жизнь. А что будет окончательно — не знаю», — жалуется он бабушке. Слишком мало в Райском понимания простых дел (V, 269), слишком мешает он жизнь с писанием, не умея поставить себя в положение внимательного и бесстрастного наблюдателя. И вот прошло полгода» Райский разбирает все, что было им собрано. «Одних материалов с пуд наберется... сколько соображений, заметок, справок!» Уставший Райский машет рукой: «Как умру пусть возится, кто хочет с моими бумагами: материала много». А между тем роман написан... Гончаровым, и в поле его зрения одно из центральных мест занимает дилетантствующий беллетрист Райский, а самый «Обрыв», более чем какой-либо другой русский роман, касается темы литературного творчества104.

7

Такова композиция «Обрыва». Гончаров был в известной мере прав, возражая против утверждения, будто «Обрыв» — «слабее других моих сочинений, а последние его 4 и 5 части слабее первых трех». Ему, наоборот, казалось, что «последние две части бесспорно лучше первых трех. Они писаны более созревшей и опытною в работе рукою, они сжатее, определеннее и яснее первых» (VIII, 262). Действительно, композиция получилась здесь гораздо более напряженной. Но вместе с тем в 4 и 5 частях отразилось то, чего в «Обрыве» почти не было раньше и что в конце концов существенно исказило реализм этого романа. Речь идет об антинигилистической тенденции.

Мы видели выше, как резко изменились намерения художника. Он начал писать роман, повествующий об обрыве над Волгой, и закончил его как роман об «обрыве» девушки, сделавшейся жертвой «нигилистической» морали. «Говори, ради бога, не оставляй меня на этом обрыве: правду, одну правду — и я выкарабкаюсь, малейшая ложь — и я упаду!» (V, 75). Вера «будет вашей женой, Иван Иванович... если этот обрыв вы не считаете бездной...» (V, 513). «Со дна этого проклятого обрыва поднялась туча и покрыла всех нас» (V, 509). «Вера любила другого, надеялась быть счастлива с этим другим — вот где настоящий обрыв» (V, 512). «Может быть, без меня вы воротились бы в пропасть, на дно обрыва!» (V, 518). Во всех этих случаях «обрыв» звучит как символ женского «падения». Знаменательно, что подобную консервативную «символику» находим мы только в последних двух, подчеркнуто тенденциозных частях романа.

263

Стремясь реализовать безусловно ложную мысль, романист чем дальше, тем больше насыщал свое произведение мотивами уже не реалистического, а романтического характера. Стоит только сопоставить между собою образ Веры, каким он дан в конце второй части, с раскрытием ее в четвертой, чтобы убедиться в этом. Теперь образ этот теряет свою ясность, четкость, становится загадочным, таинственным, почти иррациональным. Обратимся, например, к девятой главе четвертой части. Вера одержима страстью, и никакие умы, никакой анализ не выведут ее на дорогу. «Не покидайте меня, не теряйте из вида, — шептала она. — Если услышите... выстрел оттуда (она показала на обрыв) — будьте подле меня... не пускайте меня — заприте, если нужно удержите силой...» (V, 309).

И вот этот драматический момент приходит — и в каком романтическом аспекте он раскрывается Гончаровым! Вера несется по темной аллее, перебегая через освещенные луной места. Райский вырастает «как из-под земли» и становится между нею и обрывом. Между ними завязывается борьба. Вера молит Райского, клянется ему божьим именем. Он отпускает ее, она падает и не может встать, и тогда Райский «собрал нечеловеческие силы, задушил вопль собственной муки» и перенес ее на ровное место. Вся эта цепь исключительных, полных патетики подробностей завершается уже типично романтической деталью: «Она быстро обернулась к нему, обдала его всего широким взглядом исступленного удивления, благодарности, вдруг опустилась на колени, схватила его руку и прижала к губам» (V, 322), — деталью, которая годилась бы для встречи Катерины Ивановны с Дмитрием Карамазовым, но мало соответствовала общему реалистическому почерку Гончарова.

Две последние части «Обрыва» широко вобрали в себя романтический элемент. Таинственные выстрелы около самого дома Бережковой105, еще более таинственные письма и свидания, роковая тайна бабушки, которую она хранила почти полвека, религиозно-мистические мотивы, нет-нет да возникающие в связи с Верой и бабушкой, — играют здесь существенную роль. Меняется и пейзаж, все чаще становящийся таинственным, и портрет, и интерьер (см., напр. V, 431). Все это появилось в романе Гончарова одновременно с обострением его антинигилистической тенденции. Вера уже не спускалась теперь в обрыв для споров; ее, разуверившуюся в правде Марка, могла увлекать туда «бурная, сжигающая ее страсть». И эту тему иррациональной страсти романист раскрывал, обильно используя романтические приемы ее изображения.

Но опасности для романиста были не столько в романтизме, который как-никак сообщал действию большую увлекательность,

264

сколько в реакционной политической тенденции. Последние две части «Обрыва» содержали в себе такую критику «нового человека», которая сближала этот роман с традицией так называемой антинигилистической литературы, ко времени появления «Обрыва» сделавшейся уже довольно богатой и многообразной.

Тема эта почти еще не изучалась в нашем литературоведении, между тем ее уже в 1912 г. коснулся В.И. Ленин, писавший: «Больше всего места занимают у г. Шепетева очерки эмигрантского быта. Чтобы найти аналогию этим очеркам, следовало бы откопать “Русский вестник” времен Каткова и взять оттуда романы с описанием благородных предводителей дворянства, благодушных и довольных мужичков, недовольных извергов, негодяев и чудовищ-революционеров»106. Советское литературоведение до сих пор, к сожалению, не положило этой замечательной характеристики в основу исследования антинигилистической литературы. Журнал Каткова бесспорно являлся главной базой этого реакционного движения: на страницах этого журнала печатались между прочим романы Клюшникова («Марево»), Лескова («На ножах»), Достоевского («Преступление и наказание», «Идиот» и «Бесы»), а позднее романы Орловского, Авсеенки и Маркевича, этого идеолога «дворянского реванша», к которому в первую очередь и относилась приведенная выше ленинская характеристика (см. романы Маркевича «Перелом» и «Бездна»). Впрочем, «Русский вестник» не был одинок в своем походе против революционной демократии 60-х годов: ему в меру своих сил вторили «Библиотека для чтения» (Некуда» Лескова, «Взбаламученное море» Писемского), «Всемирный труд» (Бродящие силы» Авенариуса), «Домашняя беседа», «Оса» и др.

В антинигилистическом походе участвовали все роды творчества — лирика (тенденциозные баллады А.К. Толстого, стихи П. Вяземского, поэмы Соллогуба и др.), драма («Зараженное семейство» и «Нигилист» Л.Н. Толстого, «Гражданский брак» Чернявского), но всего шире в нем была представлена проза.

Литература эта отнюдь не была однородной в идейно-художественном отношении: слишком различны были интересы тех классов, которые участвовали в этом походе. Либерально настроенное дворянство стояло на иных позициях, нежели дворянские «зубры», мечтавшие о «реванше» и возврате крепостнической системы. Писатели реакционного русского мещанства (например, Достоевский с его «Бесами») не сходились в своей реакционности ни с теми, ни с другими.

Анализ антинигилистической литературы вообще и романа, в частности, показывает, что он не представлял оформившегося

265

жанра именно вследствие того, что Писемский, Достоевский и Маркевич не могли столковаться на сколько-нибудь приемлемой для всех них основе. Однако в процессе двадцатилетнего с лишком развития этой литературы сложились некоторые приемы тенденциозного письма. К ним нужно отнести аллегорические заглавия и эпиграфы, традиционные фигуры слабого духом героя, попадающего в лапы «заговорщиков», «мятущейся девушки», являющейся предметом его любви, «главаря» нигилистического кружка и его подручных, разнообразных представителей патриархального круга, выдержанных в ультраположительном свете, и между ними «охранителя», энергично защищающего «старую правду». Сюжет этих произведений в большинстве случаев строился на единоборстве «охранителя» с «нигилистической» партией (а часто и с находящимися с ними в связи польскими конфедератами) и изобиловал рядом эффектных эпизодов — заговорами, пожарами, убийствами и пр.

«Обрыв» Гончарова в целом, конечно, выходит за пределы этой романической традиции: он был задуман и в значительной своей части написан задолго до того, как начался этот поход на революционную демократию 60-х годов. Однако две последние части «Обрыва» создавались позднее и, несомненно, тронуты тлетворным влиянием этой литературной продукции.

Самое заглавие гончаровского романа, появившееся именно в 60-е годы, аллегорично и содержит в себе явное указание на кризис, который охватил русское общество. Образ Волохова, как мы видели, полон тех резко-памфлетных тенденций, на которые так щедро было это реакционное движение в отношении передовой молодежи. Видя, как Вера уходит из оврага, Волохов «сравнивал ее с другими, особенно “новыми” женщинами, из которых многие так любострастно поддавались жизни по новому учению, как Марина своим любвям, — и находил, что это — жалкие, пошлые и более падшие создания, нежели все другие падшие женщины...» (V, 339). Одного этого места двенадцатой главы четвертой части «Обрыва» достаточно для того, чтобы установить близость романа к антинигилистической литературе 60-х годов — настолько чудовищно-клеветническими являются приведенные строки в отношении тех женщин, которые сбрасывали с себя вериги старой церковной морали во имя свободного чувства. Гончаров клевещет здесь на Веру Павловну Розальскую и ей подобных не менее решительно, чем автор «клубничной» повести «Поветрие» В.П. Авенариус. Разумеется, роман Гончарова в целом и даже две его последние части бесконечно выше этой повести Авенариуса, однако кое в чем он к ней приближался.

266

Саморазоблачение Волохова в конце романа могло бы быть повторено рядом писателей этого рода. Вере, в соответствии с канонами антинигилистической литературы, приданы черты резкого разочарования в «новой правде», стремление к бабушке, этой, несомненно, идеализированной представительнице старой, патриархальной, консервативной России. И даже образ Тушина не лишен связей с антинигилистической литературой: земский деятель и враг Марка, он представляет собою в потенции энергичного охранителя, борца за бабушку и Веру, если бы такую борьбу ему нужно было вести107.

Прибавим ко всем этим образам эпизодическую фигуру 14-летнего гимназиста Лозгина, который, под влиянием пропаганды Марка, вдруг объявил матери, что не будет ходить к обедне, и был за то высечен (V, 221). Эта только упоминающаяся в романе Гончарова фигура перекликается с гимназистом Колей Горобцом из «Марева» Клюшникова, с образом гимназиста в «Бесах» Достоевского и др.

Близость «Обрыва» к группе антинигилистических произведений 60-х годов говорит не в пользу реализма этого романа, который был приглушен, а кое-где и искажен консервативной тенденцией произведения: по собственному определению Гончарова, «основы романа — нравственные, честные, консервативные»108.

8

Гончаров, несомненно, сознавал, что его роман может быть плохо принят передовой критикой. Чтобы ориентировать ее в ином направлении, романист решился на уже пригодившееся ему однажды средство: он написал к «Обрыву» довольно пространное обращение от автора, которое ни разу не изучалось исследователями. Воспроизводим его здесь полностью.

ОТ АВТОРА

В начале предлагаемого романа автор считает необходимым обратить к читателю несколько слов. Слух об этом романе проник в публику гораздо прежде, нежели он был дописан автором, и мог породить ожидания, может быть преувеличенные. Причину этого слуха должно отнести к нескромности самого автора и близких ему людей, которым он сообщал неоднократно программу романа, набросанного еще в то время, когда он готовил окончательно в печать «Обломова», т. е. в 1856 и 1857 годах, и притом сообщал подробно, как сам видел в перспективе весь роман, с толпой действующих лиц, с описанием местностей, сцен, с характерами, выключая один из них (Марк Волохов), принявший под конец романа, начатого давно

267

и конченного недавно, более современный оттенок. А в 1859 и 1860 годах автор поместил несколько глав в «Современнике» и «Отечественных записках», под заглавием «Эпизоды из жизни Райского» (Беловодова», «Бабушка», «Портрет») и по временам читал, в некоторых кругах, иногда отрывки, иногда же все им написанное и тем давал решительный повод ожидать появления в свет целого труда.

Между тем, не располагая вполне своим временем, автор писал медленно, урывками, прибавляя по нескольку глав в год, и почти оставил надежду кончить свой труд, отчасти потому, что задача казалась ему не по силам, а отчасти и потому, что беспрерывно нарушалась безостановочность и вместе единство ее исполнения. Но лестное участие к его прежним трудам, выражавшееся неоднократно и устными и печатными запросами об участи романа, возлагало на него обязанность — или сознаться в своей несостоятельности и уничтожить рукопись, или напечатать то, что у него накопилось в течение многих лет и таким образом положить конец слишком лестным, и следовательно, невыгодным для него ожиданиям. Автор решился на последнее; принося в жертву самолюбивую боязнь, он привел в порядок все написанное им, до конца, и представляет на суд публики запоздалый труд. В этих строках читатель найдет себе объяснение и той разницы в пере, которую он, может быть, заметит, между первыми частями романа, начатого в конце пятидесятых годов и последними — написанными позже109.

Тактический смысл этого обращения Гончарова к своим читателям устанавливается без особого труда. Романист подчеркивал запоздалость своего романа, указывая на то, что содержание его в основном относится к дореформенной поре и что таким образом здесь было бы ошибкой искать полного отражения современности.

М.М. Стасюлевич при выходе романа отдельным изданием отметил то же самое, что и Гончаров. В библиографической заметке его журнала мы читаем: «Новый труд почтенного автора “Обыкновенной истории” и “Обломова” — романов, составляющих одно из лучших украшений переживаемого нами периода русской литературы, хорошо знаком читателям “Вестника Европы”, где “Обрыв” был напечатан в прошедшем году. Полный ход и действие главных лиц романа, как известно, совершается в начале пятидесятых годов, отделивших у нас два различные мира, два порядка, почти не имеющих ничего общего между собою, так как на долю нашего времени выпала перестройка сызнова всех существенных основ жизни общества, как она слагалась до нынешнего царствования.

268

Автор уясняет нам в том времени не столько источники новой жизни, сколько указывает результаты предшествовавшего периода. Предвестников нашей эпохи мы не видим потому в этом романе, но их нельзя было видеть в ту пору и в самой тогдашней жизни, которая, конечно, не допустила бы слишком заметного существования деятелей с идеями об освобождении крестьян, публичном суде, бесцензурной печати и т. п. Но исторический роман — не история: значение романа должно поэтому определяться прежде всего степенью художественного таланта автора, его творческого дара создавать типы, а в этом отношении И.А. Гончаров давно уже составил себе прочную репутацию и вполне заслуженную известность, которая в новом его романе находит себе только новое подтверждение»110.

Как мы видим, Стасюлевич (вернее всего, эта заметка написана лично им) бьет в ту же точку, что и Гончаров, но заходит дальше его, утверждая, что в «Обрыве» вообще нет «предвестников нашей эпохи».

Можно предположить, что резкое осуждение критикой Марка Волохова вынудило «Вестник Европы» к отказу связывать его с новой жизнью, на чем еще склонен был настаивать Гончаров пятнадцатью месяцами ранее.

Критика «Обрыва» отнеслась к предисловию Гончарова более чем скептически. «Русский вестник» заметил по этому поводу: «Скромность и откровенность автора в значительной мере обезоруживают критику, но критика, для которой дорога правда, должна сознаться, что роман, с течением времени изменившийся по отношению к самому себе... по необходимости лишен художественного единства»111. Сурово оценила предуведомление Гончарова «Всемирная иллюстрация»: «Он предпослал своему роману несколько объяснительных слов, напоминающих известные извещения режисера, что г. такой-то или госпожа такая-то, по причине нездоровья, петь или играть сегодня могут только с трудом и потому заранее просят публику быть снисходительною. Публика при этом обыкновенно делает кислую гримасу»112.

Как же отнеслась русская критика 60-х годов к самому гончаровскому роману? Отметим прежде всего, что она внимательно следила за выходом в свет каждой его части, строя различные предположения о том, как в дальнейшем развернется действие. «Сближение Веры с Марком, разумеется, должно иметь конец. Можно предполагать, что их обоих ждет катастрофа. И знай, например, бабушка, что Вера любит разбойника Маркушку, что сделается со старушкой? С другой стороны, и положение Марка весьма шаткое: раз он чуть не попался за распространение между молодежью недозволенных книг. Наконец, такие люди, как Вера и Марк, никогда

269

счастливы не бывают. Они ищут света в жизни, но со-слепа на огонь лезут. Между действующими лицами романа никто не может составить для Веры счастья». Так обсуждал перспективы «Обрыва» один из иллюстрированных журналов113.

Ни один из органов тогдашней критики не одобрил роман Гончарова целиком. «Русский вестник», один из «столпов» консервативно-дворянской партии, принял «Обрыв» в тех его сторонах, которые представляли собою идеализацию помещичьей жизни и отверг все, без исключения, попытки критики «старой правды». Самым удачным в «Обрыве» он признал изображение «тихой и ленивой жизни» провинциального захолустья: «Деревня, служащая местом действия романа, эта Малиновка, царство бабушки, Татьяны Марковны, изображена с тою же верностью, цельностью и любовью». Изображение Петербурга критик «Русского вестника» отвергал, как совершенно лишнее и не связанное с основным корпусом изложения. С большим сочувствием отнесся этот журнал к патриархальным образам «Обрыва» — Ватутину, Марфиньке и, конечно, бабушке. Однако этот реакционно-помещичий журнал был недоволен тем, что Гончаров осквернил «эту милую, добрую чистую бабушку проступком, учиненным ею в молодости и оставшимся без всяких последствий и неузнанным? Зачем понадобилось выдумать историю ее падения, которою ничего не объясняется и которая является грубою и бессмысленною случайностью? Автор оскорбил в лице бабушки нравственное чувство читателя и нарушил требования художественной истины для того, чтобы приподнять свою главную героиню в ее фальшивом достоинстве и как бы узаконить и облагородить мерзость ее падения». Наоборот, о Вере рецензент «Русского вестника» отозвался иронически, как о «первейшей примадонне», на которую Гончаров «не пожалел никакой помпы, никаких издержек». Образ Веры не вызвал у рецензента никакого сочувствия: ее история казалась ему «историей постепенного извращения русской девушки», представляющей собою «незрелый плод нездоровых учений», нечто среднее между «кисейною барышней» и «стриженою нигилисткой». Вера, говорил он, это «эманципированная женщина, остановившаяся и раскаявшаяся на полдороге». Не принял журнал и образ Волохова, от осовременивания которого «Обрыв» едва ли выиграл: «другие веяния, другие учения, другие лозунги окружали конец этого романа, чем при каких создавалось начало...» Вообще «Русский вестник» считал, что «“дети” г. Гончарова не только не изображают момента, высшего сравнительно с “отцами”, но, напротив, на столько же ниже «отцов» в умственном и нравственном отношениях, на сколько их изображение ниже изображения «отцов» в эстетическом». В главных фигурах гончаровского романа

270

критик увидел резко выступающую фальшь, в стиле романа в целом — «элемент напряженной риторики», «ходульность», особенно отчетливо проступающую в пятой части114.

Снисходительнее отнеслись к роману умеренно-либеральные органы 60-х годов —«С.-Петербургские ведомости» и «Голос», идеологически всего более близкие Гончарову. Первые отметили значительность столкновения между глубоко реальным, проникнутым силой и энергией характером Веры, и дилетантским, мелочно-романтическим характером Райского. Образ последнего казался газете типом столь же общим и столь же законченным, как тип Обломова. «Автор “Обрыва” — надо отдать ему полную справедливость — в своем анализе дрянности характера Райского доходит до последних пределов и не упускает ни малейшей подробности, могущей обрисовать всю нравственную мелкость и распущенность этого неудавшегося артиста, этого искателя красоты и страстных ощущений, воспитавшего в себе дилетантско-клубничные стремления умственной ленью и нервной раздражительностью, патологическая причина которой, конечно, лежит в физическом расслаблении его “барского” организма, а моральная — в условиях пустой жизненной среды, окружавшей его в лучшие годы жизни»115.

«Голос» ставил в вину Гончарову «бесконечный анализ одних и тех же лиц и слишком мелкую, хотя и художественную отделку подробностей». В отношении основного конфликта романа «Голос» требовал от Гончарова большей мотивированности. Его ничуть не коробила карикатурность Волохова: «...Марк один из тех ничтожных, в сущности, и пустых, но наглых демагогов-мальчишек, нравственному деспотизму которых наше общество, не привыкшее к свободному заявлению своих убеждений, так недавно еще покорялось. Марк циничен и грязен; он грязен и физически и нравственно, и между тем, Вера, так хорошо проникающая людей, гордая, умная, свободная Вера любит его, тайно видится с ним! Автор должен непременно объяснить нам этот факт: иначе мы не поверим его возможности»116.

Заслуживает внимания заявление рецензента «Спб. ведомостей», указавшего на резкое изменение характеров «Обрыва» в самом процессе развития. «Я, — писал он, — так огорчен поведением героев “Обрыва”, в первых частях романа подававших надежды и впоследствии свихнувшихся совершенно с настоящего пути, я так афрапирован отношением г. Гончарова к морали “новой” и “отжившей”, что мне, право, не до художественных красот»117.

Большинство прогрессивных журналов 60-х годов сомкнулось в своем резко отрицательном отношении к «Обрыву».

271

«Дело» статьей Окрейца доказывало резкую карикатурность Волохова, не имеющего ни малейшей связи с молодым поколением и больше смахивающего на «забубённого героя старых московских трактиров», которых ведь «тоже часто высылали на житье в глухие города под присмотр полиции». Он сурово критиковал идеализированный образ Тушина. С характерным для радикального журналиста «отрицанием эстетики» Окрейц утверждал: «Роман тянется бесконечно — утомительным черепашьим ходом, не встречается в нем на целых десятках страниц ни одного дельного мотива, ни одной разумной картины, все только художественность (! А. Ц.). Любовная блажь, страдания из-за того, что вот попавшаяся нам на глаза женщина нас не любит, или страданья женщины из-за того, что любимый человек не хочет на ней жениться и т. д., натянуты до бесконечности. Гончаров всеми силами старается выдать нам все это блудливое пустословие, оправленное в изящные фразы, за драму, за картину современной жизни. Кого он обманывает? Где нынче эти Малиновки, Райские, Бережковы?! А если они и имеются где-нибудь, так нет нам времени заниматься ими». Гончаров причислялся критиком «Дела» к посредственным писателям, у которых всегда хромает общая идея, хотя частности им удаются. Время этих писателей прошло, они пережили свою славу: «лучшее, что они могут сделать — замолчать»118.

Точку зрения радикально-демократической критики 60-х годов полнее всего выразил Н.В. Шелгунов в статье «Талантливая бесталанность». Шелгунов не отрицал за автором «Обрыва» таланта наблюдательности, но отказывал ему в таланте в настоящем, глубоком смысле этого слова. «Талант, — указывал он Гончарову, — есть только та сила, которая умеет концентрировать данные для известного положительного вывода, и непременно вывода высокой общественной полезности, вывода, очищающего понятия и имеющего руководящее значение». В «Обрыве» Шелгунов увидел обычный тенденциозный и антинигилистический роман. Марка он считал «солью» «Обрыва»: «вычеркните Марка — и романа нет, нет жизни, нет страстей, нет интереса, “Обрыв” невозможен. Марк — это сосуд, вмещающий в себе всю сумму русских заблуждений. Это черное пятно на светлом горизонте русской патриархальной добродетели; это темная сила, идущая по ложному пути и губящая все, к чему она ни прикоснется. Г. Гончаров, рисуя Марка, хотел сказать будущей России — вот чем ты можешь быть — спасайся!».

Шелгунов не жалел слов для того, чтобы заклеймить гончаровский роман. «“Обрыв”, — писал он, — не больше, как театр марионеток. Все в нем — пружины и красиво размалеванные куклы; но русских людей и русских типов в нем нет

272

ни одного, ни одной живой души, ни одного нового, своеобразного характера». Сказать так, значило, конечно, впасть в недопустимое преувеличение. Образы «Обрыва» для Шелгунова — «хлам... тени, покойники, призраки», а самый роман — «произведение недомысленное, вредное, безнравственное»119-120. Такой глубоко несправедливый вывод сделан был Шелгуновым потому, что он подошел к «Обрыву» односторонне, игнорируя все, что в нем было прогрессивного, и прежде всего характеры Райского, Веры, Марфиньки, Леонтия Козлова, значительные и интересные, не замечая сложной общественной психологической проблематики этого романа. В пылу полемики радикально-демократический журнал намеренно заострял вопрос: роман Гончарова казался ему явлением, глубоко враждебным демократическому движению.

9

Среди всей критической литературы об «Обрыве» выделяется статья Щедрина «Уличная философия», напечатанная (без имени автора) в шестой книге «Отечественных записок» за1869 год. Оставив без внимания большую часть образов и ситуаций гончаровского романа, Щедрин сосредоточил свой анализ вокруг шестой главы пятой части «Обрыва», содержащей размышления Веры (и самого романиста) о Марке.

Свою статью Щедрин начал с излюбленной им мысли о том, что «литература и пропаганда — одно и то же». Он критиковал тот вид литературы, который пропагандирует «бессознательность и беспечальное житье на авось», которая вредна тем, что может «значительно задержать дело прогресса». Такой «литературой легкого поведения» изобилует современность. Времена изменились, писатели 30-40-х годов, вся прошлая жизнь которых «была непрерывным сеянием» добрых начал, словно «отвернулись от самих себя и прокляли в других тот кумир, которому сами так исправно служили»121. К людям этого типа принадлежит и почтенный автор «Обрыва», к «философии» которого Щедрин и обратился. Он считает образ Волохова тенденциозным именно потому, что в нем его «бытовой нигилизм» произвольно объявлен отличительной чертой молодого поколения: «Почему г. Гончаров желает, чтоб герой его входил к своим знакомым не через дверь, а через окно, чтоб он спал в телеге, покрытой рогожею, почему он видит в этом признаки типа, и притом типа современного передового человека — это одному богу известно. Российская империя никогда не оскудевала людьми, входившими в дома через окна, и не только выходившими, но даже вылетавшими тем же путем обратно,

273

точно так же как не оскудевала всякого рода киниками, спавшими и в телегах, и на погребницах, и под рогожами, и просто в натуральном виде. Нельзя отрицать, что это были типические черты довольно резкие, но никто никогда не думал приурочивать их к известной современности, никто никогда не связывал их с тем или другим образом мыслей. Скорее всего на подобные выходки способны были люди, именно страдавшие отсутствием образа мыслей, нежели наоборот...». С тонким юмором Щедрин доказывает, что и получение взаймы денег без какого-либо возврата их отнюдь не является типической для нигилиста чертой: «Да у меня не дальше, как вчера, такой-то Иван Иваныч занял побольше тех трехсот рублей, которые занял у Райского Волохов, и хоть я, и без его предупреждения, знаю, что он никогда мне их не отдаст, но у меня и в помышлениях никогда не было и не будет называть вследствие этого Ивана Иваныча ни новатором, ни даже опасным человеком»122.

Волохов напрасно, продолжает Щедрин, сделан в «Обрыве» «доктрино-держателем», в действительности это — «невинный козел отпущения». Виною всему — миросозерцание автора, изложенное в этой главе с нарочитой неопределенностью. Гончаров тенденциозен, поскольку он «ограничился одним сухим перечнем новых мыслей Волохова и затем вменил их ему в вину, не воплотив их в жизнь». Хуже всего при этом, что романист находится ниже уровня наблюдаемого объекта и вследствие этого опошляет свой анализ. Рядом метких примеров Щедрин показывает не только право передовых людей на «отрицание», но и невозможность вне этого отрицания всякого прогресса. «Мы на каждом шагу встречаем целые поколения, живущие под гнетом одного и того же предания, и убеждаемся, что предание это предъявляет такую живучесть именно потому, что оно никогда не подвергалось процессу проверки. И живет оно до тех пор, покуда само собой не истощится его содержание и не перестанет давать людям то, что они до поры до времени от него получали». Издеваясь над естественнонаучными доводами, вложенными автором в уста героини, Щедрин заявляет: «Никто, ни даже хорошенькая Вера, не в праве инсинуировать, что за физическими и химическими опытами скрывается разрушение чего-нибудь другого, а не невежества. Это не ее ума дело»123.

В противовес Гончарову, который в какой-то мере отстаивал значение бабушкиной «старой правды», Щедрин подчеркивал, что жизненный путь ревнителей этой правды «поражен мертвенностью». «Это даже не жизнь, а колеблющиеся шаги или ползанье младенца. Бабушка ползает, Ватутин ползает, Райский ползает — все ползают, все щупают наугад и, нащупавши тряпицу, выброшенную людьми сороковых годов, воображают, что эта тряпица причина всех их несчастий. А несчастье их

274

в том-то именно и заключается, что они ничего не видят, ничего не сознают, что их действия без начала и без конца, что они никогда не знают, куда идут и для чего предпринимают то или другое действие. Эту ли жизнь можно назвать прочною, живою и верною?»124.

Революционно-демократический критик ратует за то «сознательное отношение к природе и жизни», которое так неудачно пытался скомпрометировать автор «Обрыва» в людях 60-х годов. Он дает суровую отповедь романисту, бросающему «камень в людей за то только, что они ищут»125.

Еще Белинский говорил о неудачах, которые постигли Гончарова, когда он в «Обыкновенной истории» становился «на почву сознательной мысли». Этот упрек был справедлив и тогда, но этот недостаток не был особенно сильно развит в романе, овеянном дыханием передовых идей 40-х годов. Добролюбов отмечал то же самое в «Обломове», как отличительную и характерную особенность этого романиста. Теперь, на третьем этапе творческого развития Гончарова, то же обвинение выдвинул Щедрин. И на этот раз оно оказалось особенно справедливым. Реакционная тенденция, проявившаяся в ряде фигур и мотивов «Обрыва», привела его автора к созданию «уличной философии». Пути прогрессивного писателя и революционно-демократического журнала, еще недавно близкие, теперь круто разошлись. На это указывал и Щедрин, отмечавший, что в «Обломове» «усматриваются... зачатки мысли... правда очень неопределенные, но, во всяком случае, не заключающие в себе ничего противоречащего преданиям сороковых годов». Но теперь, — добавлял Щедрин — «очевидно, предания кончились; “Обломов” может служить для будущего историка русской литературы только уликой того, как непрочны бывают всякие начинания и как легко они сводятся на-нет»126.

Каково было отношение Гончарова к этой статье Щедрина? До сих пор известна такая оценка ее в письме романиста к С.А. Никитенко от 17 июня 1869 г.: «Говорят в “Отеч. записках” появилась ругательная статья “Уличная философия” на мою книгу. Буренин ли написал ее, или сам Щедрин, который все проповедывал, что писать изящно — глупо, а надо писать, как он... — и все из того, чтоб быть первым! Ах, эти первые! Нет гадости, на которую бы они не решились за это первенство»127.

Мы имеем теперь возможность опубликовать другой отзыв Гончарова 6 статье «Уличная философия», немногим менее раздраженный, чем уже опубликованный. В письме к С.А. Никитенко летом 1869 г. Гончаров заметил: «Если статью в “Отечественных записках” подписал не Скабичевский, то ее писал

275

Щедрин, то-есть Салтыков. А этот господин ровно ничего не понимает в художественной сфере... Он карал и казнил город Глупов, чиновный люд, взяточников-генералов — и, играя на одной струне, других не признает, требуя, чтобы в литературе все ругались только, как он»128.

Как видно из этих строк, Гончаров не признал своей ошибки, не оценил серьезности предъявленных ему революционной демократией обвинений. Сложный идеологический конфликт решался им здесь совершенно по-обывательски.

Таким неблагоприятным оказался для Гончарова суд критики. Все, без исключения, направления ее отвергли «Обрыв». Для одних он казался слишком обличительным в отношении «старой правды», для других — противоречивым и сбивчивым в своих тенденциях, третьи считали его устаревшим произведением, написанным по давним и уже обветшалым традициям и не могущим ни в малой степени удовлетворить запросам «молодого поколения». На этой последней позиции стояли не только критики демократического движения: к ним неожиданно приблизился и критик того самого «Вестника Европы», где был напечатан «Обрыв». В самом деле, на страницах этого журнала Е.И. Утин подвел такой безрадостный итог всей литературной деятельности Гончарова:

«Вместе с законченною ролью Лаврецких, Бельтовых, Рудиных и их последним словом Обломовым (этим мастерским типом, этой славой Гончарова), закончилась, собственно говоря, и прежняя роль писателей старого направления. Они внесли в русскую литературу несколько новых лиц, они представили нам русское общество предшествовавшего периода в ярких образах. Всего этого слишком достаточно, чтобы имена их навсегда остались дороги в истории русской литературы. Мы не станем говорить, виноваты или не виноваты писатели старого направления, что порвалась связь их с живою частью русского общества; мы не принимаем на себя роль судей и потому не желаем ни обвинять никого, ни оправдывать. Очевидно только, что, изображая молодое поколение в ... грубой фигуре Марка Волохова, писатели старшего возраста показали, что они имеют мало общего с стремлениями людей новых идей и что они значительно потеряли то чутье, которое прежде не допускало их рисовать ни одного фантастического типа. Так или иначе, старые типы износились, исчерпаны, прежняя роль старых писателей выполнена, и для русской литературы несколько лет как наступила новая эпоха»129.

Гончаров был сильно обижен этой статьей и указывал, что в «Вестнике Европы» «можно было надеяться найти более сознательное, серьезное, строгое, зрелое и беспристрастное отношение» со стороны критика.

276

10

Читательская масса конца 60-х и начала 70-х годов в какой-то мере поправила критиков гончаровского романа.

«Появление в “Вестнике Европы” моего романа “Обрыв” произвело, сколько я заметил, благоприятное впечатление на публику и возбудило неблагоприятные печатные отзывы в журналах» (СП, 100). Это замечание Гончарова справедливо: у читателей роман его имел шумный успех. «Расход “Обрыва” идет, кажется, успешно», — извещал он в феврале 1870 г. М.М. Стасюлевича, имея в виду продажу отдельного издания этого романа130. Еще раньше сам Стасюлевич извещал А.К. Толстого о том, что подписка на его журнал из-за печатания там «Обрыва» увеличилась, по сравнению с 1868 г., на1500 человек (цифра по тем временам немалая!). 30 августа в письме к С.А. Никитенко Гончаров сообщал ей, со слов Стасюлевича, что у последнего «уже 5600 подписчиков и что он объявил о прекращении подписки...»131. Впоследствии, в «Необыкновенной истории» Гончаров вспоминал: «Впечатление от “Обрыва” было огромным, несмотря на то, что его растаскали по частям. Стасюлевич говорил мне, что едва наступит 1-е число, как за книжкой “Вестника Европы” с раннего утра, как в булочную (его слова), толпами ходят посланные от подписчиков» (НИ, 67).

Успех «Обрыва» подчеркивался и рецензентами журналов, в частности теми, кто был настроен недоброжелательно к этому роману. «Листок для объявлений и извещений» констатировал, что «“Обрыв” г. Гончарова, без сомнения, самое заметное явление современной русской литературы. Публика читала его с большой жадностью и с не меньшим нетерпением ожидала новых книжек». «“Обрыв” г. Гончарова читался и читается нашею публикой запоем», — удостоверял рецензент «Новороссийского телеграфа» уже тогда, когда вышло в свет отдельное издание романа132.

Журналы пытались разобраться в причине этого успеха. Ростовская газета «Дон» рассуждала: «Роман написан и читается обществом нарасхват. Вследствие чего же этот роман так читается? Оттого ли, что он в самом деле замечательное произведение, или оттого, что имя автора — памятник прошлой веры. Нам, по крайней мере, хотелось бы объяснить успех этого романа именно только последним обстоятельством»133.

Разумеется, различные читатели «Обрыва» ценили его различно. В 1866 г. на рижском взморье Гончаров познакомился с местным архиереем; первые слова его «когда нас познакомили, были: “читал «Обрыв», какой Волохов-то, а?” Это архиерей-то читает “Обрыв”, вместо Стоглава или Апокалипсиса — каковы современные преосвященные?»134. Этого рода читатели,

277

разумеется, оценивали «Обрыв» положительно. В мае 1869 г. Гончаров сообщал из Берлина С.А. Никитенко: «Обрыв» дошел и сюда. На самой границе я, по поводу его, встретил самый радушный прием и проводы. Директор таможни русской бросился мне в объятия, и все члены ее окружили меня, благодаря за удовольствие. Прошлогодние молодые люди... не знали, как выразить свое впечатление и выразили прекрасно, именно тем, что затруднялись, что сказать. А говорили клочками, скачками, указывая то на ту сцену, то на другую, на характеры и смотрели на меня сияющими глазами и до сих пор не знают, чем услужить мне, куда повести»135.

Слишком восемьдесят лет отделяет нас от того времени, когда появился в свет последний роман Гончарова. Отношение читателей к «Обрыву» не могло не претерпеть за это время существенных изменений: отошел в далекое прошлое феодально-крепостнический уклад, изображенный романистом. Отошло в прошлое и то революционно-демократическое движение, с которым полемизировал Гончаров. С другой стороны, за это же время раскрылось в русской жизни во всей полноте то, что было еще очень неясно для автора «Обрыва» — например, крайний политический оппортунизм Тушина и его «партии действия». Русская действительность в своем непрерывном развитии подвергла «Обрыв» суровой проверке. И хотя передовые читатели нашей страны со всей решительностью отвергли консервативную тенденцию гончаровского романа, другими своими сторонами он выдержал это суровое «испытание временем».

Не одна история «нигилизма» привлекала к «Обрыву» его читателей: в романе искали — и в значительной мере находили — правдивое, реалистическое отображение русской действительности — психологии и быта русского дворянского общества предреформенной поры. Образы бабушки, Марфиньки, Леонтия, Опенкина и многих других прекрасно рисуют провинциальное захолустье.

Прогрессивно настроенные читатели позднейшей поры сравнительно мало интересовались реакционной тенденцией, с какой был создан образ Волохова: она была для них вполне очевидной и неизменно рассматривалась ими как слабейшая сторона «Обрыва». Этих читателей занимала прежде всего Вера и то, что ее побудило к протесту. Эти побудительные причины всегда интересовали и самого Гончарова, который в самом факте «падения» женщины винил общество. В своем позднейшем комментарии к «Обрыву» романист писал: «Падение женщин определяют обыкновенно известным фактом, не справляясь с предшествовавшими обстоятельствами: ни с летами, ни с воспитанием, ни с обстановкой, ни вообще с судьбой

278

виновной девушки. Ранняя молодость, сиротство или отсутствие руководства, экзальтация нервической натуры — ничто не извиняет жертву — и она теряет все женские права на всю жизнь, и нередко, в безнадежности и отчаянии, скользит дальше по тому же пути. Между тем, общество битком набито такими женщинами, которых решетка тюрьмы, то-есть страх, строгость узды, а иногда еще хуже — расчет на выгоды — уберегли от факта, но которые тысячу раз падали и до замужества, и в замужестве, тратя все женские чувства на всякого встречного...» (СП, 141). Гончаров вооружается здесь против той «тяжкой ответственности», которой «слепо и без разбора подвергают женщин» (СП, 142).

Именно эта защита женщины от обвинений в «падении» и является наиболее прогрессивным мотивом «Обрыва». Гончаров защищал женщину не только образом Веры, но и образом бабушки. Ее доброе имя пытаются затоптать в грязь клеветники типа Тычкова, негодяя, разбогатевшего путем преступлений; эту клевету распространяют сплетницы типа Кринкой. Однако честь и достоинство русской женщины выше этих клеветнических пересудов. В спокойной, но недвусмысленно ясной форме Гончаров осуждает наглое вмешательство Тычковых в личную жизнь женщины; он глубоко сочувствует Татьяне Марковне, оставшейся честной до седых волос. Он со всей силой показывает враждебность дворянского «общества» к Вере и в то же время ее неизмеримое превосходство над моралью этого общества.

В черновых фрагментах к «Обрыву» мы читаем: «Если девушка... поскользнется — так ей жить нельзя. Честь потеряна. Погибла: топись или забейся в темный угол. Свет божий закрыт для нее. На нее указывали пальцем, отворачивались от нее, гнали ее со света смехом... Давно созданы люди, а все еще бродят, как слепые, в темноте и не умеют различать, когда честен мужчина, когда бесчестна женщина. Вот тут полгорода мужчин надо бы отхлестать по щекам, а они живут молча, с небитым бесчестьем и правы: нужды нет, что все в пятнах». Можно представить себе, как сильно звучали бы эти строки первоначального текста, если бы они были опубликованы вместе с текстом всего романа в 50-е годы: в те годы была бы вполне ясна их перекличка с аналогичными мотивами «Грозы» Островского, «Горькой судьбины» и первых прозаических произведений Писемского.

Сильнейшей стороной гончаровского романа является объективное и широкое отображение распада «устоев», в которые до времени верило и которые защищало старое поколение русских людей. Распад этот показан разносторонне, но всего более в сфере старой морали. Этические принципы «старой правды»

279

рушатся, и как бы для героев «Обрыва» ни были суровы перспективы их развития, возврата к прежнему уже быть не может.

Процесс крушения «старой правды» раскрыт в гончаровском романе с исключительной силой драматизма, особенно впечатляющей в многочисленных диалогах пятой части «Обрыва» между Райским и Верой, Райским и бабушкой, бабушкой и Верой, бабушкой и Тушиным, Верой и Тушиным. В этих диалогах нам раскрывается духовная природа незаурядных людей, их боль при сознании, что принципы старой морали рухнули, их напряженные поиски выхода.

«Думал ли я, что в этом углу вдруг попаду на такие драмы, на такие личности? Как громадна и страшна простая жизнь в наготе ее правды и как люди остаются целы после такой трескотни! А мы там, в куче, стряпаем свою жизнь и страсти, как повара — тонкие блюда!» (V, 419). В этих словах Райского противопоставлены друг другу два мира. «Там, в куче» живут люди аристократического и бюрократического Петербурга (а вместе с ними и играющие в светскую «благопристойность» обыватели приволжского городка). Они закрывают шторами свет в своих квартирах, они глушат всякое рождающееся в них естественное чувство и тем более такое опасное, как любовь. Здесь, «в этом углу» России, живут подлинные человеческие личности — не Пахотины и Беловодова, не Милари и Аянов, а бабушка, Вера, Леонтий. Эти люди обладают своим нравственным идеалом, они враждебны мещанской пошлости.

Изображая людей, страдающих при своем разрыве со старой моралью, Гончаров тем самым частично реабилитирует образ Марка. «Тушин молча подал ее записку, Марк пробежал ее глазами, сунул небрежно в карман пальто, потом снял фуражку и начал пальцами драть голову, одолевая не то неловкость своего положения перед Тушиным, не то ощущение боли, огорчения или злой досады» (V, 483). «Марк молча ходил взад и вперед по лужайке и при последних словах подошел к Тушину. — Что с ней было? спросил он почти мягко. Тушин молчал. — Извините меня, я горячусь, знаю, что это глупо! Но ведь вы видите, что и я — как в горячке» (V, 484).

Во время этой последней встречи Марка с Тушиным мы, вопреки желанию романиста, не верим в спокойствие Тушина, который защищает Веру не вполне бескорыстно и не без внутреннего удовлетворения рядится в одежды «рыцаря». Гончаров стремился, конечно, к иному, но такова уже природа художественного образа, который нередко говорит больше и не совсем то, что хотел бы им выразить его создатель. Консервативная тенденция, отчетливо проявляющаяся в четвертой и пятой частях «Обрыва», не подчиняет себе, к счастью, всей

280

художественной ткани произведения. Читатели видят шаткость методов, которыми Гончаров хочет «исцелить» русское общество; в картине же «болезни», которую он рисует, многое выглядит убедительно и противоречит его собственным намерениям.

Уступая «Обломову» в силе своего общественно-психологического анализа, «Обрыв» в то же время и сейчас волнует нас сложностью запечатленных в нем противоречий. Русская действительность изображена здесь не столь отчетливо, как в «Обломове», но более полно и противоречиво. И как бы Гончаров ни желал ввести свой последний роман в русло консервативной тенденции, образы «Обрыва» целят и бьют далее, чем этого хотел автор. Талант писателя здесь, как и в «Отцах и детях» Тургенева, оказывается сильнее его намерений.

Несмотря на свои недостатки, «Обрыв» вовсе не является «старческим грехом» Гончарова: в нем отражена русская жизнь, изображены русские люди, запечатлена чудесная природа Поволжья. В русской литературе немного произведений, где пейзаж играл бы такую существенную роль, вплетаясь в повествование и участвуя в нем. Этот роман написан живым, гибким и в то же время правильным литературным языком, он увлекателен своим искусно построенным сюжетом. «Обрыв» привлекает современных читателей критикой старого уклада, трогает любовью автора и ряда его героев к родине, глубоким интересом и сочувствием к судьбам русской женщины. В этом содержании «Обрыва» и в органически соответствующей этому содержанию форме заключается причина того интереса, который проявляли к «Обрыву» разные поколения русских читателей и, в частности, современные советские читатели, для которых «Обрыв» является одним из любимых классических романов.

281



1 Л.С. Утевский. Жизнь Гончарова. М., 1931, с. 111. — «Обрыв» носил в эту пору название «Художник».

2 «М.М. Стасюлевич и его современники в их переписке», т. IV. СПб., 1912, с. 6.

3 Рукоп. отдел. Ин-та рус. лит-ры АН СССР.

4 Эти письма к Е.П. и Н.А. Майковым не опубликованы (Рукоп. отдел. Ин-та рус. лит-ры АН СССР).

5 Отрывок «Бабушка» был сначала предложен Гончаровым «Современнику», но «загостился» там, так как редакция журнала осталась недовольна оттенком идеализации в нем старопоместной русской жизни.

6 Рукоп. отдел. Всесоюзной публичной б-ки им. Ленина.

7 «Голос минувшего», 1913, № 2, с. 241.

8 А.В. Никитенко. Записки и дневник, т. I. СПб., 1905, с. 452.

9 Там же, с. 467.

10 Привожу некоторые выдержки из неопубликованного еще дневника А.В. Дружинина, свидетельствующие о его отношениях с Гончаровым: 1 декабря. 1855 г. «...вчера, поутру работал и, кажется, хорошо. Мне удалось поймать за хвост сущность таланта в Гончарове — статья будет ему полезна, как я думаю». 10 декабря «...исправлял статью о Гончарове, которой я доволен». 12 января 1856 г. «Гончаров ужасно доволен моей статьей о Русских в Японии. А я вдвое». 13 марта1856 г. «Чтение обломовщины. Бури в душе Гончарова». 1 марта (1858г.) «От 7 1/2 у Гончарова слушал его новый роман». 3 марта «Вечером Гончаров был и читал Обломова» (Архив Гос. литературного музея).

11 Архив Гос. литературного музея.

12 Рукоп. отдел. Ин-та рус. лит-ры АН СССР.

13 См. письмо М.М. Достоевского Ф.М. Достоевскому (в сб.: «Ф.М. Достоевский. Материалы и исследования». Л., 1935, с. 531), в котором он, со слов издателя «Отечественных записок», А.А. Краевского, сообщал, что цензура в лице Гончарова «не вымарала ни одного слова из твоего романа».

469

14 «А.Ф. Писемский. Письма». Л., 1936, с. 124 и 28.

15 А.В. Никитенко. Записки и дневник, т. I, с. 506.

16 См. книгу В.Е. Евгеньев-Максимов. «Современник» при Чернышевском и Добролюбове. Л., 1936, с. 317 и его же статью: «Некрасов-журналист». «Литературное наследство», № 49-50, М., 1946, с. 106.

17 Н.А. Некрасов. Соч., т. V., М.-Л., 1930, с. 302.

18 «Тургенев и круг “Современника”», М.-Л., 1930, с. 253. — Елагин — один из реакционнейших цензоров николаевского царствования, уволенный в 1855 г.

19 Рукоп. отдел. Ин-та рус. лит-ры АН СССР.

20 Е.А. Штакеншнейдер. Дневник и записки. М., 1934, с. 219.

21 Николай Щербина. Альбом ипохондрика. Эпиграммы и сатиры. Л., 1929, с. 76.

22 Цит. по книге: Л.С. Утевский. Ук. соч. М., 1931, с. 103.

23 История СССР. Под ред. М.В. Нечкиной, т. II. Россия в XIX веке. 1949, с. 397.

24 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. XI, ч. I, с. 545.

25 В.И. Ленин. Соч., т. 5, с. 26.

26 Там же, т. 17, с. 65.

27 Там же, т. 18, с. 255.

28 А.В. Никитенко. Ук. соч., т. II, с. 57.

29 В.И. Ленин. Соч., т. 18, с. 13.

30 Там же.

31 «Колокол», № 40/41, 15 апреля 1859 г.

32 В.И. Ленин. Соч., т. 27, с. 244.

33 Письма К.Д. Кавелина и И.С. Тургенева к А.И. Герцену, с. 166.

34 А.В. Никитенко. Ук. соч., т. II, с. 40 и 47.

35 Там же, с. 90.

36 См. неопубликованные письма Гончарова к И.А. Артемьеву от 23 декабря 1862 г. и 5 февраля 1863 г. Рукоп. отдел. Публичной б-ки им. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде.

37 А.В. Никитенко. Ук. соч., с. 89.

38 Там же, с. 234.

39 А.Ф. Кони. На жизненном пути, т. II. СПб., 1912, с. 386.

40 В.Е. Евгеньев-Максимов. Последние годы «Современника». Л., 1939, с. 71.

41 Там же, с. 79.

42 Там же, с. 85.

43 Из письма к Тургеневу от 27 февраля 1866 г. Цит. по сб. «И.А. Гончаров и И.С. Тургенев». Пг., 1923, с. 44.

44 А.В. Никитенко. Ук. соч., с. 255.

45 Там же, с. 266. Фукс — «поганый Фуксенок», по выражению Щедрина; «ревнитель мрака», по выразительному определению Феофила Толстого (Литературное наследство», № 51 — 52, 1949, с. 543).

46 В. Мещерский. Мои воспоминания. «Гражданин», 1897, № 5, с. 10. — Перепечатано в книге: Л. Утевский. Ук. соч., с. 168 — 169.

47 Дело об отчете по Главному управлению по делам печати за1865 и 1866 г. «Книга и революция», 1921, № 1, с. 19.

48 Л.С. Утевский. Ук. соч., с. 163.

49 Там же, с. 164.

50 А.В. Никитенко. Ук. соч., т. II, с. 270.

51 Дело об отчете по Главному управлению по делам печати за1865 и 1866 г. «Книга и революция», 1921, № 1, с. 19.

470

52 В. 3лобин. Как создавался «Обрыв». «Литературная учеба», 1937, № 7, с. 46.

53 Ср. в третьей части «Обрыва» опасения Волохова, что его «упекут куда-нибудь в третье место: в двух уже я был» (IV, 185).

54 Л.С. Утевский. Ук. соч., с. 124.

55 Из неопубликованного письма к Е.П. и Н.А. Майковым от 7 июля 1859 г. Рукоп. отдел. Ин-та рус. лит-ры АН СССР.

56 Л.С. Утевский. Ук. соч., с. 138.

57 Там же, с. 142.

58 Там же, с. 143.

59 А.В. Никитенко. Ук. соч., т. I, с. 615.

60 Из письма к А.В. Никитенко от 17 июня 1862 г. из Симбирска. «Русская старина», 1914, № 2, с. 433. — «Пожары», о которых говорил Гончаров в этом письме, это прежде всего грандиозный пожар на Апраксином рынке в Петербурге, происшедший 28 мая 1862 г. Есть веские основания считать, что это была правительственная провокация: вслед за пожаром в Петербурге началась травля «нигилистов», которых обвиняли в поджоге (см. об этом: В.И. Ленин. Соч., т. 5, с. 27). Реакция не замедлила использовать эту свою провокацию: как писал Валуев царю, «пожары... послужили поводом к принятию новых мер для ограждения общественной безопасности» (Всеподданнейший отчет министра внутренних дел за1861-1863 гг. Ср. А.И. Герцен. Полное собр. соч. и писем, т. XV, Пг., 1920, с. 224).

61 Л.С. Утевский. Ук. соч., с. 171.

62 Там же.

63 Рукоп. отдел. Ин-та рус. лит-ры АН СССР.

64 «И.А. Гончаров и И.С. Тургенев», Пг., 1923, с. 62.

65 Рукоп. отдел. Ин-та рус. лит-ры АН СССР.

66 Об умеренном либерализме «Вестника Европы» в позднейшую пору его существования писал В.И. Ленин в письме к А.М. Горькому. См. Соч., изд. 3, т. XIV, с. 374.

67 Как явствует из неопубликованного письма Гончарова к С.А. Никитенко, написанного в 1868 г., чтения эти сопровождались замечаниями слушателей, в частности жены А.К. Толстого: «...графиня Толстая явилась для меня неожиданно на несколько дней... Агафьей Матвеевной, когда слушала мои тетради. Но у ней есть свой Обломов или, пожалуй, Тушин; однакож она не поскупилась бросить и мне два-три зерна: “И. А. — тут надо, чтоб бабушка не скинула, а надела чепец” — скажет она; или: “зачем эта горошина на носу” или не надо “табачку понюхала”, или просто сморщится и всем этим поправляет целую картину, дает другой оборот мысли. Эти крупицы — бриллианты... Я смотрел, как около нее увивается этот сильный Тушин — граф и какая нежность брызжет из се зеленоватых глаз — я с изумлением думал: да, без нее не было бы, пожалуй, ни Иоанна, ни Федора, или они были бы не такие...» (Рукоп. отдел. Ин-та рус. лит-ры АН СССР).

68 «М.М. Стасюлевич и его современники в их переписке», т. IV. СПб., 1912, с. 1.

69 Курсив мой. Из неопубликованного письма к С.А. Никитенко 11 июня 1868 г. Собеседники Гончарова — вернее всего граф В.А. Соллогуб и князь В.Ф. Одоевский.

* До конца этого раздела (§ 2) цитаты приводятся исключительно из издания "М.М.Стасюлевич и его современники в их переписке" (тт.II и IV, СПб., 1912).

70 Полуизвиняясь, Гончаров писал С.А. Никитенко 4 июня 1869 г.: «Мнительность — это мой природный и наследственный недуг (мать моя была мнительная), развилась благодаря моим ближним и всем тем фантастическим обстоятельствам, которыми они окружали и казнили меня много лет, развилась во мне до такой болезненной степени, что я серьезно боюсь иногда за свой рассудок. Теперь пока она часто вводит меня в заблуждение — хотя основания моих заблуждений всегда существуют,

471

но мнительность только преувеличивает их» (Рукоп. отдел. Ин-та рус. лит-ры АН СССР).

71 Рукоп. отдел. Ин-та рус. лит-ры АН СССР.

72 Из неопубликованного письма. Рукоп. отдел. Ин-та рус. лит-ры АН СССР.

73 Это письмо к М.М. Стасюлевичу от 31 января 1869 г. — одно из замечательнейших у Гончарова. «Спех, — утверждает писатель, — плохой товарищ прочному делу». Нормированных сроков «для эстетических произведений существовать не должно — если они в самом деле эстетические: пусть опоздает хоть месяц, а произведение должно явиться не в оборванном, недоконченном виде, или с наростами, длиннотами и т. д. За эти последние полетят камни и в автора и в Вас, а за то, что опоздает и потом дадите выработанное произведение — Вам скажут только спасибо. «Мало разве времени было», заговорите Вы и т. д. Мало! отвечу я: художнику всегда мало времени! И потому редактор с ним должен многое изменять из своих «непоколебимых» правил, иначе он — не редактор, а так, гнусность!» («М.М. Стасюлевич и его современники в их переписке», т. IV. СПб., 1912, с. 63).

74 Из неопубликованного письма к С.А. Никитенко от 11 июня 1868 г. (Рукоп. отдел. Ин-та рус. лит-ры АН СССР).

75 Н.К. Пиксанов справедливо указал на то, что образ Райского, а в известной мере и вся концепция романа о «художнике» предопределена была еще Белинским, писавшим в статье «Взгляд на русскую литературу 1847 года» о дворянах-дилетантах и романтиках: «Остается искусство, но какое же выбрать? Архитектура, скульптура, живопись и музыка никакому гению не даются без тяжкого и продолжительного труда, и что всего хуже и обиднее для романтиков, сначала труда чисто материального и механического. Остается поэзия — и вот они бросаются к ней со всего размаху и, еще ничего не сделавши, в мечтах своих украшают себя огненным ореолом поэтической славы. Главное их заблуждение состоит еще в нелепом убеждении, что в поэзии нужны только талант и вдохновение, что кто родился поэтом, тому ничему не нужно учиться, ничего не нужно знать». Приведя эту замечательную цитату, Н.К. Пиксанов пишет: «Здесь предсказана вся история Райского» (Ученые записки Ленинградского ун-та, сер. филол. наук, вып. 11, Л., 1941, с. 86).

76 Герцен писал о помещиках «плантаторах, торговцах белых негров» (Соч., т. VII, с. 281). Автор статьи в «Колоколе» от 1 марта1858 г. негодующе спрашивал: «Не постараются ли наши плантаторы в эти переходные годы содрать с крестьян последнюю кожу и последний грош!» Это характерное для эпохи словечко находим мы и у Добролюбова, говорившего, например, в «Литературных мелочах прошлого года», о «плантаторской точке зрения» реакционной русской печати (Современник», 1859).

77 Помимо Боткина и Виельгорского, одной из моделей для Райского мог быть и Н.А. Майков, как это явствует из неизданного письма к нему Гончарова от 20 июля 1860 г.: «О вас, друг мой, Николай Аполлонович, думаю часто потому, что в иных главах моего романа приходилось говорить о живописи и артистах, и Вы мне беспрестанно являлись на ум; все не умею вообразить себе горячего, поглощенного искусством художника иначе, как в Вашем лице, так и вижу — Вашу мастерскую, Вас, Ваши гнусные замасляные платья, вижу темноту и как Вы, закопавшись сами в разный хлам, сидите задумчиво перед какой-нибудь голой девочкой и так и дышите на нее» (Рукоп. отдел. Ин-та рус. лит-ры АН СССР).

78 Рукоп. отдел. Ин-та рус. лит-ры АН СССР.

79 «М.М. Стасюлевич и его современники в их переписке», т. IV. СПб., 1912, с. 8.

80 Из письма Тургенева П.В. Анненкову. «Русское обозрение», 1894, № 3, с. 20.

472

81 Ф.М. Достоевский. Письма, т. II. Л., 1936, с. 169.

82 Привожу это важное место по рукописи «Обрыва»: «Воротясь из-за границы, он заезжает к Беловодовой; у ней на балу свидание. Она говорит с Милари. Он подслушивает... Милари отходит, учтиво уступая ему место. Воспоминания. Она оживляется и сознается в легком впечатлении Милари. Потом обнаруживает особенное дружество к Райскому и говорит, что думала о нем, и рассказывает, что ни одна баба (беременная) не жнет больше, ребятишки не ползают, и с мужиков не берут денег, узнавши, что они в затруднении... и сознается, что она ему этим обязана. Она нанимает отставных честных солдат, и они все это наблюдают, а управляющий не Иван Петрович, а Ельнин... — А даете ли деньги туда... на улицу?.. Она молча, выразительно пожала ему руку и скромно умолчала. Он понял, что деньги идут и на улицу. — О, какая вы красавица, кузина! — в восторге говорит он, я как бы преклонил колени перед вами. — Я вам обязана многим: вы разбудили меня» и т. д. (Набросок этот хранится в архиве С.А. Никитенко. Рукоп. отдел. Ин-та рус. лит-ры АН СССР).

83 «М.М. Стасюлевич и его современники», т. IV, с. 42.

84 В своей статье «Как создавался “Обрыв”» В.Н. Злобин верно указывал, что «захудалая помещица Бережкова и бедный помещик Ватутин, какими они были первоначально нарисованы, могли породить у читателя мысль о дворянском оскудении, а это для Гончарова в 60-х годах, когда он смягчил свое отношение к дворянству, было нежелательно. Нужно было показать в романе прочность и жизненность дворянства, и этим были вызваны приведенные изменения» (Литературная учеба», 1937, № 7, с. 42).

85 См. мою публикацию: «И.А. Гончаров. Неизвестные главы “Обрыва”», М., 1926.

86 Позднее эта цифра уменьшена была до трех тысяч.

87 На этот счет существует два мнения. Одни полагают, что моделью был племянник Гончарова, Владимир Михайлович Кирмалов, действительно напоминающий Волохова своей грубой бесцеремонностью. Другие видят прототип Волохова в человеке, к которому ушла в 60-е годы Екатерина Павловна Майкова. По свидетельству А.М. Скабичевского, Владимир Майков «склонен был к созерцательности, между прочим, административная служба по департаменту внешней торговли столь иссушила его, что жена его, обладавшая более живым и пылким темпераментом, не в состоянии была ужиться с ним и сбежала от него на Кавказ с одним нигилистом, которого впоследствии Гончаров показал, изобразивши в своем романе “Обрыв” в образе Марка Волохова. В 1865 году, живя в Парголове, я встретил однажды этого господина у Вл. Майкова... Он как раз в то время ухаживал за г-жею Майковой и показался мне очень симпатичным молодым человеком, не имевшим ничего общего с карикатурным героем романа Гончарова» (А.М. Скабичевский. Литературные воспоминания, 1928, с. 114). Вероятнее всего и та, и другая, и многие иные фигуры отразились в Волохове. Гончаров не любил писать с одного прототипа, людей же этого рода в 60-е годы встречалось немало и в Петербурге, и в провинции.

88 Приводим тот отрывок второй части «Обрыва», который можно было бы назвать «Автобиографией Марка Волохова» (в квадратные скобки заключены слова, зачеркнутые Гончаровым).

— Скажите же что я такое [заплатите за мою откровенность той же монетой. Что я такое?]

— Извольте. Впрочем, мне стоит только сослаться на мнение, повторить слова Тита Никоныча. Вы очень неглупый, способный, кажется, от природы человек.

Марк при каждом отзыве насмешливо кланялся...

... — Вы [художник — продолжал он] поэт, художник, сказал он потом. Кое-что верно схвачено в этом очерке [такого] героя, как я; и это правда,

473

нас много, имя наше легион... Но не все однако вы угадали. Я вам скажу в чем вы ошиблись... Где я лягу? — спросил он.

— На моей постели, вот здесь, я как-нибудь на диване.

— Нет, вы оставайтесь на постели, а я как-нибудь на диване, на столе, мне все равно: я привык.

— Нет, вы гость...

— Хуже татарина, — прибавил смеясь Марк, — пожалуйста, оставьте церемонии: вы опять за свое!

Он лег на диван [взял подушку под руки] положил под локоть подушку и придвинул к себе чашку с ромом, который все еще пылал.

— Вот с этих нежностей и начну, — сказал он, — вы тут насказали, что я избалован поклонением слуг, нянек, дворни в родительском дому: ничего этого не было. Мне не льстили, не ухаживали за мной, не берегли: напротив. Отец рано овдовел и уехал в Москву, а меня оставил на попечение деревенской бабы. Мне было лет восемь; я целый день бывало на дворе, на берегу Оки, в лесу, с мужиками, с мальчишками и приходил домой только есть. Не знаю, каково было ваше детство, но у всех есть нечто общее. Свобода, полный простор сблизили меня с природой: я ничего и никого не боялся — ни в лесу, ни в поле, ни чертей, ни разбойников; рос, крепчал и здоровел. Чего ни захочу, все делалось. А чего я хотел? Лазать на деревья, плавать по реке, мог хоть утонуть, сорваться с дерева — ничего! Ни страха, ни узды не было. Оно бы хорошо: я здоров, силен, смел и готов на все. Но тут и кончается хорошая сторона. Зато — помните ли это хаотическое брожение детских впечатлений, понятий, порывов воли? Помните ли, как это выражается беспорядочно, странно, дико, иногда впадает в absurdum? Помните ли нежную детскую чувствительность и восприимчивость? И беда, коли некому подстерегать, уравновешивать и направлять ее! Еще пуще беда, когда кругом только подстерегают, вызывают и употребляют во зло эти порывы и проявления! Что станет с этой чувствительностью, с этим умом? А пытливость ребенка? Помните, как он зорко иногда вдруг взглянет в глубину какого-нибудь природного таинства, и даже за пределы природы, когда случайно подвернется его взгляду факт? Помните, какое впечатление вынесет он, когда к нему его не подвели постепенно, не приготовили? Как оно примется им, как подействует? Вспомните нескладицу детских речей, суждений, выходок дикой воли, характера, тирании над слабыми, над животными, пытания всего глазом, ухом, рукой, умом и чувством. Вы, конечно, видали примеры слепой злости, присвоения чужого себе... Все это проходит в глазах ребенка — без указания, без урока и само собой работает в нем: и как работается! Вспомните еще природные добрые инстинкты — прямой взгляд детской логики: «Как оно должно быть и как бывает на деле»? И ряд противоречивых примеров тянется в уме, опять таки без урока, без ариадниной нити... Он ищи его в себе, этого урока, уразумей без способов! Конечно, если есть провидение для пьяниц, то для детей и подавно!

Марк замолчал.

— Да, это правда, это верно! — сказал Райский. — Ну, что же отец? [Ну что ж?]

Отец приехал лет через шесть и ахнул от удивления: [отец проживал в Москве, приехал лет через шесть и нашел] я черен, грязен, груб, что от меня воняет и дико гляжу, не умею войти, поклониться, ничего не знаю. Он меня отвез в наш город и отдал учителю приготовить в гимназию. Я дома набрался в лесах и полях воли и силы и, конечно, пробовал применять ее к делу и в городе. Скоро весь класс Степана Андреича, да и весь дом затрещал от меня: мальчики, поробчее, разбежались, родители не стали пускать их, а бойкие пристали ко мне. Я их стал воспитывать по-своему. Учился я плохо, но был не без способностей — и когда явился в гимназию, то меня назвали разбойником, но приняли. Меня засадили

474

за латынь, за арифметику, за географию: [я учился] я учил только то, что мне нравилось... меня раза два высекли [я сделал буй], перебил стекла, научил товарищей разным штукам [и однажды, когда мы съели целую лавочку пряников в какой-то высокоторжественный день и пряничника]. Между прочим, однажды после акта в гимназии был обед, директор, учителя [госпо], разные так называемые почетные лица [и как лица в сущности все рожи!] трескали, а мы глядели, я предложил своим угоститься: мы отправились в палатку, к пряничнику, и все съели у него и разбежались, а его послали к директору просить денег за угощение. Меня высекли, наконец, отослали к отцу: чтоб тоже высек [меня] и отвез в Москву, к профессору, готовить в университет. Мне было лет [осьмнадцать] шестнадцать, а у профессора трое других готовились в студенты и была еще дочь... Я кое-как с помощью профессора [зачеркн. неразб. ] всякими неправдами вступил в университет и на иных лекциях спал, на другие вовсе не ходил. Мне все казалось, что [этого ничего не нужно, что] не то понадобится и что все профессора притворяются, то-есть знают сами, что большую часть не нужно учить, а учат [зачем эти разные права, когда ни у кого нет никакого права? Я все отыскивал своего права] слушаешь бывало, так гладко говорят о правах, о наказаниях за нарушение их, оглянешься — в жизни все видишь одни нарушения, а наказывают больше за отыскивание, а не за нарушения прав! Учатся, учатся математике, все, кажется, метят в Ньютоны, а выйдут — смотришь, как вашим художникам, есть нечего! Вон Леонтий: носит на голове страшный столп учености, а ему нужен только маленький колпак, латинская грамота. Отчего же это? — рассуждал я и слушал только кое-кого, так, почти случайно... [А между тем] Я просто не знал, чему учиться, что нужно именно мне, а то, чему учили, или притворялись, что учили, мне не нравилось, казалось много ненужно... Я сказал об этом профессору: он хотел мне объяснить назначение и цели права и начал говорить обо всех образованных нациях: я вижу, что он замораживает дело, тоже притворяется: я [не стал слу] перестал верить ему и не стал слушать. За то я занялся его дочерью: мы оба влюбились друг в друга — я нашел, что мы оба имели право поступить, как хотим, и стал объяснять ей теорию этого права.

— Ну? — с нетерпением спросил Райский.

— Ну, и объяснил: мы ушли с ней, только недалеко: ни у меня, ни у нее не было денег, — и хозяйка, где мы поселились, донесла на нас.

[Ее] Сашеньку взяли, а меня тоже взяли домой. Отец хотел было вдруг сломить [меня] мою волю силой...

— Ну?

— Ну, у меня оказалось больше силы... [Марк выпил свою рюмку] Потом меня [отослали] определили в полк. Только я недолго пробыл. Вы давеча правду сказали: я нагрубил эскадронному командиру, меня посадили под арест, я ушел; привели к полковнику и тотчас поскорей отвели; я не помню, что сказал ему — только хотели отдать под военный суд, но «по молодости лет» частным образом послали на житье и службу в В.

— Вот видите, вы тут сами виноваты, — заметил Райский.

— Да, пожалуй. Только вы не угадали, сказавши, что я хотел подвигов [вести], искал роли. Совсем нет: я любил лошадей, возился с ними, учил [и доставал порядочные деньги. Эскадронному полковнику объездил двух лошадей. Если б меня не трогали, может быть я был бы «хороший офицер» или, по крайней мере, «хороший берейтор», завел бы манеж, учил верхом их, а меня]. А меня все отрывали, заставляли по суткам сидеть, затянутым в мундир, в пустой комнате, без всякого дела, зевать, караулить, не проедет ли кто... Мне и тут показалось, что они притворяются, что ничего этого не нужно, что дела тут никакого нет. [Я бывало прозеваю, когда кто и проедет... А они еще хотели, чтобы я через меру уважал их...]. Я чувствовал силищу в руках, в голове шумело — не от

475

этого, не от рома, — а хотелось бы вот куда-то, что-нибудь одолеть, с чем-нибудь сладить [руки зуд], куда-нибудь отправиться далеко — словом хотелось простора и воли — [руки] голова так и горит, сердце бьется, руки зудят, а мне велели держать их по швам. Эскадронный командир находил, что я... непочтителен, не вскакиваю как [зачеркн. неразб.] укушенный со стула, когда он войдет, и не ежусь перед полковым командиром в три погибели; гляжу слишком как-то смело или свободно, хожу при них и махаю руками, громко смеюсь... Вот видите ли, в чем штука! Началось с этого, а кончилось... Да [что же в] я забыл, что я подал рапорт, что солдат скверно кормят, что фураж стоит дешевле...

— Вот видите, не правду ли я сказал, что вы находили все не по вас?

— Да, вы отчасти угадали...

— Ну что же там, куда вас послали?

— Ничего, все то же, что здесь: притворяются, что дело делают, пишут, скрипят перьями... мне скучно стало, я выпросился к отцу.

89 Это дало впоследствии Гончарову основание сопоставить Волохова с Райским: «оба нули, оба — порождение одного и того же зла: праздности, барства, жизни без содержания и без цели» (СП, 106).

90 Н.А. Попов. Критический этюд. «Обрыв», роман г. Гончарова. «Новороссийский телеграф», 1870, № 72.

91 Из черновой рукописи «Обрыва».

92 П. Кропоткин. Записки революционера. М., 1933, с. 184. Ср. в другой книге того же автора: «Что же касается до нигилиста Волохова, то это просто каррикатура, может быть и взятая из действительности, но совершенно не годящаяся в представители типа нигилиста» (П. Кропоткин. Идеалы и действительность в русской литературе. Пг., 1907, с. 177).

93 «Новороссийский телеграф», 1870, № 72.

94 Показательно совпадение этих речей Веры с тем, что писал Гончаров Екатерине Павловне Майковой, ушедшей в 60-е годы от своего мужа, Владимира Майкова. В этом еще не публиковавшемся письме от 16 мая 1866 г. Гончаров критикует «нигилизм» примерно с тех же позиций, что и в «Обрыве». Привожу из него несколько характерных выдержек. «... не позволительно, — писал Гончаров, — играть серьезными интересами и вопросами жизни даже своими, не только чужими, ломать их в дугу и притом ужасно важничать, коситься на все подозрительное. Да поддается ли жизнь этому? Не предъявляет ли она свои требования — и что потом опыт сделает с этими карточными домиками этих мечтателей, которые не лучше старых романтиков, писавших стихи и прятавших ленточки любимой женщины и всю жизнь проводивших в нежных страстях и голубином воркованье... Романтизм строил храм любви, пел ей гимны, навязал на нее пропасть глупейших символов и атрибутов, сделал из нее чучело. Реализм (Гончаров имел здесь в виду конечно псевдореализм людей волоховского типа. — А. Ц.) свел ее в чисто животную сферу, но вместо символов, гимнов, розовых цепей и прочих бубенчиков, навязанных на нее воображением... А любовь, как сила, просто действует по своим законам или не дается тем, кто ее не признает, или наказывает тех, кто ее уродует» (Рукоп. отдел. Ин-та рус. лит-ры АН СССР).

95 Критики «Обрыва» указывали на этот факт, не стесняясь в выражениях. Рецензент «Листка объявлений и извещений» (1869, № 49) недоумевал: «Разрыв с Волоховым совершенно непонятен со стороны Веры. Что такое случилось? в недоумении спрашивает читатель. Все шло благополучно, рассуждали о материях важных, горели страстью и предчувствием близкого блаженства» и т. д. Критик «Зари» указывал: «Если б Вера ушла за Марком к его телеге, если бы она убила себя, пошла в монастырь или затворилась в себе, терпя в гордом одиночестве свое тайное горе, все это можно было бы понять, но Веры, плачущей, молящейся,

476

кающейся чуть не перед всеми, раскаивающейся в своем грехе, просящей прощения и обещающей исправиться, мы понять отказываемся» (Заря», 1869, № 11, с. 119).

96 Цит. по книге: В.Е. Евгеньев-Максимов. Последние годы «Современника». Л., 1939, с. 75.

97 Цит. по книге: «Русские писатели о литературе», т. 2. Л., 1939, с. 131.

98 Из статьи: Л. Нелюбов. Новый роман г. Гончарова. «Русский вестник», 1869, № 7, с. 376.

99 Припомним морфологию страстей, данную Райским в пятой главе четвертой части «Обрыва».

100 Привожу это важное место по рукописи пятой части «Обрыва» : «Я думал о последствиях, которые могут быть..., — вполголоса говорил он, стоя у окна спиной к ней и глядя вдаль, как будто говорил не ей. Он не оборачивался и не видал, как голова у ней вдруг упала на руку и другой она схватилась за бок. — Я бы взял их на себя..., — тихо прибавил он, — чтоб никогда никто не узнал. Здесь весь город знает и уважает тебя. После этого настало молчание. Он боялся взглянуть на нее, а она молчала. — Опять не понимаю! — в отчаянии шепнула —— что мне за дело до этих «никто» и до всего города? — сказала она». Далее Вера упрекает Райского: «Меня печалит легкость, с которой ты смотришь на замужество: сказала она. Ты допускаешь возможность стать под венец без любви, для цели, посторонней брака: чтоб скрыть... Он отошел к окну и поник головой, стыдясь своей слабости перед ней. Он чтоб успокоить [зачеркнуто: красивую женщину] сделал уступки, противные своим убеждениям, сознавая, что в другом случае не сделал бы их. Стало быть — стало быть обнаружил немного заячью душу пред этой потрясенной горем, сильной женской душой» (Архив А.В. Никитенко. Рукоп. отдел. Ин-та рус. литры АН СССР).

101 «М.М. Стасюлевич и его современники в их переписке», т. IV, с. 1.

102 Именно так определяли сюжетную функцию Райского некоторые рецензенты. «Заря» (1869, № 11, с. 123) указывала, что «Райский в романе играет еще одну роль, и роль самую скучную: он часто служит для Гончарова теми очками, сквозь которые последний смотрит на прочих действующих лиц и самое действие романа. Его пером г. Гончаров пишет и рисует очень многое». Л. Нелюбов писал: «Райский, который в течение всего романа сопровождает каждое лицо, каждое событие своими замечаниями и сентенциями, Райский, размышления которого составляют почти полный критический комментарий к произведениям г. Гончарова...» (Русский вестник», 1869, № 7, с. 343).

103 См. IV, 421, 429, 442; V, 30, 34, 45, 56, 61, 115, 116, 121, 126, 131, 245, 251, 258, 501 и др.

104 См. не лишенную отдельных верных наблюдений, но резко формалистическую по методу статью: Т.И. Райнов. «Обрыв» как художественное целое. «Вопросы теории и психологии творчества», т. VII, Харьков, 1916.

105 Один из критиков романа не без основания сомневался в реалистичности этого приема: «Как это, в самом деле, при столь частых свиданиях Веры с Марком все в одном и том же месте никто никогда не заметил одновременного приближения к обрыву с одной стороны Марка, с другой Веры... Как эти частые выстрелы вблизи сада не возбудили ничьего недоумения и любопытства? Не бекасиное же болото этот обрыв!» (Русский вестник», 1869, № 7, с. 369).

106 В.И. Ленин. Соч., т. 18, с. 289.

107 Характерно, что один из критиков «Обрыва» отмечал связь образа Тушина с партией «Вести», дворянско-реакционной газеты Скарятина.

108 Из ответного письма Гончарова обер-прокурору Синода, сенатору

477

Д.А. Толстому, приглашавшему Гончарова прочесть в его доме только что оконченный «Обрыв». «О романе, — отвечал ему 30 декабря 1868 г. Гончаров, — ходят разноречивые толки, иногда в ущерб мысли и направлению его, возникшие по отрывочному чтению эпизодов». Для сколько-нибудь полного чтения романа «нужно шесть или семь полных вечеров: на такой подвиг не достало бы у слушателей ни времени, ни терпения, а у меня нет самолюбивой претензии удовлетворить их вниманию» (письма не опубликовано. Гос. Литературный архив).

109 «Вестник Европы», 1869, т. 1, с. 5-6.

110 «Вестник Европы», 1870, № 3. Библиографический листок (на обложке журнала).

111 Г. Нелюбов. Новый роман г. Гончарова. «Русский вестник», 1869, № 7, с. 337.

112 «Всемирная иллюстрация», 1869, № 7, с. 107.

113 «Иллюстрированная газета», 1869, № 12, от 20 марта. — Ко времени опубликования этой рецензии появились в свет три части «Обрыва».

114 «Русский вестник», 1869, № 7, с. 336, 338, 347, 352, 360, 377.

115 «СПб. ведомости», 1869, № 42, с. 69.

116 «Голос», 1869, № 77.

117 Надо думать, что именно это заявление («СПб. ведомости», 1869Г № 125) вызвало в высшей степени раздраженную отповедь Гончарова в его неопубликованном письме к С.А. Никитенко от 25 мая 1869 г.: «Благодарю Вас за добрую весть, что “Голос” отозвался беспристрастно об “Обрыве”. Я повторяю, что не жду похвал, а честности, т. е. беспристрастия. СПб. вед. не могли отозваться иначе, как тенденциозно: роман направлением своим противен их взглядам, вот они, эти критики, и давай жужжать в уши публике, что он и с художественной стороны никуда не годится, потому что прямо нападать на его направление неудобно в печати. Нигилизм всячески хлопочет подорвать кредит противному ему роману, чтобы он не вредил ему и не распространялся». Тон этой совершенно консервативной но своей тенденции отповеди Гончарова резок, но по существу рецензент «СПб. ведомостей» был прав: вторая половина «Обрыва» в самом деле искажала тенденции первой его половины.

118 Окр[ей]ц. Новые романы старых романистов. «Дело», 1869, № 8, 83, 81, 87.

119-120 Н.В. Шелгунов. Соч., изд. 3, т. VI, СПб., с. 448, 350, 358, 366.

121 Н. Щедрин. Полное собр. соч., т. VIII, М., 1937, с. 115-120.

122 Там же, с. 123, 124, 127.

123 Там же, с. 145.

124 Там же, с. 146.

125 Там же, с. 147.

126 Там же, с. 123.

127 Л. Утевский. Жизнь Гончарова. М., 1931, с. 210.

128 Рукоп. отдел. Ин-та рус. лит-ры АИ СССР.

129 Е.И. Утин. Литературные споры нашего времени. «Вестник Европы», 1869, № 11.

130 «М.М. Стасюлевич и его современники в их переписке», т. IV, с. 98.

131 Рукоп. отдел. Ин-та рус. лит-ры АН СССР.

132 «Листок для объявлений», 1869, № 49; «Новороссийский телеграф», 1870, № 63.

133 «Дон», 1869, № 65.

134 «М.М. Стасюлевич и его современники в их переписке», с. 172.

135 Рукоп. отдел. Ин-та рус. лит-ры АН СССР.

478

 



Сайт существует при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ), проект № 08-04-12135в.



Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100 Счетчик и проверка тИЦ и PR
Библиография
          Библиография И. А. Гончарова 1965–2010
          Описание библиотеки И.А.Гончарова
          Суперанский М.Ф. Каталог выставки...
Биография
          Биографические материалы
          Гончаров в воспоминаниях современников. Л., 1969.
               Анненков П.В. Шесть лет переписки...
               Барсов Н. И. Воспоминание об И. А. Гончарове
               Бибиков В. И. И. А. Гончаров
               Боборыкин П. Д. Творец "Обломова"
               Витвицкий Л. Н. Из воспоминаний об И. А. Гончарове
               Гнедич П.П. Из «Книги жизни»
               Гончарова Е.А. Воспоминания об И.А. Гончарове
               Григорович Д. В. Из "Литературных воспоминаний"
               К. Т. Современница о Гончарове
               Кирмалов М.В. Воспоминания об И.А. Гончарове
               Ковалевский П. М. Николай Алексеевич Некрасов
               Кони А.Ф. Иван Александрович Гончаров
               Кудринский Ф.А. К биографии И.А. Гончарова
               Купчинский И.А. Из воспоминаний об И.А. Гончарове
               Левенштейн Е.П. Воспоминания об И.А. Гончарове
               Либрович С.Ф. Из книги «На книжном посту»
               Никитенко А.В. Из «Дневника»
               Павлова С.В. Из воспоминаний
               Панаев И. И. Воспоминание о Белинском (Отрывки)
               Панаева А. Я. Из "Воспоминаний"
               Пантелеев Л. Ф. Из воспоминаний прошлого
               Плетнев А.П. Три встречи с Гончаровым
               Потанин Г. Н. Воспоминания об И. А. Гончарове
               Русаков В. Случайные встречи с И.А. Гончаровым
               Сементковский Р. И. Встречи и столкновения...
               Скабичевский А. М. Из "Литературных воспоминаний"
               Спасская В.М. Встреча с И.А. Гончаровым
               Старчевский А. В. Один из забытых журналистов
               Стасюлевич М.М. Иван Александрович Гончаров
               Цертелев Д. Н. Из литературных воспоминаний...
               Чегодаева В.М. Воспоминания об И. А. Гончарове
               Штакеншнайдер Е. А. Из "Дневника"
               Ясинский И.И. Из книги «Роман моей жизни»
          Из энциклопедий
Галерея
          "Обломов". Иллюстрации к роману
               Pierre Estoppey. В трактире (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. И. И. Обломов (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Илюша (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Илюша с матушкой (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Обломов за ужином (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Обломов и Штольц (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Обломовцы (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Портрет И. А. Гончарова (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Садовый натюрморт (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Юный Обломов (тушь, перо) (Paris, 1969)
               А. Д. Силин. Общество в парке (заставка к Обыкновенной истории) (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. Д. Силин. Петербург. Зимняя канавка (заставка к Обыкновенной истории)(бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. Д. Силин. Сцена у ворот (заставка к Обыкновенной истории) (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. Д. Силин. Шмуцтитул к Части 1 Обыкновенной истории (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. Д. Силин. Шмцтитул к части 2 Обыкновенной истории (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. Д. Силин. Шмцтитул к Эпилогу Обыкновенной истории (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. Д. Силин. Экипаж в поле (заставка к Обыкновенной истории) (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. М. Гайденков. Шмуцтитул к Первой части (Гончаров И. А. Обломов. М., 1947)
               А. М. Гайденков. Шмуцтитул к третьей части (Гончаров И. А. Обломов. М., 1947)
               А. М. Гайденков. Шмуцтитул к Четвертой части (Гончаров И. А. Обломов. М., 1947)
               А. М. Гайденков. Шмуцтитул ко Второй части (Гончаров И. А. Обломов. М., 1947)
               А. Ф. Сергеев. Форзац (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               А. Ф. Сергеев. Форзац (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               А. Ф. Сергеев. Шмуцтитул к ч.1 (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               А. Ф. Сергеев. Шмуцтитул к ч.2 (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               А. Ф. Сергеев. Шмуцтитул к ч.3 (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               А. Ф. Сергеев. Шмуцтитул к ч.4 (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Анатолий Васильевич Учаев. Заставка к ч.1 (Гончаров И. А. Обломов. Саратов, 1973)
               Анатолий Васильевич Учаев. Заставка к ч.2 (Гончаров И. А. Обломов. Саратов, 1973)
               Анатолий Васильевич Учаев. Заставка к ч.3 (Гончаров И. А. Обломов. Саратов, 1973)
               Анатолий Васильевич Учаев. Заставка к ч.4 (Гончаров И. А. Обломов. Саратов, 1973)
               Анатолий Васильевич Учаев. Обложка (Гончаров И. А. Обломов. Саратов, 1973)
               Анатолий Васильевич Учаев. Титульный лист (Гончаров И. А. Обломов. Саратов, 1973)
               В. В. Морозов. Андрюша и Агафья Матвеевна (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. В Летнем саду (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Гостиная (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Захар (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов в Петербурге (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Обломов входит в дом к Пшеницыной (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Обломов за столом и Захар (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Аксинья (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Андрюша (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Захар (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Иван Матвеевич (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Ольга(заставка) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Пшеницына (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Обломов и Тарантьев (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Штольц (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов на Гороховой (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Обломов с одним из его гостей (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов, Тарантьев и Иван Матвеевич (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Перед домом Пшеницыной (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Петербург (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Приезд Штольца (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Прогулка (на даче) (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Ссора с Тарантьевым (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Финал (встреча с Захаром) (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               Владимир Амосович Табурин (автотипии с рисунков). Обыкновенная история: Адуев-племянник сжигает свои рукописи (автотипия с рисунка Нива. 1898. № 42. С. 824.).
               Владимир Амосович Табурин. Обыкновенная история: Отъезд Адуева из Грачей (автотипия с рисунка Нива. 1898. № 41. С. 812.).
               Владимир Амосович Табурин. Обыкновенная история: Посещение молодым Адуевым Наденьки (автотипия с рисунка Нива. 1898. № 41. С. 813.).
               Владимир Амосович Табурин. Приезд Штольца (илл. к роману Обломов) (автотипия с рисунка Нива. 1898. № 45. С. 885).
               Владимир Амосович Табурин. Разрыв Обломова с Ольгой (илл. к роману «Обломов») (автотипия с рисунка Нива. 1898. № 48. С. 944).
               Владимир Амосович Табурин. Смерть Обломова (илл. к роману Обломов) (автотипия с рисунков Нива. 1898. № 48. С. 945).
               Владимир Амосович Табурин. Сон Обломова (илл. к роману Обломов) (автотипия с рисунка Нива. 1898. № 45. С. 884).
               Владимир Аркадьевич Хвостов. Обложка (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1969)
               Владимир Аркадьевич Хвостов. Шмуцтитул к ч.2 (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1969)
               Владимир Аркадьевич Хвостов. Шмуцтитул к ч.3 (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1969)
               Владимир Аркадьевич Хвостов. Шмуцтитул к ч.4 (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1969)
               Владимир Михайлович Меньшиков. Обложка (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1982)
               Владимир Михайлович Меньшиков. Спинка обложки (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1982)
               Г. Мазурин. В Летнем саду (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989).
               Г. Мазурин. Обломов и Ольга в саду (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Обломов на диванe (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Обломов на прогулке (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Объяснение Обломова с Ольгой (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Ольга у окна (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Тарантьев (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Штольц (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Штольц в гостях у Обломова за обедом (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Штольц и Ольга в Швейцарии (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Новожилов. Титульный лист (Гончаров И. А. Обломов. М., 1969)
               Г. Новожилов. Шмуцтитул к Части второй (Гончаров И. А. Обломов. М., 1969)
               Г. Новожилов. Шмуцтитул к Части первой (Гончаров И. А. Обломов. М., 1969)
               Г. Новожилов. Шмуцтитул к Части третьей (Гончаров И. А. Обломов. М., 1969)
               Г. Новожилов. Шмуцтитул к Части четвертой (Гончаров И. А. Обломов. М., 1969)
               Дмитрий Николаевич Кардовский (1866–1943). Захар (набросок к роману Обломов) (бум., кар. Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Дмитрий Николаевич Кардовский (1866–1943). Обломов (набросок к роману Обломов) (бум., кар. Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Заставка (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Концовка романа (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Шмуцтитул к послесловию (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Шмуцтитул к Части второй (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Шмуцтитул к Части первой (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Шмуцтитул к Части третьей (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Шмуцтитул к Части четвертой (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Елизавета Меркурьевна Бем (1843–1914). Силуэт «Сон Обломова» (бум, тушь, перо) (Литературный музей ИРЛИ РАН).
               И. Я. Коновалов. Дом у оврага (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Захарка с самоваром (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Зимние игры (левая часть) (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Зимние игры (правая часть) (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Илюша и Захарка (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Илюша с няней (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Илюшу отправляют к Штольцу (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Концовка (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Обложка (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Обломовка (заставка) (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Письмо (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Титульный лист (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. У бочки (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               К. Тихомиров (грав. на дер. К. Ольшевский). «Захар» (илл. к роману «Обломов») (Живописное обозрение. 1883).
               К. Тихомиров (грав. на дер. К. Ольшевский). «Обломов» (илл. к роману «Обломов») (Живописное обозрение. 1883).
               Константин Николаевич Чичагов (литограф. Худяков). Обломов и Захар (илл. к роману Обломов; Россия. 1885. № 10, прил.).
               Л. Красовский. Агафья Матвеевна после смерти Обломова (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. В гостиной Обломовки (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Заговор в трактире (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обложка книги (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обломов и Агафья Матвеевна (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обломов и Захар (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обломов и один из посетителей (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обломов и Ольга на прогулке (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обломов с Андрюшей (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обломов, Тарантьев и Захар (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Ольга за роялем (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Отец Обломова и крестьянка (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Пирог (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Письмо в Обломовке (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Приезд Штольца (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Признание в любви (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Слуги (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Ссора с Тарантьевым (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Титульный лист (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Лев Борисович Подольский. Заставка к ч.1 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Заставка к ч.2 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Заставка к ч.3 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Заставка к ч.4 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Концовка к ч.1 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Концовка к ч.2 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Концовка к ч.3 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Обложка (тушь, перо, акв.) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Титульный лист (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Шмуцтитул к ч.1 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Шмуцтитул к ч.2 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Шмуцтитул к ч.3 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Шмуцтитул к ч.4 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               М. П. Клячко Сон Обломова
               М. П. Клячко. Больной Обломов (Гончаров И. А. Собр. соч: в 8 т. М., 1952. Т. 2. («Обломов»); так же: Гончаров И. А. Обломов. Киев, 1957; М., 1958)
               М. П. Клячко. Обломов и Захар (Гончаров И. А. Собр. соч: в 8 т. М., 1952. Т. 2. («Обломов»); так же: Гончаров И. А. Обломов. Киев, 1957; М., 1958)
               М. П. Клячко. Обломов и Ольга (Гончаров И. А. Собр. соч: в 8 т. М., 1952. Т. 2. («Обломов»); так же: Гончаров И. А. Обломов. Киев, 1957; М., 1958)
               М. Я. Гафт. Шмуцтитул к Части второй (Гончаров И. А. Обломов. Иркутск, 1956)
               М. Я. Гафт. Шмуцтитул к Части первой (Гончаров И. А. Обломов. Иркутск, 1956)
               М. Я. Гафт. Шмуцтитул к Части третьей (Гончаров И. А. Обломов. Иркутск, 1956)
               М. Я. Гафт. Шмуцтитул к Части четвертой (Гончаров И. А. Обломов. Иркутск, 1956)
               Мария Яковлевна Чемберс-Билибина (1874–1962). Детство Обломова (иллюстрация к роману Обломов). (1908, картон, тушь, перо) (Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Мария Яковлевна Чемберс-Билибина (1874–1962). Сон Обломова (иллюстрация к роману Обломов) (1908, бум., накл. на картон, тушь, перо) (Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Михаил Брукман. Титульный лист (Гончаров И. А. Обломов. Кишинёв, 1969)
               Н. В. Щеглов. Заговор в трактире (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Обломов в доме Пшеницыной (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Обломов и Захар (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Обломов и Ольга (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Обломов и Штольц (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Ольга (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Ольга и Обломов в доме Пшеницыной (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Сон Обломова (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. Горбунов. Обломов в комнате (Гончаров И. А. Обломов. Пермь, 1984)
               Н. Горбунов. Обломов выгоняет Тарантьева (Гончаров И. А. Обломов. Пермь, 1984)
               Н. Горбунов. Обломов и Ольга (Гончаров И. А. Обломов. Пермь, 1984)
               Н. Горбунов. Обломов и Штольц (Гончаров И. А. Обломов. Пермь, 1984)
               Н. Горбунов. Обломов, лежащий на диване (Гончаров И. А. Обломов. Пермь, 1984)
               Н. Куликов. Адуев на рыбалке (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Адуев-младший в деревне (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Адуев-младший на балконе (илл. к Обыкновенной истории). (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Адуев-младший на прогулке (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Адуев-старший и Адуев-младший у камина (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Александр Адуев в гостях (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Дядя и племянник (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Молодой Адуев и слуга (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Н. Поплавская. Шмуцтитул к первой части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               Н. Н. Поплавская. Шмуцтитул к четвертой части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               Н. Н. Поплавская. Шмуцтитул ко второй части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
                    Н. Н. Поплавская. Шмуцтитул к третьей части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               П. Н. Пинкисевич. Агафья Матвеевна на кладбище (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. В Летнем саду (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. Заговор в трактире (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. Илюша и няня (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. Обломов и Мухояров (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. Обломов и Пшеницына (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. Ольга за роялем (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. Проводы Андрея Штольца (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               С. Михайленко. Шмуцтитул к первой части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               С. Михайленко. Шмуцтитул к третьей части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               С. Михайленко. Шмуцтитул к четвертой части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               С. Михайленко. Шмуцтитул ко второй части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               С. Соколов. Заговор в трактире (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               С. Соколов. Обломов в Петербурге (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               С. Соколов. Обломов и Захар (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               С. Соколов. Обломов и Ольга (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               С. Соколов. Ольга (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               С. Соколов. Письмо старосты (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               С. Соколов. Тарантьев (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               Сара Марковна Шор. Ветка сирени (концовка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Дом Пшеницыной (заставка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Захар на кладбище (концовка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Захар с сапогами (концовка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломов (иллюстрация; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломов и Захар (иллюстрация; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломов и Ольга(иллюстрация; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломов и Пшеницына (иллюстрация; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломов на диване (заставка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломов у дома Пшеницыной (иллюстрация; офорт, сухая игла)(Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломовы (иллюстрация; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Окно Пшеницыной (заставка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Ольга за роялем (заставка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Поднос (концовка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Сборы Илюши к Штольцу (иллюстрация; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Т. В. Прибыловская. Илюша Обломов с нянькой (Гончаров И. А. Обломов. Ижевск, 1988)
               Т. В. Прибыловская. Обломов и Ольга (Гончаров И. А. Обломов. Ижевск, 1988)
               Т. В. Прибыловская. Обломов на диване (Гончаров И. А. Обломов. Ижевск, 1988)
               Т. В. Прибыловская. Обломов с Андрюшей и Агафьей Матвеевной (Гончаров И. А. Обломов. М., 1988).
               Т. В. Прибыловская. Объяснение Обломова с Ольгой (Гончаров И. А. Обломов. Ижевск, 1988)
               Т. В. Прибыловская. Портрет И. А. Гончарова (авантитул) (Гончаров И. А. Обломов. Ижевск, 1988)
               Т. В. Шишмарева. Агафья Матвеевна (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. В Летнем саду (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Ворота в дом Пшеницыной (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Дорога деревенская (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Заговор в трактире (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Захар (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Илюша в Обломовке (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. На прогулке (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Обломов за столом у Пшеницыной (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Обломов и Захар (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Обломов и Ольга (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Обломов на диване (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Обломов, Штольц и Захар (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Ольга (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Письмо в Обломовке (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Слуги (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Ю. С. Гершкович. Захар (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Илюша с нянькой (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов и Агафья Матвеевна (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов и Захар (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов и Ольга (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов и Штольц (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов на диване (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов, Агафья и Андрюша (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Ольга (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Ольга у окна (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Семья Обломова (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Смерть Обломова (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Штольц (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
          "Обрыв". Иллюстрации к роману
               В. Домогацкий. (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1961)
               В. Домогацкий. Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1961)
               В. Домогацкий. Марфенька (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1961)
               В. Домогацкий. На скамейке (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1961)
               В. Домогацкий. Перед беседкой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1961)
               В. Домогацкий. Перед усадьбой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1961)
               Д. Б. Боровский. Игра на виолончели (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. «Объяснение», силуэт, заставка (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Бабушка (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Бабушка (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Бабушка и Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Бабушка и Нил Андреич (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Бабушка у беседки (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Беловодова (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера (заставка) Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера в часовне (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера за письменным столом (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера и Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера и Райский (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера и Райский (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера на обрыве (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вид на Волгу (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Викентьев (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Волохов (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Город (концовка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Женский портрет (Ульяна?) (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Заставка к Части первой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Игра в карты (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Козлов и Ульяна (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Концовка (книга и яблоки) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Крицкая и Мишель (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Крицкая позирует (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Марина (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Марк Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Марфенька (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. На скамейке (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Нил Андреич Тычков (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Общество (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Персонаж с хлыстом (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Подглядывающая прислуга (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Принадлежности художника (концовка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Прислуга (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Прощание (концовка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Райский (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Райский в постели (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Райский и бабушка (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Райский на скамейке (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Райский перед мольбертом (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Савелий (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Слуга с чемоданом (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Сплетницы (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Тит Никоныч (заставка) Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Тушин (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Усадьба (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Художник перед мольбертом (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Художник Райский (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Художник с палитрой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Шмуцтитул Второй части (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Шмуцтитул Главы третьей (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Шмуцтитул к Части первой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Шмуцтитул к Части пятой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Шмуцтитул к Части четвертой Боровский (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Н. Витинг. Бабушка (Гончаров И. А. Обрыв. Куйбышев, 1949)
               Н. Витинг. Вера (Гончаров И. А. Обрыв. Куйбышев, 1949)
               Н. Витинг. Вера (портрет) (Гончаров И. А. Обрыв. Куйбышев, 1949)
               Н. Витинг. Марк Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. Куйбышев, 1949)
               Н. Витинг. Марфенька (Гончаров И. А. Обрыв. Куйбышев, 1949)
               Н. Витинг. Райский (Гончаров И. А. Обрыв. Куйбышев, 1949)
               П. П. Гнедич. Один из чиновников (рисунок к Обрыву (1919?))(бум., кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               П. П. Гнедич. Сосед-помещик (рисунок к Обрыву (1919?)) (бум., кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               П. П. Гнедич. Тит Никоныч (рисунок к Обрыву (1919?)) (бум., кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               П. П. Гнедич. Тычков (рисунок к Обрыву (1919?)) (бум., кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               П. П. Гнедич. Уленька (рисунок к Обрыву (1919?)) (бум., кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               П. Пинсекевич. Бабушка (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. В Академии художеств (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. В беседке (Вера и Волохов) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Вера и Райский (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Крицкая (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Маленький Райский (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Марк Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. На балу (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Нил Андреич (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Приезд домой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Райский в Академии художеств (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Райский и Крицкая (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Райский и Марфенька (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Савелий и Марина (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Тит Никоныч (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Тушин и Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               Петр Михайлович Боклевский (1816–1897). Женский портрет (фрагмент) (иллюстрация к Обрыву) (бум., сангина; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Петр Михайлович Боклевский (1816–1897). Уленька (фрагмент) (иллюстрация к Обрыву) (бум., сангина; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Ю. Игнатьев. Бабушка (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Бабушка в кресле и Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Бабушка и Нил Андреевич (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. В гостинной (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. В гостях у бабушки (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. В Петербурге (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. В саду (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. В саду (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера в кибитке (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера в саду (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера в саду (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера и Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера и Райский перед домом (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера с письмом Райского (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Встреча друзей (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Комната (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Крицкая позирует Райскому (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Марк Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Марк и Вера в беседке (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Марфенька (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Марфенька в спальне (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. На скамейке (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Отъезд Райского (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. После церкви (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Райский (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Райский пишет (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Райский у мольберта (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Савелий и Марина (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. У дома (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев.На бричке (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
          "Обыкновенная история". Иллюстрации к роману
               А. Д. Силин. Экипаж на набережной (заставка к Обыкновенной истории) (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
          "Фрегат "Паллада"". Иллюстрации к книге
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «Атлантический океан и остров Мадера» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «До Иркутска» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «На мысе Доброй Надежды» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «На мысе Доброй Надежды» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «Острова Бонин-Сима» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «От Кронштадта до мыса Лизарда» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «От Манилы до берегов Сибири» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «От мыса Доброй Надежды до острова Явы» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «Плавание в атлантических тропиках» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «Русские в Японии» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «Сингапур» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе ««Манила» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Гон-Конг» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «До Иркутска» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Ликейские острова» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «На мысе Доброй Надежды» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Острова Бонин-Сима» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «От Кронштадта до мыса Лизарда» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «От Манилы до берегов Сибири» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «От мыса Доброй Надежды до острова Явы» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Плавание в атлантических тропиках» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Русские в Японии» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Русские в Японии» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Сингапур» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Иллюстрация к главе «Из Якутска» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Иллюстрация к главе «Манила» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Иллюстрация к главе «Обратный путь через Сибирь» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Иллюстрация к главе «Обратный путь через Сибирь» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Иллюстрация к главе «Русские в Японии» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Иллюстрация к главе «Шанхай» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Шмуцтитул к главе «Из Якутска» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Шмуцтитул к главе «Шанхай» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Карта плавания фрегата «Паллада» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Л. Горячева. Форзац (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». Саратов, 1986)
               Л. Горячева. Форзац (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». Саратов, 1986)
               М. Хусеянов. Модель фрегата «Паллада» (1980, Вышний Волочок)
               План залива Нагасаки, помещенный в атласе И. Ф. Крузенштерна (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Японская картина, изображающая посольство вице-адмирала Е. В. Путятина в Японии в 1853 г. (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Японский свиток с изображением русского посольства Е. В. Путятина в Японии в 1853 г. (конвой, левый фрагмент) (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Японский свиток с изображением русского посольства Е. В. Путятина в Японии в 1853 г. (левый фрагмент) (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Японский свиток с изображением русского посольства Е. В. Путятина в Японии в 1853 г. (правый фрагмент) (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Японский свиток с изображением эскадры русского посольства Е. В. Путятина в Японии в 1853 г. (левый фрагмент) (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Японский свиток с изображением эскадры русского посольства Е. В. Путятина в Японии в 1853 г. (правый фрагмент) (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
          Видео
               "Обыкновенная история".
          Гончаров
               Барельеф работы З. Цейдлера.
               Бюст работы Л. А. Бернштама, 1881.
               Гончаров в своем рабочем кабинете
               Гончаров на смертном одре
               Гравюра И. И. Матюшина, 1876.
               Дагерротип, нач. 1840-х гг.
               И. С. Панов. Портрет И. А. Гончарова.
               Литография В. Ф. Тимма, 1859
               Литография П. Ф. Бореля, 1869.
               Литография, 1847.
               М. В. Медведев. Гончаров на смертном одре (СПб., 1891) (картон с глянцевым покрытием, тушь, перо, процарапывание; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Памятник И. А. Гончарову в Ульяновске
               Петр Ф. Борель (ум. 1901). Гончаров в кабинете (бум., накл. на карт., тушь, перо, процарапывание; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Портрет работы И. П. Раулова, 1868.
               Портрет работы К.А. Горбунова
               Портрет работы Н. А. Майкова, 1859.
               Статуэтка работы Н. А. Степанова
               Фото К. А. Шапиро, 1879.
               Фото начала 1850-х гг.
               Фото начала 1860-х гг.
               Фото С. Л. Левицкого, 1856.
          Музей
          Памятные места
          Разное
          Современники
               АННЕНКОВ, Павел Васильевич
               БЕЛИНСКИЙ Виссарион Григорьевич
               БЕНЕДИКТОВ Владимир Григорьевич
               БОБОРЫКИН Петр Дмитриевич
               БОТКИН Василий Петрович
               ВАЛУЕВ Петр Александрович
               ГОНЧАРОВ Владимир Николаевич
               ГОНЧАРОВА Авдотья Матвеевна
               ГРИГОРОВИЧ Дмитрий Васильевич
               ДРУЖИНИН Александр Васильевич
               ЗАБЛОЦКИЙ-ДЕСЯТОВСКИЙ Андрей Парфеньевич
               ИННОКЕНТИЙ (в миру Иван Евсеевич Вениаминов,)
               КОНИ Анатолий Федорович
               КРАЕВСКИЙ Андрей Александрович
               МАЙКОВ Аполлон Николаевич
               МАЙКОВ Николай Аполлонович
               МАЙКОВА Евгения Петровна
               МАЙКОВА Екатерина Павловна
               МУЗАЛЕВСКИЙ Петр Авксентьевич
               МУРАВЬЕВ-АМУРСКИЙ Николай Николаевич
               НИКИТЕНКО Александр Васильевич
               НОРОВ Авраам Сергеевич
               ПАНАЕВ Иван Иванович
               ПОЛОНСКИЙ Яков Петрович
               СКАБИЧЕВСКИЙ Александр Михайлович
               СТАСЮЛЕВИЧ Михаил Матвеевич
               ТРЕГУБОВ Николай Николаевич
               ТРЕЙГУТ Александра Карловна
Новости
О творчестве
          В. Азбукин. И.А.Гончаров в русской критике
          Е. Ляцкий. Гончаров: жизнь, личность, творчество
          Из историй
               История русского романа
                    Пруцков Н. И. "Обломов"
                    Пруцков Н. И. "Обыкновенная история"
                    Пруцков Н. И. Обрыв
               История русской критики
               История русской литературы в 4-х т.
          Из энциклопедий
               Краткая литературная энциклопедия
               Литературная энциклопедия
          Мазон А. Материалы для биографии и характеристики И.А.Гончарова
          Материалы конференций
               Материалы...1963
               Материалы...1976
               Материалы...1991
               Материалы...1992
                    В.А.Михельсон. Крепостничество у обрыва
                    В.А.Недзвецкий. Романы И.А.Гончарова
                    Э.А.Полоцкая Илья Ильич в литературном сознании 1880—1890-х годов
               Материалы...1994
               Материалы...1998
                    А. А. Фаустов. "Иван Савич...
                    А. В. Дановский. Постижение...
                    Алексеев П.П. Ресурсы исторической...
                    Алексеев Ю.Г. О передаче лексических...
                    Аржанцев Б.В. Архитектурный роман
                    Балакин А.Ю. Ранняя редакция очерка...
                    В. А. Недзвецкий. И. А. Гончаров...
                    В. И. Глухов. Образ Обломова...
                    В. И. Мельник. "Обломов" как...
                    Владимир Дмитриев. Кто...
                    Г. Б. Старостина. Г. И. Успенский
                    Герхард Шауманн. "Письма...
                    Д. И. Белкин. Образ Волги-реки...
                    Елена Краснощекова. И. А. Гончаров...
                    И. В. Пырков. Роман И. А. Гончарова...
                    И. В. Смирнова. К истории...
                    И. П. Щеблыкин. Необыкновенное...
                    Кадзухико Савада. И. А. Гончаров...
                    Л. А. Кибальчич. Гончаров...
                    Л. А. Сапченко. "Фрегат "Паллада"...
                    Л. И. Щеблыкина. А. В. Дружинин...
                    М. Г. Матлин. Мотив пробуждения...
                    М. М. Дунаев. Обломовщина...
                    М.Б. Жданова. З.А. Резвецова-Шмидт...
                    Микаэла Бёмиг. И. А. Гончаров...
                    Н. М. Нагорная. Нарративная природа...
                    Н. Н. Старыгина. "Душа...
                    Н.Л. Вершинина. О роли...
                    О. А. Демиховская. "Послегончаровская"...
                    Петер Тирген. Замечания...
                    С. Н. Шубина. Библейские образы...
                    Т. А. Громова. К родословной...
                    Т. И. Орнатская. "Обыкновенная история"...
                    Такаси Фудзинума. Студенческие...
                    Э. Г. Гайнцева. И. А. Гончаров...
               Материалы...2003
                    А.А. Бельская. Тургенев и Гончаров...
                    А.В. Быков. И. А. Гончаров – писатель и критик...
                    А.В. Лобкарёва. К истории отношений...
                    А.М. Сулейменова. Женский образ...
                    А.С. Кондратьев. Трагические итоги...
                    А.Ю. Балакин. Был ли Гончаров автором...
                    В.А. Доманский. Художественные зеркала...
                    В.А. Недзвецкий. И. А. Гончаров - оппонент...
                    В.И. Холкин. Андрей Штольц: поиск...
                    В.Я. Звиняцковский. Мифологема огня...
                    Вероника Жобер. Продолжение традиций...
                    Даниель Шюманн. Бессмертный Обломов...
                    Е.А. Балашова. Литературное творчество героев...
                    Е.А. Краснощекова. И. А. Гончаров: Bildungsroman...
                    Е.В. Краснова. «Материнская сфера»...
                    Е.В. Уба. Имя героя как часть...
                    И.А. Кутейников. И. А. Гончаров и ососбенности...
                    И.В. Пырков. «Сон Обломова» и...
                    И.В. Смирнова. Письма семьи...
                    И.П. Щеблыкин. Эволюция женских...
                    Л.А. Сапченко. Н. М. Карамзин в восприятии...
                    Л.В. Петрова. Японская графика
                    М.Б. Юдина. Четвертый роман...
                    М.В. Михайлова. И. А. Гончаров и идеи...
                    М.Г. Матлин. Поэтика сна...
                    М.Ю. Белянин. Ольга Ильинская в системе...
                    Н.В. Борзенкова. Эволюция психологической...
                    Н.В. Володина. Герои романа....
                    Н.В. Миронова. Пространство...
                    Н.Л. Ермолаева. Солярно-лунарные...
                    Н.М. Егорова. Четыре стихотворения...
                    Н.Н. Старыгина. Образ Casta Diva...
                    Н.П. Гришечкина. Деталь в художественном...
                    О.Б. Кафанова. И. А. Гончаров и Жорж Санд...
                    О.Ю. Седова. Тема любви...
                    От редакции
                    П.П. Алексеев. Цивилизационный феномен...
                    С.Н. Гуськов. Сувениры путешествия
                    Т.А. Карпеева. И. А. Гончаров в восприятии...
                    Т.В. Малыгина. Эволюция «идеальности»...
                    Т.И. Бреславец. И. А. Гончаров и японский...
                    Ю.Г. Алексеев. Некоторые стилистические...
                    Ю.М. Алексеева. Роман И.А. Гончарова...
               Материалы...2008
                    Т. М. Кондрашева. Изображение друга дома...
          Монографии
               Peace. R. Oblomov: A Critical Examination of Goncharov’s Novel
               Setchkarev V. Ivan Goncharov
               Краснощекова Е. А. Мир творчества
                    Вступление
                    Глава вторая
                    Глава первая
                    Глава третья
                    Глава четвертая
               Криволапов В.Н. «Типы» и «Идеалы» Ивана Гончарова
               Н. И. Пруцков. Мастерство Гончарова-романиста.
                    Введение
                    Глава 1
                    Глава 10
                    Глава 11
                    Глава 12
                    Глава 13
                    Глава 14
                    Глава 15
                    Глава 2
                    Глава 3
                    Глава 4
                    Глава 5
                    Глава 6
                    Глава 7
                    Глава 8
                    Глава 9
                    Заключение
               Недзвецкий В.А. Романы И.А.Гончарова
               Отрадин М. В. Проза И. А. Гончарова...
               Постнов О. Г. Эстетика И. А. Гончарова
               Цейтлин А.Г. И.А. Гончаров.
                    Введение
                    Глава восьмая
                    Глава вторая
                    Глава двенадцатая
                    Глава девятая
                    Глава десятая
                    Глава одиннадцатая
                    Глава первая
                    Глава пятая
                    Глава седьмая
                    Глава третья
                    Глава четвертая
                    Глава шестая
               Чемена О.М. Создание двух романов
          Обломовская энциклопедия
          Покровский В.И. Гончаров: Его жизнь и сочинения
          Роман И.А. Гончарова "Обломов" в русской критике
          Статьи
               Бухаркин П. Е. «Образ мира, в слове явленный»
               Строганов М. Странствователь и домосед
Полное собрание сочинений
          Том восьмой (книга 1)
          Том второй
          Том первый
          Том пятый
          Том седьмой
          Том третий
          Том четвертый
          Том шестой
Произведения
          Другие произведения
                Пепиньерка
                    Пепиньерка. Примечания
               <Намерения, идеи и задачи романа «Обрыв»> (1872)
               <Упрек. Объяснение. Прощание>
                    <Упрек...>. Примечания
               <Хорошо или дурно жить на свете?>
                    <Хорошо или дурно жить на свете?> Примечания
               «Атар-Гюль» Э. Сю (перевод отрывка)
                    "Атар-Гюль" Э. Сю (перевод отрывка). Примечания
               «Христос в пустыне», картина Крамского (1875)
               Автобиографии 1-3 (1858; 1868; 1873-1874)
               В университете
                    В университете. Примечания
               В. Н. Майков
                    В. Н. Майков. Примечания
               Возвращение домой (1861)
               Два случая из морской жизни (1858)
               Е. Е. Барышов (1881)
               Заметки о личности Белинского (1880)
               Иван Савич Поджабрин
                    Иван Савич Поджабрин. Примечания
               Из воспоминаний и рассказов о морском плавании (1874)
               Литературный вечер
                    Литературный вечер. Примечания
               Лихая болесть
                    Лихая болесть. Примечания
               Лучше поздно, чем никогда (1879)
               Май месяц в Петербурге (1891)
               Материалы для заготовляемой статьи об Островском(1874)
               Мильон терзаний
                    Мильон терзаний. Примечания
               Музыка госпожи Виардо... (1864)
               Н. А. Майков (1873)
               На родине
                    На родине. Примечания
               Нарушение воли (1889)
               Необыкновенная история
               Необыкновенная история (1878)
               Непраздничные заметки (1875)
               Несколько слов по поводу картин Верещагина (1874)
               Обед бывших студентов Московского ун-та (1864)
               Опять «Гамлет» на русской сцене
               Петербургские отметки (1863–1865)
               Письма столичного друга...
                    Письма столичного друга... Примечания
               По Восточной Сибири (1891)
               По поводу юбилея Карамзина (1866)
               По поводу... дня рождения Шекспира (1864)
               Поездка по Волге
                    Поездка по Волге. Примечания
               Попечительный совет заведений... (1878)
               Последние пиесы Островского
               Превратность судьбы (1891)
               Предисловие к роману «Обрыв» (1869)
               Рождественская елка (1875)
               Светский человек…
                    Светский человек... Примечания
               Слуги старого века
                    Слуги старого века. Примечания
               Спасительные станции на морях и реках (1871)
               Стихотворения
                    Стихотворения. Примечания
               Счастливая ошибка
                    Счастливая ошибка. Примечания
               Уваровский конкурс (1858–1862)
               Уха (1891)
               Цензорские отзывы (1856–1859; 1863–1867)
          Обломов
               варианты и редакции
               Галерея
               Иллюстрации видеоряд
               комментарий
               критика
          Обрыв
          Обыкновенная история
          Фрегат «Паллада»
               I.II
                    I.II. Примечания
               I.III
                    I.III. Примечания
               I.IV
                    I.IV. Примечания
               I.V
                    I.V. Примечания
               I.VI
                    I.VI. Примечания
               I.VII
                    I.VII. Примечания
               I.VIII
                    I.VIII. Примечания
               II.I
                    II.I. Примечания
               II.II
                    II.II. Примечания
               II.III
                    II.III. Примечания
               II.IV
                    II.IV. Примечания
               II.IX
                    II.IX. Примечания
               II.V
                    II.V. Примечания
               II.VI
                    II.VI. Примечания
               II.VII
                    II.VII. Примечания
               II.VIII
                    II.VIII. Примечания
               Фрегат "Паллада". I.I
                    I.I. Примечания
Ссылки