Поиск на сайте   |  Карта сайта   |   Главная > О творчестве > Монографии > Цейтлин А.Г. И.А. Гончаров. > Глава пятая
Официальный сайт Группы по подготовке Академического полного собрания сочинений и писем И. А. Гончарова Института русской литературы (Пушкинский Дом) Российской Академии наук
Напишите нам группа Гончарова
Официальный сайт Группы по подготовке Академического  полного собрания сочинений и писем И. А. Гончарова Института русской литературы (Пушкинский Дом) Российской Академии наук
Официальный сайт Группы по подготовке Академического полного собрания  сочинений и писем И. А. Гончарова Института русской литературы (Пушкинский Дом) Российской Академии наук


ВПЕРВЫЕ В СЕТИ!!! Все иллюстрации к роману "Обломов". Смотреть >>
Фрагменты телеспектакля ОБЫКНОВЕННАЯ ИСТОРИЯ Смотреть >>

Опубликован очерк "От Мыса Доброй Надежды до острова Явы" (Фрегат "Паллада").Читать далее >>


Опубликована книга "И.А.Гончаров в воспоминаниях современников". Л., 1969.Читать >>

Глава пятая

Цейтлин А.Г. И.А. Гончаров. Глава пятая

 

Глава пятая
«ОБЛОМОВ»

1

Написав очерки «Фрегат Паллада», Гончаров немедленно принялся за окончание давно им начатого «Обломова». Этот роман является лучшим произведением Гончарова и вместе с тем одним из величайших русских романов. Ему присуща в высшей степени прогрессивная идея: осуждение инерции, лени, апатии, байбачества, столь характерных для русского крепостнического дворянства. Роман этот, в основном писавшийся в конце 50-х годов, ярко отразил в себе антикрепостнические тенденции этой эпохи. В «Обломове» поставлен вопрос о закономерности и прогрессивности капиталистического развития России. Идейность содержания «Обломова» сочетается с художественностью формы. Психологическая глубина образов романа, главный из которых давно уже сделался типическим образом, непревзойденная простота сюжета, свободного от каких-либо внешних эффектов, выразительность и живость языка — в большой мере способствовали успеху «Обломова» у русских читателей. Об «Обломове» написал одну из самых замечательных своих статей Добролюбов. Образы «Обломова» были широко и творчески использованы в научных работах, публицистике и ораторских выступлениях В.И. Ленина. Этот лучший роман Гончарова и сейчас состоит на вооружении советской социалистической культуры, помогая нам, в частности, в борьбе с кое-где уцелевшими еще пережитками старого, дворянско-буржуазного отношения к труду.

В «Обломове» изображен помещик-байбак. Гончаров не первым разработал эту тему, которая бытовала в русской литературе уже с начала XIX в. Отметим характерный образ Лентюга из неоконченной комедии Крылова «Лентяй», а вслед за ним и Горина из комедии анонимного автора «Ленивый»,

152

напечатанной в отрывках в 1828 г.1. Правда, в обоих этих произведениях образ ленивца разрабатывался преимущественно со стороны его внешнего рисунка2. Неизмеримо глубже раскрыл эту тему Гоголь. Байбачество людей, которые только «коптят небо» своим праздным существованием, изображалось им и в «Старосветских помещиках», и в образе Подколесина (комедия «Женитьба») и в «Мертвых душах», где Гоголь следующим образом характеризовал обывателей города: «Кт? был то, что называется тюрюк, то-есть человек, которого нужно было подымать пинком на что-нибудь. Кто был просто байбак, лежавший, как говорится, весь век на боку, которого даже напрасно было подымать: не встанет ни в каком случае».

В 40-х годах внимание русских писателей к помещичьему байбачеству в сильной мере усилилось, что, несомненно, объяснялось ростом антикрепостнических настроений в русском обществе. Именно в этой социальной атмосфере работал Гоголь над образом Тентетникова, перекликающегося с Обломовым рядом черт и подробностей биографии. Припомним картину его пробуждения и одевания, работу над сочинением о России, которая «больше ограничивалась одним обдумыванием», историю неудачной службы Тентетникова в Петербурге, отвращение его от общества и проч.

Ту же тему трактовали в различных разрезах писатели «натуральной школы» 40-х годов. Назовем здесь В.И. Даля, который в повести «Павел Алексеевич Игривый» запечатлел характерный облик помещика-байбака3, или А.Н. Майкова, с его поэмой «Две судьбы»4. Изображая помещичье паразитическое существование, пустую мечтательность и чревоугодие, все эти писатели явились естественными предшественниками Гончарова. Этим, однако, нисколько не умаляется факт его художественного новаторства. Только автору «Обломова» удалось создать образ исключительной полноты, в котором байбачество выступило не как сопутствующий признак характера, а как его центральная и отличительная особенность. Только Гончаров сумел решить вопрос о происхождении такого сложного характера, только он с почти научной точностью установил среду, в которой вырос помещик-байбак, охарактеризовал полученное им воспитание. В «Обломове» Гончаров впервые в русской художественной литературе рассказал о всей жизни человека, от колыбели до могилы. И все это он сделал с такой степенью художественной рельефности, что образ Обломова тотчас после его появления на свет сделался одним из самых емких типов русской литературы, более сложным даже, чем типы Гоголя. «Содержание самого типа Обломова богаче гоголевских прототипов и от этого он гораздо более похож на настоящего человека, чем каждый из них: все резкости сглажены в Обломове, ни одна

153

черта не выдается грубо так, чтоб выделялись другие. Что он: обжора? ленивец? неженка? созерцатель? резонер? Нет... Он, Обломов, результат долгого накопления разнородных впечатлений, мыслей, чувств, симпатий, сомнений и самоупреков»5. В самом деле: образом Обломова Гончаров в значительной степени преодолел психологическую однопланность гоголевских характеров: в нем меньше, нежели в Ноздреве или Коробочке, чувствуется «доминанта».

Наш романист осуществил это тем более удачно, что опирался также на свой собственный творческий опыт: припомним образ Тяжеленко в «Лихой болести», Егора Адуева в «Счастливой ошибке» и особенно Александра Адуева в «Обыкновенной истории», некоторые эпизоды жизни которого были чрезвычайно близки к тому, что переживал Обломов.

«Субъективная школа» исследователей Гончарова искажала вопрос о происхождении замысла «Обломова», объясняя его возникновение тем, что романист рисовал Илью Ильича с себя самого, что он не раз называл себя Обломовым. Они забывали (или намеренно игнорировали) при этом тот факт, что Гончаров неизменно подчеркивал несовпадения между автором и героем. «Во мне, — писал он в неопубликованном письме к С. А. Никитенко, — рядом с уродливой недоверчивостью уживается обломовская вера в добро»6. В «Необыкновенной истории» Гончаров признавался в своей «обломовской лени» (НИ, 129). Но, употребляя такие сравнения, Гончаров тотчас же подчеркивал их условность, указывая на то, что эти черты выросли у него на совершенно иной почве, нежели у его героя. «...“Вы — Обломов!” отвечают... обыкновенно. Правда, Обломов: только не такой, как все другие Обломовы. Не одна лень, не одна дикость»7.

Люди, близко знавшие Гончарова, а также некоторые исследователи, правильно указывали на резкий контраст между романистом и его героем. А.Ф. Кони отметил в своих воспоминаниях, что «под спокойным обличием Гончарова укрывалась от нескромных или назойливо любопытных глаз тревожная душа. Главных свойств Обломова — задумчивой лени и ленивого безделья — в Иване Александровиче не было и следа. Весь зрелый период своей жизни он был большим тружеником»8. Другой исследователь с полным основанием утверждал, что хотя «у самого Гончарова довольно много обломовских черт, но в основе эти натуры совершенно разные. Гончаров, при всей своей пассивности, обладал большим запасом воли и выдержкой, которой отличался от современников-дворян. Его пассивность была пассивностью человека себе на уме, эпикурейца, любящего покой и не желающего его нарушить, в значительной мере в силу смутного, но глубоко запавшего в душу сознания, что такое

154

нарушение покоя, при неподвижности жизни, ни к чему не приведет, кроме смешного положения Дон-Кихота. Пассивность Гончарова была пассивностью трезвой натуры, очень одаренной чувством самосохранения и чувствовавшей суть тогдашней русской жизни, ровной, безмятежной, не терпевшей беспокойных людей»9.

Преувеличивая автобиографический элемент обломовщины, сторонники «субъективной школы» в изучении Гончарова, и более других Е.А. Ляцкий, преуменьшали, а зачастую и полностью игнорировали ее объективные реальные элементы. Между тем эти последние играли определяющую роль в работе Гончарова над этим образом. Обломов создавался путем многолетнего наблюдения помещичьей жизни. Как удостоверял сам Гончаров, он начал наблюдать людей этого типа еще в свои отроческие годы. «Мне кажется, — писал он, — у меня, очень зоркого и впечатлительного мальчика, уже тогда при виде всех этих фигур. этого беззаботного житья-бытья, безделья и лежанья и зародилось неясное представление об “обломовщине”» (IX, 161).

Эти первые представления сменились затем другими, более отчетливыми. Людей типа Обломова Гончаров наблюдал всюду — и в дворянских пансионах Симбирска, и в Московском университете, где они всеми средствами отлынивали от учебы. Именно об этих «Обломовых в потенции» писал Гончаров в своих позднейших воспоминаниях об университете: «В нашем ученом стаде было не без козлищ, не поклонников знания и науки, а — или домогавшихся диплома, или несших иго университетского учения по воле родителей; наконец, — были просто ленивые, беспечные» (IX, 117).

Сравним с этими людьми Илью Ильича Обломова, который именно из-за диплома поступил в Московский университет: «...старики Обломовы, после долгой борьбы, решились послать Илюшу в Москву, где он, волей-неволей, проследил курс наук до конца» (II, 77). Обломовых было немало и в тихом губернском городе Симбирске, и в Петербурге, где эти люди иногда пытались делать служебную карьеру, часто уходя из департаментов при первой неудаче. Обломовым являлись и посетители дворянских салонов, и помещики, вдруг вспоминавшие, что на них лежит долг быть «отцами» своих крепостных, и в короткое время становившиеся байбаками. Такими людьми была как нельзя более богата дворянско-помещичья среда 30-50-х годов прошлого столетия. Впечатления этой действительности Гончаров запечатлел как спокойный и чрезвычайно зоркий наблюдатель. Из этих творчески переработанных писателем впечатлений и родился образ Обломова. В формировании его участвовала и литературная традиция, и собственный жизненный опыт

155

Гончарова. Однако главный материал для создания образа дала русская действительность.

К впечатлениям от действительности присоединялось благотворное влияние, которое Гончаров испытывал со стороны основоположников реализма. Излишне распространяться о том, с какой остротой критиковалась крепостническая система в «Горе от ума», в «Евгении Онегине» и особенно в «Мертвых душах», которые многими своими эпизодами прямо приводили Гончарова к теме обломовского застоя. «Натуральная школа» 40-х годов продолжила эту «критику» крепостничества — припомним здесь прежде всего ранние повести И.И. Панаева, в которых так часто говорилось о развращающем воздействии крепостнического воспитания, а вслед за ними — повести Даля и Соллогуба, в частности, — его замечательные очерки «Тарантас». В поэзии «натуральной школы» центральное место в этом смысле занимали такие резко антикрепостнические произведения Некрасова, как «Родина».

Особо следует здесь подчеркнуть воздействие Белинского, о котором Гончаров говорил впоследствии: «Беллетристы, изображавшие в повестях и очерках черты крепостного права, были, конечно, этим своим направлением более всего обязаны его горячей — и словесной и печатной — проповеди» (VIII, 186). Белинского 1845-1848 гг. особенно живо волновала критика крепостного права — он писал на эту тему в своих статьях о Пушкине, особенно в девятой статье этого цикла, посвященной образу Татьяны, о «Мертвых душах» Гоголя и «Тарантасе» Соллогуба, о книге Гоголя «Выбранные места из переписки с друзьями» и в других статьях.

«Создает человека природа, но развивает и образует его общество. Никакие обстоятельства жизни не спасут и не защитят человека от влияния общества, нигде не скрыться, никуда не уйти ему от него», — писал Белинский в своей статье, посвященной Татьяне10. Утверждение этого принципа социальной обусловленности должно было помочь Гончарову (и, несомненно, помогло ему) определить общую концепцию его второго романа.

Можно не сомневаться в том, что во время своих бесед с друзьями Белинский был еще откровеннее в изобличении крепостничества. Гончаров, конечно, должен был внимательно усвоить себе советы критика — ведь он уже в первом своем романе реалистически изобразил крепостную усадьбу Адуевой. Теперь ему предстояло обратиться к этой теме заново. «Словесная и печатная проповедь» Белинского должна была так же сильно помогать работе Гончарова, как помогла она созданию Тургеневым «Конторы» и «Бурмистра», Некрасовым — его антикрепостнических стихотворений второй половины 40-х годов.

156

2

Над «Обломовым» Гончаров трудился более десяти лет. «С этим романом я жил еще в молодости, десять лет тому назад», — признавался писатель 22 сентября 1857 г. Ю.Д. Ефремовой11. Гончаров был точен: именно осенью 1847 г. началась его непосредственная работа над этим произведением. «Вскоре после напечатания в 1847 г. в “Современнике” “Обыкновенной истории”, у меня уже в уме был готов план “Обломова”, а в 1848 г. (или 1849 г. — не помню) я поместил в “Иллюстрированном сборнике” при “Современнике” “Сон Обломова” — эту увертюру всего романа» (VIII, 216).

Уехав в 1849 г. на родину, Гончаров принимает твердое решение — написать там свой роман для «Отечественных записок», которые уже анонсировали новое его произведение. Однако работать ему в Симбирске над «Обломовым» не удалось, точно так же, как не удалась эта работа и в 1851 г. Во время поездки вокруг света Гончаров, несомненно, думал об этом романе, из которого к тому времени была написана первая часть. 1 декабря 1855 г. Гончаров высказывал Е.В. Толстой надежду на то, что она «хоть на неделе» приедет по обещанию выслушать его» (т. е. «Обломова». — А. Ц.). Писатель сообщал ей, что начало романа почти написано: «... поправить бы немного, да и прибавить главы две, так первая часть и готова». Эти строки его письма точно устанавливают, что до 1856 г. романист располагал только первой частью «Обломова» и что написанное им по всей вероятности, заканчивалось «Сном Обломова» — пробуждение Ильи Ильича на этой стадии работы изображено еще не было12.

Е.В. Толстая не раз интересовалась положением, в котором находился «Обломов». Под новый — 1856 — год Гончаров не без грусти писал ей: «Вы спрашиваете о романе: ах, одни ли Вы спрашиваете! Редакторы спрашивают пуще Вас и трое разом, так что если б я и написал его, то не знаю, как бы, удовлетворив одного, отделался от других. А романа нет как нет: есть донесение об экспедиции, есть путевые записки, но не роман. Этот требует благоприятных, почти счастливых обстоятельств, потому что фантазия, участие которой неизбежно в романе, как в поэтическом произведении, похожа на цветок; он распускается и благоухает под солнечными лучами, и она развертывается от лучей... фортуны. А где их взять? Они померкли для меня, старость, как шапка, надвигается на голову. Хандра гложет до физического расстройства, а между тем судьба призывает меня к суматохе, к усиленной деятельности; как я извернусь, не знаю; хочется бежать и от дел, и от людей, а нельзя»13.

157

В ту пору, когда Гончаров делал эти меланхолические признания, он был уже назначен цензором русской литературы. Эта новая служба, по признанию самого Гончарова, почти не оставляла свободного времени для «прочих занятий» («Автобиография», 1867), то-есть для «Обломова». И в самом деле, на Гончарова надвигалась подлинная лавина служебных дел: по подсчетам, которые произвели исследователи его цензорской деятельности, Гончарову уже в 1856 г. пришлось прочесть свыше 10 000 страниц рукописей и свыше 800 листов печатных изданий. А между тем творческая работа становилась все более интенсивной. Гончарову все более уяснялся и облик героини, и психология мужчины, так и не решившегося сделать последний шаг к браку, а вместе с тем и интрига всего романа. Творческая энергия искала выхода. И она вскоре нашла его.

Летом 1857 г. Гончаров отправился лечиться на заграничный курорт Мариенбад, и там его охватило «волнение, доходящее до бешенства». Он шутливо мистифицировал И.И. Льховского, говоря ему, что он «сильно занят Ольгой Ильинской». «У меня есть соперник, — шутил Гончаров, — он хотя и моложе меня, но неповоротливее, и я надеюсь их скоро развести. Тогда уеду с ней во Франкфурт, потом в Швейцарию или прямо в Париж, не знаю: все будет зависеть от того, овладею я ею, или нет» (15 июля 1857 г.)14. И, оставив шутливый тон, он сообщает тому же Льховскому через две недели: «Я приехал сюда 21 июня нашего стиля, а сегодня 29 июля, у меня закончена 1-ая часть “Обломова”, написана вся 2-ая часть и довольно много третьей, так что лес уже редеет, и я вижу вдали... конец»15. К началу августа Гончаров уже окончил «поэму изящной любви», а к середине августа роман был почти завершен. Гончарову к этому времени еще осталось закончить две последние сцены: прощание Обломова навсегда с приятелем и заключение — небольшую сцену, в которой досказывается, что сталось с героями романа.

Писатель мог торжествовать победу. Он прекрасно понимал, что в этом бурном штурме не было ничего неожиданного. «Неестественно покажется, как это в месяц кончил человек то, чего не мог кончить в годы? На это отвечу, что если б не было годов, не написалось бы в месяц ничего» (Льховскому, 2 августа 1857 г.). И еще раньше Ю.Д. Ефремовой: «Странно покажется, что в месяц мог быть написан почти весь роман: не только странно, даже невозможно, но надо вспомнить, что он созревал у меня в голове в течение многих лет и что мне оставалось почти только записать его...»16. Позднее, в «Необыкновенной истории», Гончаров вспоминал: «В голове у меня был уже обработан весь роман окончательно — и я переносил его на бумагу, как будто под диктовку. Я писал больше печатного листа в день, что противоречило правилам лечения, но я этим не стеснялся» (НИ, 17).

158

За июль и август 1857 г. Гончаров написал свой роман, разумеется, вчерне. «Труда еще бездна: обработка лиц и сцен, несмотря на то, что многие сцены вылились так, что не требуют больших хлопот и что другие я успел обработать тотчас»17. Гончарову еще предстояло решить, «годится ли это, и если годится, то в какой мере». Для этого ему, как и десять лет назад, понадобилось узнать мнение «приятелей». Совершив прогулку по Рейну, Гончаров 16 августа прибыл в Париж и уже 20-го читал Тургеневу, Фету и Боткину свой роман, «необработанный, в глине, в сору, с подмостками, с валяющимися вокруг инструментами, со всякой дрянью»18. Друзья остались довольны прослушанным. Однако полученный для лечения отпуск кончился, в сентябре Гончаров был уже в Петербурге и тянул лямку цензорской работы. В течение 1858 г. он продолжал тем не менее отделывать «Обломова», сначала в рукописи, затем в корректурах. Еще в ноябре 1858 г. Гончаров жаловался И. И. Льховскому на работу над корректурой первой части романа: «Недавно я сел перечитать ее и пришел в ужас. За десять лет хуже, слабее, бледнее я ничего не читал первой половины 1-й части: это ужасно. Я несколько дней сряду лопатами выгребал навоз и все еще много!»19.

Мнения литературных друзей об «Обломове» были определенны. Еще раньше Тургенев писал Гончарову: «Не хочу и думать, чтобы Вы положили свое золотое перо на полку, я готов Вам сказать, как Мирабо Сиэсу: «Le silence de Mr. Gontcharoff est une calamit? publique!”*. Я убежден, что, несмотря на многочисленность цензорских занятий, Вы найдете возможным заниматься Вашим делом, и некоторые слова Ваши, сказанные мне перед отъездом, дают мне повод думать, что не все надежды пропали. Я буду приставать к Вам с восклицанием: “Обломова”!»20. Теперь, когда роман вчерне был закончен, Тургенев в письме к Боткину просил его: «Гончарову повтори, что его “Обломов” — вещь отличная, но требует необходимых сокращений, тем более, что этот ряд диалогов и без того несколько может утомить»21. «Есть длинноты, но вещь капитальная», — повторял Тургенев в своем письме к Некрасову22.

Гончарову предстояло теперь выбрать журнал, в котором был бы напечатан его роман. Задача эта была не из легких: еще в конце 1855 г. им интересовались три редактора разом. Разрешения напечатать «Обломова» редакторы начали домогаться еще тогда, когда едва была написана его первая часть. В числе соискателей был издатель «Русского вестника» М.Н. Катков, тогда еще не чуждый легкого либерализма. Колбасин сообщал

159

Тургеневу 2 декабря 1856 г. ходившие по Петербургу слухи: «Говорят, что Гончаров наконец покончил с своею “Обломовщиною”, он продал ее уже в “Русский вестник” по 200 рублей за лист и что с нового года начнется печатание». Он же 15 января 1857 г. сообщал: «Катков и Ком[пания. — А. Ц.] говорят — за достоверность не ручаюсь — заплатили 300 р. [серебром. — А. Ц.] Гончарову от листа за “Обломовщину”. Гончаров на все расспросы отнекивается, но все уверены, что “Обломовщина” уже в редакции “Русского вестника”. Посмотрим, стоит ли она таких неслыханно-дорогих условий и правда ли это»23. Сенсационные сообщения Колбасина говорят о том, с каким нетерпением ждали гончаровского романа в литературных кругах Петербурга и какой тайной окружал свою работу над ним сам Гончаров.

В Рукописном отделении Государственной библиотеки СССР им. В.И. Ленина хранятся неопубликованные письма Гончарова к Каткову. В них, действительно, шла речь об «Обломове». В письме от 21 апреля 1857 г. Гончаров возмущался: «А знаете ли, какие толки и еще не зная ничего, поднялись здесь в некоторых литературных уголках; уже говорят, что я и кончил роман и даже послал к Вам, что уж и денег неслыханную кучу получил и даже негодуют, зачем это мне достались деньги и т. п. А все Григорович: он побывал как-то у меня, и я прочел ему сцены две из давно написанных, а он вообразил, что писано все, и произвел слухи. Но это негодование уже показывает, чего мне надо ждать от петербургской критики, когда появится, не говорю уже роман... не так, а даже когда выйдет в свет мое путешествие. Теперь мне более, нежели кому-нибудь, приходится жалеть, что в Вашем журнале нет отдела критики, где бы можно было Вашему сотруднику рассчитывать на справедливую защиту против недобросовестной критики». Гончаров сообщает Каткову, что на курорте на свободе он попробует писать: «... не приведу ли я в порядок моего “Обломова”, т. е. все, что написано; о продлении я и думать пока не смею, частично потому, что не умею продолжать, если начало не выработано окончательно, частично от старческой немощи, но так, однако, чтобы не запереть себе выхода во вторую часть».

Вслед за этим Гончаров спрашивал у Каткова: «Скажите, будет ли это пригодно для Вестника, если бы я обещал роман туда (заметьте, пожалуйста, это бы: я обещать не люблю, когда дело мною не кончено, т. е. не люблю запродавать шкуры на живом медведе, да и бог знает, какие могут случиться обстоятельства), т. е. удовольствовались ли бы Вы, если бы я приготовил первую часть без надежд на вторую? Однажды Вы мне дали знать, что Вы удовольствовались бы и этим, только чтобы все написанное мною было закруглено, как вещь оконченная.

160

А мне бы этого не хотелось: я не отчаиваюсь черкнуть когда-нибудь и еще, хотя чувствую, что эта надежда неверна; я столько раз обманывался в хорошем, что считаю себя немного и в дурном. Поэтому мне бы хотелось знать, будет ли для Вас одно и то же — поместить совершенно конченную вещь или то же самое только в виде первой части с возможностью когда-нибудь продолжения».

Мы не знаем, чт? именно ответил на это предложение Гончарова редактор «Русского вестника». Сам же романист продолжал ему писать в том же, в высшей степени осторожном духе: болезни, им овладевшие, «так усилились, что едва ли позволят... сесть за работу. Я полагаю, что не в состоянии буду, как намеревался было, составить заметок. Беру, однако же, на всякий случай, уже написанные главы “Обломова” с собою, чтобы, если можно, привести в порядок и напечатать в Вестнике или в другом журнале как иносказание, и потом замолчать. Пусть они так и будут перед публикой как неоконченные, а если в таком виде журналы не примут, то могут остаться и ненапечатанными».

Это писалось 5 июля 1857 г., незадолго до отъезда Гончарова в Мариенбад. Осенью весть о том; что роман его вчерне закончен, дошла до Каткова через посредство В.П. Безобразова. Катков поручал последнему: «Вы мне писали из-за границы, что Гончаров читал Вам отрывки из своего романа и Вы советовали мне не упускать его. Если Вы действительно находите его важным приобретением для “Русского вестника”, то не можете ли посоветовать Гончарову вступить со мною в сношения»24. Однако «в сношения» с Катковым Гончаров уже более не вступал.

Не продан был «Обломов» ни «Библиотеке для чтения», хотя об этом, как о совершившемся факте, сообщал Тургеневу Панаев25, ни «Современнику», как о том сообщал в своем письме Боткин26. Некрасов не принял романа Гончарова из-за должности, которую тот занимал в цензуре и которая «едва ли может усилить интерес романа в глазах публики. Так, прелестнейший обед в тюремном замке, я думаю, должен несколько потерять. Сказать между нами, это была одна из главных причин, почему я не гнался за этим романом, да и вообще молодому поколению не много может дать Гончаров, хоть и не сомневаюсь, что роман будет хорош»27. Следует отметить, что в это время Некрасов еще не был знаком с «Обломовым».

В конце концов Гончаров продал свой роман тем самым «Отечественным запискам» Краевского, для которых он писал еще в 1849 г. «Обломов» появился, в первых четырех книгах этого журнала за 1859 год и в том же году вышел отдельным изданием. Небольшой отрывок из третьей части (встреча Обломова с Пшеницыной) появился до этого в «Атенее» (1858, № 1, с. 53-60).

161

Необходимо признать, что столь долго писавшийся роман все же вышел в свет во-время. Только что закончилась Крымская война, в которой самодержавно-крепостнический режим потерпел «жалкое крушение» и в сильнейшей мере «скомпрометировал... себя перед Россией»28. «Колоссальные жертвы... встряхнули русский народ»29. Война породила «небывалое отрезвление»30 и в то же время всколыхнула передовую русскую общественность. Герцен вспоминал об этих знаменательных годах в своей позднейшей статье в «Колоколе»: «В 1855 и в 1857 гг. перед нами была просыпавшаяся Россия. Камень от ее могилы был отвален и свезен в Петропавловскую крепость. Новое время сказалось во всем: в правительстве, в литературе, в обществе, в народе. Много было неловкого, неискреннего, смутного, но все чувствовали, что мы тронулись, что пошли и идем. Немая страна приучалась к слову, страна канцелярской тайны — к гласности, страна крепостного рабства — роптать на ошейник. Правительство делало, как иерусалимские паломники, слишком много нагрешившие, три шага вперед и два назад, — один все же оставался. Партия дураков, партия стариков была в отчаянии, крепостники прикидывались конституционными либералами...»31. Летом 1858 г. Герцен говорил о «живых», органом и голосом которых является его «Колокол». «Живые — это те рассеянные по всей России люди мысли, люди добра всех сословий, мужчины и женщины, студенты и офицеры, которые краснеют и плачут, думая о крепостном состоянии, о бесправии в суде, о своеволии полиции, которые пламенно хотят гласности...»32.

«Обломов» появился в свет именно в эти годы, когда борьба против самодержавно-крепостнического режима и феодального уклада жизни вступила в России в самую обостренную фазу. В этом смысле роман Гончарова оказался в высшей степени злободневным произведением.

3

Обращаясь к анализу «Обломова», мы должны прежде всего определить эпоху, в которую происходит его действие. Автор не дает нам на этот счет таких точных и твердых указаний, какие мы находим в каждом романе Тургенева. Тем не менее датировать это действие возможно. Разумеется, мы никак не можем согласиться с той датировкой, которую предложил в свое время Д.Н. Овсянико-Куликовский, писавший: «Действие приурочено, очевидно, к 50-м годам. Оно растянуто на несколько лет, а последние страницы ясно указывают на наступление новой эпохи и новых веяний второй половины 50-х годов. Только детство, учебные годы и молодость Ильи Ильича относятся к 40-м

162

годам»33. Между тем, в начале романа Обломову 32-33 года, и со времени его детства минуло никак не менее двух десятилетий.

Когда же именно началось действие «Обломова»? Чтобы ответить на этот вопрос, следует обратиться к тексту. Действие «Обломова» начинается 1 мая, которое в этот год приходится на субботу: во второй главе Обломов говорит Алексееву: «Тарантьев обедать придет: сегодня суббота» (II, 40). Естественно предположить, что это 1843 год (первая часть писалась несколькими годами позднее). Проверяя это наше предположение, мы видим, что оно подтверждается другими фактами и датами гончаровского романа. Обломову идет в это время тридцать третий год, иначе говоря, он является ровесником самому автору. Мальчиком 13-14 лет, то-есть в середине 1820-х годов, Обломов уже учился в пансионе старого Штольца, затем в Москве, в начале 30-х годов переехал в Петербург, где к началу романа «безвыездно живет уже 12-й год».

Итак, действие начинается 1 мая 1843 г.; на этот день приходятся события первой части и первых глав второй части романа. Вторая часть его происходит летом, третья — осенью 1843 г., а разрыв отношений Обломова и Ольги приходится на глубокую осень. Четвертая часть описывает события 1844 г. («год прошел со времени болезни Ильи Ильича» — III, 119). Штольц снова приезжает к Обломову еще через полгода (III, 185), то-есть в начале 1845 г. Исторические события второй и третьей части подтверждают собою эту датировку: в петербургских гостиных идет речь о каком-то депутате, о Луи-Филиппе, о выезде из Рима французского посланника (II, 231). «Рубини не слыхал», — говорит об Обломове Ольга (III, 153). Этот итальянский певец пел в Петербурге в итальянской опере в 1844 г. Дальнейшие события — англичане привезли ружья и порох в Испанию или в Индию, война с турецким пашою (III, 257) — снова приводит нас к 1840-м годам. Последнее свидание Обломова со Штольцем происходит еще через четыре с лишком года после этого (III, 261). Маше Пшеницыной в начале третьей части был шестой год, теперь ей лет тринадцать — иначе говоря, между началом и концом романа прошло восемь лет.

Последний разговор со Штольцем, стало быть, происходит в 1851 г., а эпилог романа еще через 5 лет, в 1856 г. Штольц в своем последнем разговоре с Обломовым несколько предвосхищает события русской общественной жизни: «Ты не знаешь, — говорит он ему, — что закипело у нас теперь, ты не слыхал» (III, 263). В действительности «закипело у нас» только после смерти Николая I и конца Крымской войны, в 1856-1857 гг.

В итоге действие «Обломова» охватывает, с промежутками, период времени с 1819 г. (когда Илюше было семь лет) по 1856 год.

163

Непосредственно действие романа происходит восемь лет, считая же «предисторию» и «послеисторию» Захара — тридцать семь лет. Такого широкого протяжения времени не охватывал ни один русский роман. Перед нами проходит вся жизнь человека. И вместе с его жизнью «Обломов» раскрывает читателям процессы большого исторического периода, целую эпоху русской жизни.

Характеризуя образ Тентетникова, Гоголь писал: «Родятся ли уже такие характеры или потом образуются как порождение печальных обстоятельств, сурово обстанавливающих человека? Вместо ответа на это, лучше рассказать историю его воспитания и детства». Так же решал этот вопрос и Гончаров, для которого, как и для Гоголя, личность была порождением «обстоятельств». В своем еще не опубликованном письме к С.А. Никитенко от 25 февраля 1873 г. Гончаров, между прочим, писал: «Будто одни лета делают старым: а сама натура, а обстоятельства? Я старался показать в “Обломове”, как и от чего у нас люди превращаются прежде времени в... кисель — климат, среда, протяжение — захолустья, дремотная жизнь — и еще частные, индивидуальные у каждого обстоятельства»34.

Трудно отрешиться от мысли, что эти слова формулируют замысел всего романа. «Обломов» в еще большей мере, чем «Обыкновенная история», поражает своей психологической верностью. Гончаров исследует и раскрывает в художественных образах происхождение «обломовщины», ее развитие и катастрофическое влияние на человеческую личность. Именно эта социологическая «монографичность» выделяет «Обломова» из ряда близких ему по тематике произведений — «Детства» и «Отрочества» Толстого, «Семейной хроники» Аксакова и в некоторой степени сближает «Обломова» с такими произведениями Щедрина, как «Пошехонская старина» и особенно «Господа Головлевы».

Обломова «превратили в кисель» обстоятельства, в которых он очутился, и прежде всего воспитание, которое он получил в Обломовке. В своей недавней статье об «Обломове» Н.К. Пиксанов точно определил среду, которая изображена была Гончаровым..: «...дворянская среда, воспитавшая Обломова, — не аристократическая среда титулованных магнатов, как владельцы Верхлева. Это — не среднее просвещенное дворянство, столичное, образованное, занимающее значительные посты в военной или штатской службе. Это даже не губернское дворянство, группирующееся около губернатора и губернского предводителя дворянства. Это — деревенское, уездное, степное, среднее или даже мелкое дворянство... Плохо ведя свое хозяйство. Обломовы становились уже не средними, мелкими уездными помещиками, отсталыми, архаическими. Но все же

164

это были дворяне, помещики, то-есть люди, владеющие землею и крепостными, обеспеченные подневольным чужим трудом, тем самым освобожденные от необходимости лично работать, огражденные законом в своих сословных привилегиях. На этой хозяйственной основе строилась своеобразная бытовая и психологическая жизнь, вырастало особое миросозерцание»35. Гончаров с исключительной полнотой воссоздал жизнь захолустной помещичьей усадьбы, где господствует примитивное натуральное хозяйство и отсутствует «быстрое и живое обращение капиталов» (II, 166).

В ряде экономических работ и прежде всего в исследовании «Развитие капитализма в России» Ленин дал классическую характеристику крепостнического хозяйства. Он говорил о «господстве натурального хозяйства» в крепостном поместье, которое «должно было представлять из себя самодовлеющее, замкнутое целое, находящееся в очень слабой связи с остальным миром»36. Именно таким поместьем и является Обломовка. И далеко не случайно, конечно, что В.И. Ленин пользуется гончаровским образом при характеристике тех или иных явлений крепостного хозяйства. Ленин указывает на то, что «...отработочная система... обеспечивала Обломову верный доход без всякого риска с его стороны, без всякой затраты капитала, без всяких изменений в исконной рутине производства...»37. Ленин говорит об отмене тех учреждений, которые «задерживают преобразование патриархальной, застывшей в своей неподвижности, забитости и оброшенности обломовки»38.

Употребляя здесь, и в других случаях, гончаровский образ, Ленин, несомненно, считал его глубоко типичным для крепостного хозяйства.

Гончаров показал полную изолированность Обломовки: «интересы их были сосредоточены на них самих, не перекрещивались и не соприкасались ни с чьими» (II, 134). Он подчеркнул, что в этом уголке, живущем по законам натурального хозяйства, «глухи были к политико-экономическим истинам о необходимости быстрого и живого обращения капиталов, об усиленной производительности и мене продуктов» (II, 166), что деньги здесь «держали в сундуке» (II, 166).

Обломовка предстала в изображении Гончарова в своей тишине и «невозмутимом спокойствии», столь характерных для этого патриархального захолустья. Обитатели Обломовки «не нарушают однообразия жизни», ибо боятся «перемен» и связанных с ними «случайностей» (II, 172). Обломовцы заботятся только о пище, которую они готовят и истребляют с «тонкими соображениями»; после того как отдадут дань чревоугодию — по всей усадьбе воцаряется тогда «всепоглощающий, ничем непобедимый сон, истинное подобие смерти» (II, 145).

165

Обломовцев Гончарова характеризует далее безраздельная власть традиции: «норма жизни была готова и преподана им родителями, а те приняли ее, тоже готовую, от дедушки, а дедушка от прадедушки, с заветом блюсти ее целость и неприкосновенность...» (II, 158). Жизнь течет здесь, «как покойная река» в раз навсегда установленных обрядах и обычаях. Самые поверия, живущие в этой среде, отмечены тою же традиционностью: и старик Обломов, и дед Илюши выслушивали в детстве те же сказки, «прошедшие в стереотипном издании старины, в устах нянек и дядек, сквозь века и поколения» (II, 151).

Патриархальная Обломовка — царство лени. Здесь живут люди, душа которых «мирно, без помехи утопала в мягком теле» (II, 158). С тонким, но беспощадным по своей реалистической силе юмором Гончаров рисует патриархальную помещичью усадьбу, где все дышало «первобытною ленью, простотой нравов и неподвижностью» (II, 156), патриархальную помещичью среду, которая «сносила труд, как наказание» (II, 158), и которая воспитала по своему образу и подобию Илюшу.

Однако всесторонний показ Обломовки является для Гончарова не целью, а средством. В центре его внимания в «Сне Обломова» находится судьба мальчика, воспитанного этой сытой, инертной и невежественной средою. Гончаровский роман поражает нас глубиной своего проникновения в душевный мир Илюши Обломова, этого живого и пытливого ребенка, от внимания которого не ускользает ни одна мелочь.

С искусством подлинного психолога ставит Гончаров проблему тлетворного воздействия реакционной помещичьей среды на неокрепшую еще личность мальчика39: «Ум и сердце ребенка исполнились всех картин, сцен и нравов этого быта прежде, нежели он увидел первую книгу. А кто знает, как рано начинается развитие умственного зерна в детском мозгу? Как уследить за рождением в младенческой душе первых понятий и впечатлений?» (II, 156). Это тлетворное влияние Обломовки показано в ряде планов и, в частности, через посредство народного творчества. Его богатствами обломовцы пользовались своекорыстно, выбирая из них только то, что не нарушало их безмятежного покоя. Избалованный барский ребенок не случайно предпочитал сказки особого рода, в которых окружалась ореолом лень и мечтательность, приносившие герою в конце концов желанную и легкую победу. Илюша невольно мечтает о Милитрисе Кирбитьевне; его все тянет «в ту сторону, где только и знают, что гуляют, где нет забот и печалей; у него навсегда остается расположение полежать на печи, походить в готовом, незаработанном платье и поесть насчет доброй волшебницы» (II, 151).

166

Правда, патриархальному покою крепостнических Обломовок приходит конец: «времена Простаковых и Скотининых миновались давно». Обломовцы начинают понимать необходимость учения, без которого не получишь диплома и чинов, крестов и денег. Но, упорно сопротивляясь веяниям времени, эта среда стремится всемерно «обойти тайком разбросанные по пути просвещения и честей камни и преграды, не трудясь перескакивать через них, то-есть, например, учиться слегка, не до изнурения души и тела, не до утраты благословенной, в детстве приобретенной полноты, а так, чтоб только соблюсти предписанную форму и добыть как-нибудь аттестат, в котором бы сказано было, что Илюша “прошел все науки и искусства”» (II, 182).

Гончаров не схематизировал этого влияния среды. За Илюшу боролись две противоположные друг другу силы, и старик Штольц воспитывал его иначе, чем отец и мать. Но романист не забывает отметить, что и в Верхлеве, кроме дома Штольца, все дышало той же первобытной ленью, простотою нравов, тишиною и неподвижностью, какие характеризовали собою Обломовку. Он указывает: может быть у Штольца «Илюша и успел бы выучиться чему-нибудь хорошенько, если б Обломовка была в верстах пятистах от Верхлева. А то как выучиться? Обаяние обломовской атмосферы, образа жизни и привычек простиралось и на Верхлево: ведь оно тоже было некогда Обломовкой» (II, 156).

В результате борьбы этих двух начал победа осталась за Обломовкой. «Детский ум» Илюши, пропитанный психологией дворянского захолустья, «решил, что так, а не иначе следует жить, как живут около него взрослые» (II, 157). В Обломовке, где был «вечный праздник», где сбывали «с плеч работу, как иго», Илюша отвык от работы и в конце концов «выгнал труд» из своей жизни. Здесь он приучался лениться и вместе с тем покрикивать на своих будущих крепостных, проникаясь уверенностью в своем превосходстве над ними. Здесь, в этой тепличной атмосфере барской усадьбы, где «триста Захаров» удовлетворяли малейшие желания своих владельцев, Илюша постепенно превратился в «экзотический цветок» и его «ищущие проявления силы обращались внутрь и никли, увядая» (II, 184).

Гончаров демонстрирует нам в «Обломове» закономерность жизненного развития человека. Воспитание обусловило его характер и поведение: «началось с неумения одевать чулки, а кончилось — неумением жить». Обломов учился в столичном учебном заведении, но, восприняв обломовское представление о науке, он не усваивает ничего, кроме заданного. Наука с самого начала наглухо отделяется в его представлениях от

167

жизненной практики: «Жизнь у него была сама по себе, а наука сама по себе». Усваиваемое Обломовым образование поражает своею отрывочностью: голова его «представляла сложный архив мертвых дел, лиц, эпох, цифр, религий, задач, положений... Это была как будто библиотека, состоящая из одних разрозненных томов по разным частям знаний» (II, 80). Служба Обломову не удается, и он этому радуется; не удается ему и роль в обществе. Чем далее живет Илья Ильич, тем больше он замыкается от труда и светской суеты в область покоя и мирного веселья, превращаясь в байбака. К началу действия романа Илья Ильич уже «свернулся, точно ком теста, и лежит» (II, 224).

В портрете Обломова, в его внешнем облике глубоко отражены характернейшие особенности его психологии. В чертах лица этого байбака нет «определенной идеи», сосредоточенности. От ничегонеделания Обломов как-то обрюзг не по летам, «тело его, судя по матовому, чересчур белому цвету шеи, маленьких пухлых рук, мягких плеч, казалось слишком изнеженным для мужчины» (II, 4). Обломов нездоров — его замучили приливы крови, от постоянного лежания его «желудок почти не варит, под ложечкой тяжесть, изжога замучила» (II, 107). Все эти болезни Обломова носят резко социальный характер, они закономерны в жизни помещика-байбака. По определению буржуа Штольца, Обломов «наспал свои недуги».

Но так как Илья Ильич интеллигентен, он совмещает лежанье с мечтами. «Лежанье у Обломова не было ни необходимостью, как у больного или как у человека, который хочет спать, ни случайностью, как у того, кто устал, ни наслаждением, как у лентяя: это было нормальным состоянием» (II, 5). Лежа он думал, мечтал, строил планы, философствовал.

Гончаров остается верным действительности, когда он заставляет Обломова выражать сожаление по поводу «нововведений»: «Обломовка была в таком затишье, в стороне, а теперь ярмарка, большая дорога! Мужики повадятся в город, к нам будут таскаться купцы — все пропало... Пойдут чаи, кофеи, бархатные штаны, гармоники, смазные сапоги... не будет проку!» (II, 221). Илья Ильич в молодости недаром читал и делал переводы из Сэя с посвящением Штольцу (II, 240); ему была симпатична теория Сэя — Сисмонди, согласно которой ни одна социальная организация не гарантировала большего счастья и больших добродетелей, чем патриархальное хозяйство40.

Мечтательность в Обломове также воспитала среда: мать его «любила разговаривать с домашними о будущности» Илюши, ставила его «героем какой-нибудь созданной ею блестящей эпопеи». Не способный бороться, Обломов вознаграждает себя тем, что строит планы о будущем. В этих мечтах встает перед читателями новая Обломовка. Жена Ильи Ильича не станет

168

считать тальки и разбирать деревенское полотно; в доме Обломовых будут «книги, рояль, изящная мебель». В этой новой Обломовке жизнь ленивца будет свободна от лишений, его будут лелеять красивая жена и преданные мужики. Эта новая Обломовка должна быть — по твердому убеждению Ильи Ильича — свободной от развращающего влияния города.

Конечно, это было только мечтою. Если бы Обломов — волей обстоятельств — оказался в своей усадьбе, он зажил бы в ней, как Лузгин, из одноименного рассказа Щедрина, входящего в цикл его «Губернских очерков». Несмотря на то, что рядом с Лузгиным была его жена, «молодая, свежая женщина», он ничем уже не напоминал того юношу, который пятнадцать лет назад вел в Москве «горячие споры об искусстве, о Мочалове, о Гамлете». Рассказ «Лузгин» появился за два года до «Обломова».

Щедринский Лузгин разочаровался в городе — «такая, братец, там мерзость и вонь, что даже душу тебе воротит. Кляузы, да сплетни, да франтовство какое-то тупоумное! А воротишься в деревню — какая вдруг божья благодать всю внутренность твою, Лузгин, просверлит» и т. д. Из энтузиаста, «артистической натуры» Лузгин превратился в байбака и ленивца, и на это превращение были свои законные причины. Теперь «губы Лузгина были покрыты чем-то жирным, щеки по местам лоснились, а в жидких бакенбардах запутались кусочки рубленой капусты». Желудок у него в деревне сделался «такой деятельной бестией»41.

Знания усадебной действительности у Обломова еще меньше, нежели у Лузгина. «Я, — признается он Мухоярову, — не знаю, что такое барщина, что такое сельский труд, что значит бедный мужик, что богатый; не знаю, что значит четверть ржи или овса, что она стоит, в каком месяце и что сеют и жнут, как и когда продают... не знаю, богат ли я или беден, буду ли я через год сыт или буду нищий — я ничего не знаю,— заключил он с унынием» (III, 97).

«Жизнь тревожит» Обломова, и Штольц пытается открыть ему глаза. Для Обломова настает драматический момент выбора, и сам он взволнован перспективой возрождения: «Итти вперед — это значит вдруг сбросить широкий халат не только с плеч, но и с души, с ума; вместе с пылью и с паутиной со стен смести паутину с глаз и прозреть» (II, 246). Однако вслед за этим временным возбуждением приходит спад: Обломов пугается жизни, ее волнения и тревог, его тянет к себе «мирное счастье, покой» (III, 69).

Такова кривая колебаний Обломова. Они достигают предела во время его романа с Ольгой. Илья Ильич на первых порах захвачен чувством любви, но очень скоро в нем возникает боязнь. Он убеждает Ольгу: «... вы ошиблись, перед вами не тот, кого вы ждали, о ком мечтали» (II, 333). Всеми средствами срывает

169

Обломов план женитьбы и в конце концов приходит к неизбежному разрыву с любящей его Ольгой. Разрыв этот знаменовал гибель надежд Обломова на возрождение, но он сам воспринял его положительно. Теперь ему никто не мешает окончательно превратиться в «ком теста». Старый идеал угас (III, 251) в уютной тишине дома Пшеницыной. С какой силой показано в «Обломове» растущее и непобедимое влечение героя к мещанскому очагу! Его теперь тянет к людям попроще, к дремлющей, вялой, косной жизни. Если старая, помещичья Обломовка уже невозвратима, то от жизненных гроз все же можно укрыться и на Выборгской стороне, в этой новой Обломовке, хотя бы и в ухудшенном виде — что делать, Обломов готов на это пойти. «Помилуй, здесь та же Обломовка, только гаже, говорил Штольц, оглядываясь» (III, 139).

С исключительной силой характеризует Гончаров причины, по которым Обломов любил дом Пшеницыной. Он был для него новой Обломовкой, заменяющей в основном крепостную усадьбу, в которой жил и благоденствовал весь его дворянский род: «Как там отец его, дед, дети, внучата и гости сидели или лежали в ленивом покое, зная, что есть в доме вечно ходящее около них и промышляющее око, и непокладные руки, которые обошьют их, покормят, напоят, оденут и обуют и спать положат, а при смерти закроют им глаза, так и тут Обломов, сидя и не трогаясь с дивана, видел, что движется что-то живое и проворное в его пользу и что не взойдет завтра солнце, застелют небо вихри, понесется бурный ветер из концов в концы вселенной, а суп и жаркое явятся у него на столе, а белье его будет чисто и свежо...» (III, 131). Так сошлись в жизни Обломова концы и начала.

Нельзя рисовать Обломова как уже окончательно определившийся «ком теста». Роман повествует о борьбе внутренних сил в нем самом, о борьбе друзей за его спасенье. Все взято здесь в движении, в процессе. И самый характер Обломова многосторонен: Гончаров не раз говорил в своем романе о положительных качествах Обломова — о том, что он добр, что у него «сердце, как колодезь, глубоко» (III, 196, 197). Не желая создавать однопланный и чисто сатирический образ, романист наделяет Илью Ильича чистотой души, мягкостью, совестливостью. У Обломова отсутствует завистливость, он кроток. В конце романа Штольц создает подлинную апологию этим душевным качествам своего друга, говоря: «нет сердца чище, светлее и проще» (III, 243). Как мы увидим дальше, славянофильская и консервативная критика 60-х годов подняла на щит Обломова как раз за эти качества его души.

Такое толкование образа было односторонним: в Обломове прекрасные порывы неизменно сводятся на-нет и гибнут в борьбе с враждебными им влияниями. Он умен (см. разговор с Пенкиным

170

в первой части романа и со Штольцем в начале второй его части), но этот ум страдает расплывчатостью и косностью. Обломов чист душою и добр, что не мешает ему, однако, быть эгоистом; Илья Ильич искренно считает, что другие должны работать на него и жертвовать своими интересами. Обломов не пошлый человек по своему характеру, но он живет пошлой жизнью, недостойной культурного человека, не умеет противостоять злу по своей нравственной пассивности. Все эти черты образуют единый и целостный облик человека, богатый внутренними противоречиями.

Гончаров к больному отнесся сердечно, с «гуманитетом». Превосходно видя болезнь, понимая ее происхождение и развитие, он изобразил жизнь Обломова как глубокую драму незаурядного человека. «... восстанут забытые воспоминания, неисполненные мечты, если в совести зашевелятся упреки за прожитую так, а не иначе, жизнь— он спит непокойно, просыпается, вскакивает с постели, иногда плачет холодными слезами безнадежности по светлом, навсегда угаснувшем идеале жизни, как плачут по дорогом усопшем, с горьким чувством сознания, что не довольно сделали для него при жизни» (III, 251). Так характеризовал Гончаров душевную драму, которую постоянно переживал его слабовольный, но совестливый герой. «Настала одна из ясных сознательных минут в жизни Обломова. Как страшно стало ему, как вдруг в душе его возникало живое и ясное представление о человеческой судьбе и назначении и когда мелькнула параллель между этим назначением и собственной его жизнью... Он болезненно чувствовал, что в нем зарыто, как в могиле, какое-то хорошее, светлое начало, может быть теперь уже умершее, или лежит оно, как золото, в недрах горы, и давно бы пора этому золоту быть ходячей монетой. Но глубоко и тяжело завален клад дрянью, наносным сором» (II, 124).

Эти строки первой части «Обломова» принадлежат к числу важнейших в романе. Замечательно, что в конце романа сравнение с зарытым кладом повторено устами Штольца: в Обломове — говорит он Ольге — «есть и ума не меньше других, только зарыт, задавлен он всякою дрянью и заснул в праздности» (III, 242). Гончаров говорит о глубокой внутренней драме человека. Вслед за этим он раскрывает нам социальные корни этой драмы. «Однако... любопытно бы знать... отчего я... такой... сказал он опять шопотом», но «так... и не додумался до причины» (II, 127). Ответ на этот вопрос дан самим автором в живой картине быта и нравов Обломовки.

Болезнь Обломова Гончаров считал прежде всего болезнью воли: «Все знаю, все понимаю, но силы и воли нет. Дай мне своей воли и ума и веди меня, куда хочешь. За тобой я, может быть, пойду, а один не сдвинусь с места» (II, 241). Но Обломова

171

не могут «сдвинуть с места» ни Штольц, ни Ольга. Обломов приходит к краю пропасти: не пригрей его добрая петербургская мещанка, не разоблачи Штольц мошенничество «братца», Илья Ильич сделался бы пропойцею, завершил бы полный деклассацией историю «когда-то знаменитого рода» Обломовых. Когда Штольц зовет его вон из этой ямы, из болота, на свет, на простор, Обломов отвечает своему другу «с мыслью в лице, с полным сознанием рассудка и воли»: «С тем миром, куда ты влечешь меня, я расстался навсегда; ты не спаяешь, не составишь две разорванные половины. Я прирос к этой яме больным местом: попробуй оторвать — будет смерть» (III, 263).

В чем же причины этой болезни, которую мы теперь называем нарицательным уже словом «обломовщина»? Конечно, здесь дело не в захолустье Приволжья. Обломовщина типична была для самых различных мест крепостной России, в том числе и на очень удаленных от «центров просвещения». Обломова погубило крепостничество, патриархальное воспитание и весь тот строй русской помещичьей жизни, который медленно, но верно, с неотвратимой закономерностью выключил этого человека из жизни, превратив его в «клад, заваленный всякой дрянью».

Уже Добролюбов в своей классической статье об обломовщине вскрыл многообразные связи Ильи Ильича с «лишними людьми». Подобно им, он выключен из жизни и не играет в ней производительной роли. Подобно им, он испорчен крепостническим воспитанием, неспособен к активной деятельности. Подобно им он оказывается банкротом перед любимой женщиной, маскируя свое банкротство возвышенными фразами.

Однако наряду с этими типичными чертами «лишних людей» в Обломове есть и другие. В отличие от этих дворянских либералов Илья Ильич является крепостником, убежденным в том, что крестьяне должны оставаться в распоряжении «руководящих» ими помещиков. Даже в своих мечтах о будущем устройстве своей усадьбы Обломов не может порвать со своей крепостнической психологией: «Он быстро пробежал в уме несколько серьезных, коренных статей об оброке, о запашке, придумал новую меру, построже, против лени и бродяжничества крестьян...» (II, 96). «Лишние люди» были культурными людьми, во многом руководились прогрессивной для своего времени мыслью. Наоборот, Обломов не дает работы разуму и не доверяет ему. Косность Ильи Ильича отражается и на его чувстве: у Обломова нет пылкой головы Рудина, гуманного сердца Бельтова, совести Лаврецкого, нет деятельных исканий; это не текущая вперед река, а непроточный пруд, постепенно глохнущий и зарастающий тиной.

«Обломов не только не “цвет” (интеллигенции 40-х годов.— А. Ц.), но его, строго говоря, даже трудно причислить к настоящей

172

интеллигенции. В сущности, среда, к которой он наиболее подходит, это—либо патриархальная, полуобразованная среда захолустных помещиков старого времени, либо мещанство того типа, какой изображен в последних главах романа... Сам он — лишь случайный пришлец в образованном мыслящем обществе, откуда его так и тянет, можно сказать, стихийно и инстинктивно тянет к иной среде — попроще...»

Так писал Овсянико-Куликовской, с полным основанием определивший Обломова как «эпигона или пожалуй выродка людей 40-х годов». И вызывает удивление и вместе с тем возмущение тот факт, что тот же Овсянико-Куликовский характеризовал обломовщину как «черту национального психического склада», как «картину болезни русской национальной психики». Овсянико-Куликовский «доказывал», что «есть какой-то дефект в волевой функции нашей национальной психологии, препятствующий нам выработать определенные, стойкие, отвечающие духу и потребностям времени формы общественного творчества»42.

Эти утверждения представляли собою клевету на великий русский народ, которая не находит себе никакой опоры в гончаровском романе. Какие основания считать национальным образом Обломова и не считать таким образ Ольги, в котором обломовщина нашла себе самого ожесточенного врага? Гончаров никогда не считал обломовщину явлением национальным, со всей силой указывая на ее классовые корни.

Обобщающая сила этого образа громадна: «...в лице Обломова пред нами правдивейшее изображение дворянства», — писал Горький43. Обломовцы — это не только мелкое провинциальное дворянство, это все тогдашнее русское барство. Обломов — широчайший по своему диапазону тип, охватывающий собою всю помещичье-крепостническую Россию, синтез наиболее существенных черт ее психики — косности, байбачества. В этом образе с исчерпывающей полнотой показан процесс деградации, вырождения крепостнического уклада, со свойственными ему чертами «дикости и застоя»44. Это более чем тип, это аллегорический портрет целого уклада жизни накануне 60-х годов. В этом образе особенно полно сказалось гончаровское искусство художественного обобщения.

Рядом с Обломовым в гончаровском романе находится его крепостной слуга Захар. «Это тот же Обломов, с той разницею, что он не помещик, а дворовый человек, т. е. человек, которого барин поит, кормит, одевает, обувает и который за это должен служить своему барину. Захар и Обломов выросли на одной и той же почве, пропитались одними и теми же соками; их существование связано тесными неразрывными узами; они невозможны

173

друг без друга»45. Захара мальчиком оторвали от производительного труда и обрекли на прозябание. Обломовщина — указывает Гончаров — развращала не только помещичий класс, но и известную часть русских крестьян, которую отрывали от производительного труда. Слуги Обломовых должны были образовать вторую разновидность байбаков.

К лени тяготели уже гоголевские Осип и Петрушка, но лишь у Захара образовалась своеобразная философия дворового-ленивца. В психике его существует уже та дисгармония, которой еще не знали патриархальные слуги «классического» типа. «Он был уже не прямой потомок тех русских Калебов, рыцарей лакейской, без страха и упрека, исполненных преданности к господам до самозабвения, которые отличались всеми добродетелями и не имели никаких пороков. Этот рыцарь был и со страхом и с упреком. Он принадлежал двум эпохам, и обе положили на него печать свою. От одной перешла к нему по наследству безразличная преданность к дому Обломовых, а от другой, позднейшей, утонченность и развращение нравов» (II, 85). С исключительным искусством показан в Захаре этот процесс постепенного «выветривания» и исчезновения традиций Еремеевны, Савельича, Натальи Савишны и других «верных слуг» в русской литературе.

Захар — такой же косный человек, как и Обломов, но если у первого эта черта драматична, то здесь она только комична: сознание Захара примитивно и не страдает от косности. В знаменитом разговоре об уборке квартиры Захар с наивным удивлением спрашивает своего барина: «Чем же я виноват, что клопы на свете есть? Разве я их выдумал?.. А сам, кажется, думал: “Да и что за спанье без клопов?”» (II, 13). После этого разговора проходит много лет. Уже нет на свете Обломова, Захар переменил много профессий, отовсюду был с позором изгнан, сделался нищим, но взгляды его на жизнь не изменились. Он рассказывает Штольцу об одних своих бывших хозяевах: «...барыня попалась такая неугодливая — бог с ней. Раз заглянула ко мне в коморку, увидала клопа, растопалась, раскричалась, словно я выдумал клопов! Когда без клопа хозяйство бывает!» (III, 275).

Захар подчеркивает своим присутствием в романе, насколько глубоко погряз его хозяин в апатии и лени. «Обломов с упреком поглядел на него, покачал головой и вздохнул, а Захар равнодушно поглядел на окно и тоже вздохнул. Барин, кажется, думал: “Ну, брат, ты еще больше Обломов, нежели я сам”, а Захар чуть ли не подумал: “Врешь! ты только мастер говорить мудреные, да жалкие слова, а до пыли и до паутины тебе и дела нет”» (II, 13). Все то, что у Обломова облечено в мистифицирующее одеяние «мечты», выступает у Захара во всей своей прозаической

174

наготе. Но Обломов не может обойтись без Захара. Судьба последнего драматична: с детства отученный от производительного труда, он под старость катится со ступеньки на ступеньку, пока не становится нищим.

С Обломовым Захар объединен неразрывной связью — «симбиозом» барина и раба; один невозможен без другого, и гибель одного вызывает постепенную деградацию другого. Картина разложения обломовщины была бы, конечно, неполна без Захара. Этот исключительно типичный и многосторонний образ нашел себе высокую оценку у критики: она единогласно признала Захара «целой поэмой из быта и нравов дореформенной России»46.

4

Обломову и Захару противопоставлены в гончаровском романе Штольц и Ольга. Оба они являются положительными образами «Обломова», выражающими — разумеется, не в равной степени — воззрения самого автора. Штольц, повидимому, образ более раннего происхождения, нежели Ольга. А.В. Дружинин считал, что образ Ольги в процессе работы Гончарова оттеснил собою образ Штольца. «Для нас, — писал он, — совершенно ясно, что это лицо было задумано и обдумано прежде Ольги, что на его долю в прежней идее автора падал труд уяснения Обломова и обломовщины путем всем понятного противопоставления двух героев. Но Ольга взяла все дело в свои руки, к истинному счастью автора и к славе его произведения. Андрей Штольц исчез перед нею, как исчезает хороший, но обыкновенный муж перед своей блистательно-одаренной супругою. Уяснение через резкую противоположность двух несходных мужских характеров стало ненужным: сухой, неблагодарный контраст заменился драмой, полною любви, слез, смеха и жалости»47. Возможно, что это свое утверждение Дружинин сделал на основании признаний самого Гончарова, с которым он в конце 50-х годов был близок.

Андрей Иванович Штольц был задуман Гончаровым своеобразно. «Штольц был немец только вполовину, по отцу: мать его была русская; веру он исповедывал православную, природная речь его была русская; он учился ей у матери и из книг, в университетской аудитории и в играх с деревенскими мальчишками, в толках с их отцами и на московских базарах. Немецкий же язык он наследовал от отца, да из книг» (II, 201). По мысли Гончарова все лучшее в Штольце — от матери, которая передала ему свою доброту, мягкость, мечтательность. Мальчиком Штольц жил в смешанной среде: вблизи от него была изнеженная барская Обломовка. Отец, немецкий бюргер, «не подозревал, что варьяции Герца, мечты и рассказы матери,

175

галлерея и будуар в княжеском замке обратят узенькую немецкую колею в такую широкую дорогу, какая не снилась ни деду его, ни отцу, ни самому ему» (II, 209). Это «материнское» начало с особенной силой проступало в раздумьях Штольца после его объяснения с Ольгой: «Все теперь заслонилось в его глазах счастьем: контора, тележка отца, замшевые перчатки, замасленные счеты — вся деловая жизнь. В его памяти воскресла только благоухающая комната его матери, варьяции Герца, княжеская галлерея, голубые глаза, каштановые волосы под пудрой — и все это показывал какой-то нежный голос Ольги: он в уме слышал ее пение...» (III, 183). Именно этот романтизм Штольца связывает его с Обломовым.

Эти идеально-романтические черты в характере Штольца были только декларированы Гончаровым. Все, что Штольц делает в романе, никак не свидетельствует о его альтруизме. Правда, он стремился перевезти Обломова сначала за границу, затем к себе в крымское имение; однако из его намерений ничего не получается, в известной мере потому, что Штольц не проявляет здесь достаточной настойчивости и, занятый своими деловыми операциями, оставляет Илью Ильича прозябать в своем обломовском ничегонеделании. Это обстоятельство подало Дружинину повод обрушиться с упреками на «эгоизм» Штольца.

Почему Гончаров не взял свой деловой образ из русской среды? Одно время он предполагал это сделать: в рукописи романа фигурировал некий Андрей Павлович Почаев, который из-за границы приехал с одним тамбовским помещиком. «Я вошел тихонько, продолжал гость, и был свидетелем всей суеты. Давно не видел я ничего родного: а ты вдруг с Захаром перенес меня прямо в Обломовку... и сон, и квас, и русская речь... o fumus patriae!»48. Он — друг Штольца, оставшегося пока в Германии и заводящего там ферму. По заявлению Почаева, Штольц «будет приезжать по делам» в Петербург. Отрывок с Почаевым точно соответствовал началу второй части романа, в котором изображена первая беседа Штольца с Обломовым. Однако впоследствии, в 50-е годы, Почаев был совершенно устранен из романа, и все его функции были переданы Штольцу. Гончаров тем самым подчеркивал характер обломовского байбачества, присущего русскому помещику и совершенно несвойственного — по его замыслу — полунемецкому деловому человеку. Гончаров стремился в этом плане к наибольшей силе контраста.

Объяснения, которые по поводу этой замены романист делал позднее, сбивчивы и никак не могут нас удовлетворить. Неужели же в русской действительности не было героев, которые могли явиться контрастом Обломову, и нужно было их привозить из-за границы, как некое обновляющее начало?!

176

Черты, которыми романист стремился осложнить образ Штольца, не определили собою, однако, существа этого образа, в котором все-таки доминировал расчет. «Он шел твердо, бодро; жил по бюджету, стараясь тратить каждый день, как каждый рубль, с ежеминутным, никогда не дремлющим контролем издержанного времени, труда, сил души и сердца» (II, 213). Так характеризовал писатель Штольца. Он, конечно, не задумывался над тем, что образ человека, «живущего по бюджету» и «тратящего день, как рубль», отнюдь не будет импонировать русским читателям. Гончаров указывал на буржуазную идеологию этого человека, стоящего за «школы в деревне» для того, чтобы мужики смогли читать о том, как лучше пахать землю (II, 221).

«“Во имя чего ты трудишься?” — спрашивал Обломов своего друга, а тот отвечал ему: «Для самого труда, больше ни для чего. Труд — образ, содержание, стихия и цель жизни, по крайней мере, моей. Вон ты выгнал труд из жизни, на что она похожа?”» (II, 241). Этот ответ на вопрос Обломова обнажал одновременно сильные и слабые стороны Штольца. Слов нет, он прогрессивнее байбака-помещика. Но трудиться для самого труда — значит не иметь высокого идеала, и Штольц его действительно не имеет. Он говорит: «Ты заметь, что сама жизнь и труд есть цель жизни...» (III, 143). Штольц увлечен процессом труда: «Ах, если б прожить лет 200-300... сколько бы можно переделать дела!» (III, 142). «Дело» в глазах Штольца — это не общественно-полезное начало, а всего лишь полезное для него самого предприятие. Штольц — буржуазный делец, его увлекает процесс непрерывного обогащения, ни о чем ином он не думает. У него крайне смутный общественный идеал, не идущий дальше законного и легального приобретения. Так ли, впрочем, легальны эти методы? В этом сомневался уже Добролюбов, писавший: «...из романа Гончарова мы и видим только, что Штольц — человек деятельный, все о чем-то хлопочет, бегает, приобретает, говорит, что жить — значит трудиться и пр. Но что он делает и как он ухитряется делать что-нибудь порядочное там, где другие ничего не могут сделать,— это для нас остается тайной»49. Гончаров должен был, если бы захотел оставаться до конца правдивым, сказать о подкупах, которые, надо думать, практиковал его буржуазный герой, о его деловых «связях» и прочее. Идеализируя Штольца как противоядие от обломовщины, романист предпочел обойти эту закулисную деятельность Штольца полным молчанием.

Русская критика в наибольшей своей части отнеслась к образу Штольца с резким отрицанием. В нем увидели квинтэссенцию адуевщины (что, конечно, было не совсем правильно). Много позднее И. Анненский иронизировал, что «Штольц человек

177

патентованный и снабжен всеми орудиями цивилизации — от Ранделевской бороны до сонаты Бетховена, знает все науки, видел все страны: он всеобъемлющ: одной рукой он упрекает пшеницынского братца, другой подает Обломову историю изобретения и откровений; ноги его в это время бегают на коньках для транспирации; язык побеждает Ольгу, а мозг занят невинными доходами и предприятиями»50. В Штольце критиковали холодный взгляд на человека как на паровую машину; в нем не без основания видели ту же инерцию, что и в Обломове — только инерцию не покоя, а движения. «В этой антипатичной натуре, — писал А.П. Милюков, — под маскою образования и гуманности, стремления к реформам и прогрессу, скрывается все, что так противно русскому характеру и взгляду на жизнь. В этих-то Штольцах и таились основы гнета, который так тяжело налег на наше общество. Из этих-то господ выходят те честные дельцы, которые, добиваясь выгодной карьеры, давят все, что ни попадается на пути... Из этих полурусских Штольцев вырождаются все учредители мнимо-благодетельных предприятий, эксплуатирующие работника на фабрике, акционера в компании, при громких возгласах о движении и прогрессе, все великодушные эмансипаторы крестьян без земли...»51.

С этой резко отрицательной оценкой Штольца вполне солидарен был Чехов, который в 1889 г. писал одному из своих друзей: «Штольц не внушает мне никакого доверия. Автор говорит, что это великолепный малый, а я не верю. Это продувная бестия, думающая о себе очень хорошо и собою довольная. Наполовину он сочинен, на три четверти ходулен»52.

Сам Гончаров признавал, что этот образ «слаб, бледен», что «из него слишком голо выглядывает идея» (VIII, 222). Он должен был, конечно, добавить, что идея, вложенная им в Штольца, оказалась в непримиримом противоречии с внутренним содержанием этого человека, который такой идеализации не поддавался. Однако мы ошиблись бы, если б на основании того, что этот образ идеализирован, отказали бы ему в общественной характерности и даже типичности. Провозглашавшие отходную «старой Обломовке», Штольцы, конечно, существовали в русской жизни.

Обратимся к характеристикам, которые Ленин давал русской буржуазии периода реформ, и мы увидим, что поведение Штольца ни в чем существенном им не противоречит. «Он беспрестанно в движении, — пишет Гончаров, — понадобится обществу послать в Бельгию или Англию агента — посылают его». Европу он выучил, «как свое имение». Как согласуются эти черты характеристики с замечанием Ленина о буржуазии, которая «в смысле денег всегда была интернациональна»53.

178

Ленин говорит о капитализме в земледелий, что «...новая организация хозяйства требует и от хозяина предприимчивости, знания людей и уменья обращаться с ними, знания работы и ее меры, знакомства с технической и коммерческой стороной земледелия — т. е. таких качеств, которых не было и быть не могло у Обломовых крепостной или кабальной деревни»54. Именно этими качествами и отличалась деятельность Штольца в деревне Обломова. Для него земля была таким же предметом «торгового оборота», как и для русской пореформенной буржуазии55, и он, как весь его класс, стремился к разрушению крепостнического принципа «привязанности крестьянина к земле»56.

Характерен совет, который Штольц дает Обломову о мужиках: «Лучше бы дать им паспорты, да и пустить на все четыре стороны... Кому хорошо и выгодно на месте, тот не уйдет; а если ему невыгодно, то и тебе невыгодно: зачем же его держать?» (II, 220). Штольц мечтает в конце романа о том, что года через четыре Обломовка «будет станцией дороги, что мужики твои пойдут работать насыпь, а потом по чугунке покатятся твой хлеб к пристани» (III, 265). Как превосходно согласуется эта деталь романа с указанием В.И. Ленина: «Производство хлеба помещиками на продажу, особенно развившееся в последнее время существования крепостного права, было уже предвестником распадения старого режима»57. Русская буржуазия, подчеркивал Ленин, стремилась заменить отработочную, барщинную систему хозяйства «вольнонаемным трудом»58. К этому же стремился и Штольц.

Сопоставления гончаровского текста с ленинскими характеристиками крепостного и капиталистического хозяйства имеют своей целью показать, до какой степени проницателен был Гончаров в своих наблюдениях над крепостнической Россией и как верна была созданная им картина распада Обломовки и штольцевских проектов ее возрождения.

Изображая своего буржуазного героя, Гончаров не установил с достаточной ясностью его хищнического отношения к крестьянам, его стремления заменить «кабальную несамостоятельность» «несамостоятельностью свободной»59. Однако, не идя так далеко в показе хищничества буржуазии, романист все же создал типичный образ.

Андрей Иванович Штольц будет в недалеком будущем банковским дельцом, строителем железных дорог, крупным концессионером. Для всех этих слоев русской буржуазии вполне характерно равнодушие Штольца к «проклятым вопросам», его интеллектуальная сытость. Прав тот современный Гончарову критик, который указывал: «Штольц — живой человек; Штольцев у нас, особенно за последнее время, развилось видимо-невидимо; но только они — вовсе не “соль земли”, какими хотел

179

представить этот тип г. Гончаров. Он дал там живой тип, только погрешил в нравственной оценке его...»60. Эта ошибка Гончарова имела свои причины: ему надо было противопоставить Обломову «положительного человека», и он избрал Штольца, закрыв глаза на теневые стороны этого общественного типа.

Безусловно положительным образом романа является, конечно, не Штольц, а Ольга Ильинская. Она сильно изменилась в процессе работы Гончарова над романом: «В программе у меня женщина намечена была страстная, а карандаш сделал первую черту совсем другую и пошел дорисовывать остальное уже согласно этой черты, и вышла иная фигура», — сообщал Гончаров 2 августа 1857 г. И.И. Льховскому61. Эта первоначальная трактовка образа была затем отброшена к явной пользе для него. Сделав Ольгу молодой девушкой, Гончаров получил возможность показать ее чистоту, процесс роста ее сознания. Штольц говорил Ольге, что она еще не начинала жить: «Вот когда заиграют все силы в вашем организме, тогда заиграет жизнь и вокруг вас, и вы увидите то, на что закрыты у вас глаза теперь, услышите, чего не слыхать вам: заиграет музыка нерв, услышите шум сфер, будете прислушиваться к росту травы. Погодите, не торопитесь, придет само! — грозил он». И вот оно «пришло». « — Это должно быть силы играют, организм проснулся... говорила она его словами, чутко вслушиваясь в небывалый трепет, зорко и робко вглядываясь в каждое новое проявление пробуждающейся новой силы» (II, 313).

Отметим, что Гончаров считал этот мотив необычайно важным для духовного развития женщины. Уже после окончания «Обломова» он писал С.А. Никитенко: «Ожидание, что звезды попадают, потом внезапное опьянение, восторги, тоска и проч. Это силы играют! Помните я намекнул на это в Ольге: там они играли от другой причины (но все же от сильного возбуждения организма), от рождающегося чувства любви; натура в известный период просыпается, обожженная жизнью, просит движения, деятельности и наслаждения (да, да: ведь деятельность, счастливое удовлетворение — тоже наслаждение!)»62.

Ольга одинока: у нее нет матери, с теткой у нее не очень доверительные отношения, со Штольцем она видится не часто. Горячая и нежная натура, Ольга с интересом приглядывается к Обломову. Его байбачество зажигает в ней желание помочь этому хорошему, но слабому волей человеку: «она укажет ему цель, заставит полюбить опять все, что он разлюбил... Он будет жить, действовать, благословлять жизнь и ее. Возвратить человека к жизни — сколько славы доктору, когда он спасает безнадежного больного. А спасти нравственно-погибающий ум, душу?» (II, 272). Это свое решение Ольга осуществляет с большой настойчивостью. Вспыхнувшая в Обломове страсть рождает

180

в ней ответное чувство63. Необычайно быстрый рост Ольги в эту пору Гончаров считает типичным: «только женщины способны к такой быстроте расцветания сил, развития всех сторон души. Она как будто слушала курс жизни не по дням, а по часам» (II, 299).

Писарев в своей ранней рецензии на «Обломова» писал: «Естественность и присутствие сознания — вот что отличает Ольгу от обыкновенных женщин. Из этих двух качеств вытекают правдивость в словах и в поступках, отсутствие кокетства, стремление к развитию, уменье любить просто и серьезно, без хитростей и уловок, уменье жертвовать собой своему чувству настолько, насколько позволяют не законы этикета, а голос совести и рассудка». Он указал, что в истории Ольги Гончаров раскрыл в полной силе образовательное влияние чувства. «Ольга, — отмечал далее Писарев, — растет вместе со своим чувством; каждая сцена, происходящая между нею и любимым ею человеком, прибавляет новую черту к ее характеру, с каждой сценой грациозный образ девушки делается знакомее читателю, обрисовывается ярче и сильнее выступает из общего фона картины»64.

В своей классической статье об «Обломове» Добролюбов подчеркнул сильные стороны характера Ольги. Ее «простота и ясность мышления заключают в себе задатки новой жизни, не той, в условиях которой выросло современное общество... Потом, как воля Ольги послушна ее сердцу!»65. Добролюбов прав: какую силу обнаруживает Ольга во время своего последнего разговора с Обломовым! «Я узнала недавно только, что я любила в тебе то, что я хотела, чтоб было в тебе, что указал мне Штольц, что мы выдумали с ним. Я любила будущего Обломова. Ты кроток, честен Илья; ты нежен... голубь; ты прячешь голову под крыло — и ничего не хочешь больше; ты готов всю жизнь проворковать под кровлей... да я не такая: мне мало этого... А нежность... где ее нет!" (III, 112).

Ольга недаром говорит Обломову о том, что она «не устанет жить никогда». Разрыв с Ильей Ильичем для нее тяжел, но благодетелен. Ум ее и дальше «требует ежедневно насущного хлеба... душа ее не умолкает, все просит опыта и жизни» (III, 155). Она выходит замуж за Штольца и требует от мужа, чтобы он делился с нею знаниями и мыслями, принимает деятельное участие в его предприятиях. И вот здесь-то в развитии Ольги возникает второй кризис, который обусловлен, разумеется, совершенно иными причинами, чем кризис ее отношений с Обломовым, но нисколько не менее драматичен по своим последствиям. Обломов был бездеятельным, Штольц проявляет деятельность кипучую. Но Ольга не чувствует за всем этим передового идеала, борьбе за который она могла бы отдать свои силы.

181

«Ее смущала эта тишина жизни, ее остановка на минутах счастья... Но как она ни старалась сбыть с души эти мгновения периодического оцепенения, сна души... настанет... смущение, боязнь, томление, какая-то глухая грусть, послышатся какие-то смутные, туманные вопросы в беспокойной голове» (III, 227-228).

Героиню гончаровского романа начинает тяготить комфорт и довольство, которые ее окружают. Она думала об утратах и лишениях, которые, может быть, предстоят ей в будущем, содрогалась, изнемогала от этих тревожных дум и в то же время «с мужественным любопытством глядела на этот новый образ жизни, озирала его с ужасом и измеряла свои силы» (III, 237). Штольц чувствует приближение кризиса и делает попытки успокоить Ольгу, но как примитивны эти его попытки. Он уверяет ее в том, что это «общий недуг человечества», что он и Ольга — «не титаны»: «Мы не пойдем с Манфредами и Фаустами на дерзкую борьбу с мятежными вопросами, не примем их вызова, склоним головы и смиренно переживем трудную минуту...» (III, 235).

Говоря так, Штольц, как это ни парадоксально, почти повторяет Обломова. Только тот не мог бороться, а Штольц бороться не хочет. Он не испытывает никакого пресыщения этой сытой и комфортабельной жизнью и не хочет, чтобы она прекратилась. Однако совет покорно «склонить голову» не может удовлетворить Ольгу. Она — не Лизавета Александровна Адуева, готовая безропотно страдать. Ольга деятельна и самостоятельна, она живет в пору, когда в стране началось оживление, когда «все вот-вот переворотится».

Осторожный Гончаров только намечает этот кризис в сознании своей героини, но не доводит его до естественного конца — разрыва Ольги со Штольцем. Эта женщина не делает еще тех шагов, которые вскоре с такой решительностью осуществила Марья Николаевна Щетинина в повести Слепцова «Трудное время». Но, во-первых, Штольц все-таки не так гадок, как Щетинин; во-вторых, разрыв Марьи Николаевны с мужем произойдет несколькими годами позднее, когда в стране уже создастся революционная ситуация; в-третьих, перед Ольгой нет Рязанова, который открыл бы ей глаза на совершающееся. И наконец — что самое важное — Гончаров отнюдь не стоит на тех революционно-демократических позициях, которые занимал Слепцов.

По всем этим причинам Гончаров не уводит Ольгу из семьи, не доводит ее до окончательного разрыва с дельцом-мужем. Он хотел бы иного — чтобы, сохраняя всю силу своего критицизма в отношении этого дельца, Ольга устремила бы свою энергию на воспитание молодежи. Ему, как и Штольцу, грезилась

182

«мать-создательница и участница нравственной и общественной жизни целого счастливого поколения» (III, 226). Однако одно дело толкование образа автором, и другое — то объективное содержание, которое в нем раскрывается, часто независимо от субъективных намерений писателя. Сильный и независимый ум Ольги, ее страстное чувство, ее незаурядная воля, уже испытанная в отношениях с Обломовым, — все это заставляет нас предполагать, что Ольга пойдет своим путем.

Эти нереализовавшиеся еще возможности развития Ольги Ильинской с особой силой подчеркнул Добролюбов, писавший: «... она готова на эту борьбу, тоскует по ней и постоянно страшится, чтоб ее тихое счастье со Штольцем не превратилось во что-то, подходящее к обломовской апатии. Ясно, что она не хочет склонять голову и смиренно переживать трудные минуты, в надежде, что потом опять улыбнется жизнь. Она бросила Обломова, когда перестала в него верить; она оставит и Штольца, ежели перестанет верить в него. А это случится, ежели вопросы и сомнения не перестанут мучить ее, а он будет продолжать ей советы — принять их, как новую стихию жизни, и склонить голову. Обломовщина хорошо ей знакома, она сумеет различить ее во всех видах, под всеми масками и всегда найдет в себе столько сил, чтобы произвести над нею суд беспощадный...»66-67.

Некоторым зарубежным исследователям Гончарова образ Ольги кажется книжным и односторонним, с чем никак, конечно, нельзя согласиться. Они утверждают, например, что в объяснениях Ольги со Штольцем писатель проявлял много стараний, но добился только того, что у читателя возникает чувство скуки. Такое утверждение в высшей степени необосновано и вызвано в первую очередь тем, что этим буржуазным «исследователям» непонятна важность спора, который ведут оба действующие лица, — спора об идеале жизни и о том, как бороться за этот идеал. Русским читателям 60-х годов этот спор не мог показаться скучным. Произвольны также утверждения, что Ольга лишена была того обаяния, которое так пленяло в Наташе из «Войны и мира». В отличие от Наташи, забросившей после выхода замуж за Пьера все свои былые занятия, которыми она очаровывала окружающих, Ольга и после замужества остается такой же требовательной к себе: она не опускается до ограничения себя заботами о семье. И при всем этом она сохраняет свою женственность — припомним, например, ее последний разговор со Штольцем.

Именно это соединение двух, казалось бы контрастных, качеств и обусловило собою глубокое впечатление, которое образ Ольги произвел на русских читателей 60-х годов (см. об этом ниже). Не только Добролюбов или Кропоткин, но даже и чрезвычайно умеренный в идейном отношении Никитенко дал

183

этому образу высокую оценку. В дневнике Никитенко мы читаем: «1858, сентябрь 10. Среда. Вечером у Гончарова слушал новый роман его “Обломов”. Много тонкого анализа сердца. Прекрасный язык. Превосходно понятый и обрисованный характер женщины с ее любовью»68.

В Ольге Ильинской есть многое от передовой русской женщины 50-60-х годов. Ряд черт роднит ее с Катериной из «Грозы» Островского, с Еленой из «Накануне» Тургенева, с Верой Павловной из «Что делать?» Чернышевского, с Сашей из одноименной поэмы Некрасова. Она требовательна к себе и к другим, умна, умеет сильно чувствовать, решительна в достижении своих целей, передовых для ее времени идеалов. Именно в этом образе ярче всего сконцентрировано положительное, утверждающее начало гончаровского романа. Его почти еще не было в «Обыкновенной истории», ибо Лизавета Александровна Адуева скорее являлась жертвой, нежели вступала в борьбу. В отличие от нее Ольга полна активности, сознания; она понимает, где находятся препятствия, и имеет силу преодолевать их. Именно поэтому так высоко поставил этот образ Добролюбов. Он был пленен «необыкновенной ясностью и простотой» мышления Ольги, «изумительной гармонией ее сердца и воли». Путь, который прошла Ольга, представлялся ему вершиной того, что «может теперь русский художник вызвать из теперешней русской жизни»69.

5

Уже в «Обыкновенной истории» Гончаров разработал такой порядок развития повествования, при котором действию предпосылается подробная характеристика героя и экспозиция социальной среды, которая его сформировала. Этот естественный порядок изложения полностью сохранен и в «Обломове». Гончаров начинает свой рассказ с экспозиции Обломова, он уже в первых главах романа окружает его такими людьми, в разговорах с которыми четко вырисовываются характерные особенности Ильи Ильича — его нелюдимость, лень, равнодушие к светскому кругу, отрицательное отношение к суете чиновничьей жизни и проч. Впрочем, Обломов изображается не только на контрастном фоне Судьбинского, доктора, Волкова, Пенкина и Тарантьева: одновременно с этим романист окружает своего героя и такими людьми, которые психологически родственны Обломову и в какой-то мере соответствуют ему по своему образу жизни (лишенный характера и поступков Алексеев). Исключительно важны в этом плане отношения Обломова с Захаром; внешне оба образа контрастируют, но очень скоро обнаруживается их глубокая родственность друг другу. Создав характеристику Обломова и показав его на живом и разнообразном

184

фоне, Гончаров переходит к ответу на вопрос о том, в каких социальных условиях возник и воспитался такой человек. Исчерпывающим по своей полноте ответом на этот вопрос является «Сон Обломова».

Своеобразие замысла «Обломова» заставило Гончарова видоизменить приемы экспозиции. В «Обыкновенной истории» он довольствовался сравнительно небольшой картиной проводов Александра Адуева из его родной усадьбы Грачи. Пред нами там были развернуты всего лишь несколько часов из жизни героя. В первой части «Обломова» Гончаров раскрывает с мельчайшими подробностями, как провел Обломов день первого мая — все его разговоры и размышления. Нечего и говорить о том, что «Сон Обломова» по диапазону охвата среды не идет ни в какое сравнение с первыми главами «Обыкновенной истории»: он посвящен не эпизоду жизни героя, а всему укладу среды, в которой он формировался, тому, что повторялось в Обломовке изо дня в день. Перед нами проходят все детские и отроческие годы героя. Неизмеримо подробнее говорит здесь Гончаров о воспитании человека, о его характере, привычках, внешности, манере разговаривать. Гораздо больше внимания уделено окружающим героя (ср., например, характеристику Захара с характеристикой Евсея). Вообще каждый эпизод «Обломова» раздвинут по сравнению с «Обыкновенной историей» во всех своих частях. Последняя перед ним кажется небольшой повестью.

В этом втором романе Гончарова больше бытописи, что обусловлено положением центрального образа. Он статичен, не способен к действию. Гончаров рисует его на фоне вещей, с которыми Обломов связан в своем патриархальном быту глубокой и интимной связью. Так было уже в усадьбе родителей. «Обломовцы соглашались лучше терпеть всякого рода неудобства, даже привыкали не считать их неудобствами, чем тратить деньги. От этого и диван в гостиной давным давно весь в пятнах, от этого и кожаное кресло Ильи Иваныча только называется кожаным, а в самом-то деле оно — не то мочальное, не то веревочное: кожи-то осталось только на спинке один клочок, а остальная уж пять лет как развалилась в куски и слезла...» (II, 165).

Эта глубокая и интимная связь вещей с экономикой и особенно психологией их владельца отчетливо проступает и в Илье Ильиче. «Как шел домашний костюм Обломова к покойным чертам лица его и к изнеженному телу! На нем был халат из персидской материи, настоящий восточный халат, без малейшего намека на Европу, без кистей, без бархата, без талии, весьма поместительный, так что и Обломов мог дважды обернуться в него» (II, 4). Туфли, сапоги, чулки и прочие детали

185

одежды героя — не только аксессуары действия: эти вещи участвуют в развитии сюжета. Когда Обломов влюбляется в Ольгу, его отношение к вещам становится иным. «С этой минуты настойчивый взгляд Ольги не выходил из головы Обломова. Напрасно он во весь рост лег на спину, напрасно брал самые ленивые и покойные позы — не спится, да и только. И халат показался ему противен, и Захар глуп и невыносим, и пыль с паутиной нестерпима» (II, 353). И наоборот — разрыв с Ольгой вновь меняет отношение Ильи Ильича к вещам: он снова полюбил халат, туфли, предоставлявшие ему полную свободу лежания.

Уже в «Обыкновенной истории» Гончаров создал три типа пейзажных зарисовок — деревенский, провинциальный и петербургский. В «Обломове» он продолжал разрабатывать все эти типы. В «Сне Обломова» пред нами предстает глубоко своеобразная природа приволжского уголка, нарисованная романистом с исключительной живописностью. И вместе с нею мы находим в романе многочисленные ландшафты Петербурга: загородная дача с садом, лесом и полями. Летний сад в Петербурге, Нева у Смольного монастыря описаны романистом в свойственной ему объективной манере. Особенное значение среди этих описаний «Обломова» имеют пейзажи Выборгской стороны, где находился домик Пшеницыной. А.Ф. Кони удостоверял, что Гончаров «очень хорошо» описал «эту длинную Симбирскую улицу, совершенно провинциального типа»70.

В целом описания играют в «Обломове» гораздо большую роль, обладают гораздо большим удельным весом, чем в «Обыкновенной истории».

Уже современная Гончарову критика упрекала романиста в длиннотах и статичности экспозиции. Это отчасти верно: начало первой части загромождено появлением Волкова, Судьбинского и Пенкина — людей, которые более никогда не появятся в романе и которые в день екатерингофского гулянья почему-то все столпились около ложа Ильи Ильича. Гончаров сохранил этот рудимент первоначального композиционного плана в целях всесторонней характеристики героя. Однако не все посетители Обломова отягощают собою развитие повествования: доктор, Алексеев и Тарантьев нужны и характеризуют собою определенные стороны образа Обломова. Несколько искусственным оказался и прием «сна», во время которого герой увидел всю свою прошлую жизнь. Однако, при всей условности своих мотивировок, достоинство этого центрального эпизода необычайно велико. По бытовой сочности эта часть экспозиции не имеет себе равных в творчестве Гончарова, значение же ее для понимания центрального образа и воспитавшей его среды поистине громадно.

186

Произведение это выигрывает по сравнению с «Обыкновенной историей»: Гончаров уже менее абстрагирует, его анализ становится конкретнее и материальнее. Автор продолжает централизацию действия вокруг героя. Это было настойчиво проведено в «Обыкновенной истории», это характеризует собою и композицию «Обломова». Правда, романист уже не стесняется пространными отступлениями — характеристиками Тарантьева, Штольца, Ольги, ее тетки, барона и других. В четвертой части романа он детально рассказывает нам о жизни в замужестве Ольги. Однако большая часть этих характеристик и эпизодов все же имеет своим центром героя романа. С ним постоянно видятся, о нем постоянно думают. От первых строк романа и до последнего вопроса литератора — все в романе посвящено Обломову как человеку. У нас есть основания предполагать, что Гончаров одно время намеревался назвать свой роман «Обломовщина»71; однако в конце концов он отказался от этого намерения и назвал его по фамилии героя. Это имело свои глубокие основания — то был роман о гибели человека. Об обломовщине в этом произведении говорят неоднократно, тем не менее Гончаров не пожелал ввести ее в самое заглавие, предпочитая оставить там конкретный образ. Характерно, что он в этом случае пошел в разрез с традицией своих обобщающих заглавий («Обыкновенная история», «Обрыв»). Революционно-демократическая критика, конечно, предпочла бы видеть это заглавие измененным — статья Добролюбова недаром называлась «Что такое обломовщина?».

Обратимся к развитию сюжета в «Обломове». Первая часть, как уже было сказано, несет в себе экспозиционные функции. В ней, в сущности, нет никаких событий, если не считать приезда Штольца (в самом ее конце) — единственного человека, который сможет в дальнейшем двинуть действие. Вместе с экспозицией мы находим здесь обширнейшую «предисторию» героя, охватывающую собою не менее двадцати пяти лет: его детство, отрочество, юность, зрелые годы.

Вторая часть романа продолжает выполнять функции характеристики действующих лиц — Штольца, Ольги. Происходит знакомство Обломова с Ольгой, которое и является завязкой романа. Фраза: «Нет, я чувствую не музыку... а... любовь» (II, 268), непроизвольно вырвавшаяся из уст Обломова,— знаменует собою существенный сдвиг действия, раньше пребывавшего на мертвой точке. Начиная отсюда, вся вторая часть «Обломова» представляет собою развитие любовного чувства героя, протекающего, однако, неравномерно: Обломов стремится прекратить отношения с Ольгой. Тем не менее любовь растет и ширится. «Свидания, разговоры — все это была одна песнь, одни звуки, один свет, который горел ярко... Каждый день

187

и час приносил новые звуки и лучи, но свет горел один, мотив звучал все тот же» (II, 325). Перед кульминацией действия в конце второй части был еще один спад — письмо Обломова, действие которого, однако, было исправлено последующим объяснением влюбленных. И после этого произошла кульминация действия — поцелуй Ольги и падение Обломова к ее ногам.

Картина получилась настолько яркой, что некоторые читатели, знакомившиеся с романом по мере его печатания в журнале, считали ее уже развязкой «Обломова» и утверждали, что светлая любовь Ольги обязательно победит обломовщину. Однако Гончаров не питал на этот счет иллюзий: он понимал, что тлетворное начало глубоко проникло в Обломова и что оно должно было вступить в непримиримую борьбу с его любовью к Ольге. Вот почему вся третья часть «Обломова» представляет собою показ душевного кризиса человека, все более явственно ощущавшего тяжесть препятствий, которые ему придется преодолевать. Переехав к Пшеницыной, Обломов никак не может встретиться с ее «братцем». Денег у него становится все меньше и меньше. Подслушанный им разговор в опере нервирует Обломова. Еще более волнует его поздравление Захара с «готовящейся свадьбой — рушатся иллюзии, которые он так любовно лелеял. Обломов перестает приезжать к Ольге, ее волнение приводит к тяжелому для обоих свиданию на Выборгской стороне. С отказом деревенского соседа Обломова взять на себя управление его имением, последнее приходится поручить заведомому плуту, Затертому. Так, шаг за шагом действие «Обломова» движется к неизбежной развязке — к разрыву Ольги с Ильей Ильичем. Обломовщина не только не умирает, она постепенно вступает в свои права, обессиливает человека и наконец его сражает. Оцепенение души Обломова после разрыва с Ольгой выразительно подчеркивается пейзажным штрихом — первым снегом, который выпал в ночь после объяснения и «все засыпал» (сравним с этим ликующие пейзажи лета на протяжении всей второй части «Обломова»).

Часть четвертая и последняя72. Около Ильи Ильича уже нет Ольги. Пшеницына победила: ей удается создать для барина «новую Обломовку». Вокруг этого мещанского счастья возникала борьба. Преступный замысел Тарантьева и Мухоярова едва не приводит Обломова к разорению, однако Штольцу удается парализовать их усилия. Илья Ильич живет в тишине и благополучии; он видит новый сон, на этот раз о благословенной, сказочной стране довольства. Он окончательно отказывается итти вслед за Штольцем из этой «ямы», к которой «прирос» всем своим существом. Он умирает. Как и в «Обыкновенной истории», действие романа завершается эпилогом.

188

Таково развитие сюжета «Обломова». Оно естественно и глубоко закономерно, ибо течет по единственно возможному руслу. Илья Ильич не мог в начале романа уехать за границу со Штольцем, не мог не полюбить Ольгу, благотворно влиявшую на лучшие стороны его личности, и с другой стороны — не мог не разойтись с ней и не притти к Пшеницыной. С каким эпическим спокойствием удалось Гончарову показать это естественное развитие жизни своего героя. В «Обломове» нет ни одного авантюрного происшествия, нет ни друзей, ни преждевременных смертей, какие так часто до и после Гончарова фигурировали в романах. Писатель рассказывает нам по преимуществу о будничном, каждодневном. «Действие, то-есть собственно интрига в ней, перед этими капитальными сторонами кажется бледным, лишним, почти не нужным» (VIII, 130). Эти слова, сказанные Гончаровым в его позднейшей критической статье о «Горе от ума», полностью применимы и к его «Обломову». Гончаров обходится здесь без сложной интриги; она проще, чем в «Обыкновенной истории», не говоря уже об «Обрыве». «В первой части,— писал Добролюбов,— Обломов лежит на диване; во второй — ездит к Ильинским и влюбляется в Ольгу, а она — в него; в третьей — она видит, что ошибалась в Обломове, и они расходятся; в четвертой — она выходит замуж за друга его, Штольца, а он женится на хозяйке того дома, где нанимает квартиру. Вот и все. Никаких внешних событий, никаких препятствий (кроме разве разведения моста через Неву, прекратившего свидания Ольги с Обломовым), никаких посторонних обстоятельств не вмешивается в роман. Лень и апатия Обломова — единственная пружина действия во всей его истории»73. Действительно, «Обломов» — один из самых «бесфабульных» романов русской литературы. Что, в сущности, произошло? Штольц и Ольга загорелись мыслью воскресить к новой жизни уже неизлечимо больного человека. Но с какой психологической глубиной Гончаров рассказывал об этих попытках и пассивном сопротивлении Обломова.

О мастерстве сюжета и композиции «Обломова» в их органической связи с идейным содержанием романа хорошо говорил Писарев: «Огромная идея автора во всем величии своей простоты улеглась в соответствующую ей рамку. По этой идее построен весь план романа, построен так обдуманно, что в нем нет ни одной случайности, ни одного вводного лица, ни одной лишней подробности... В романе г. Гончарова внутренняя жизнь действующих лиц открыта пред глазами читателя; нет путаницы внешних событий, нет придуманных и рассчитанных эффектов, и потому анализ автора ни на минуту не теряет своей отчетливости и спокойной проницательности. Идея не дробится в сплетении разнообразных происшествий: она стройно и

189

просто разбивается сама из себя, проводится до конца идо конца поддерживает собою весь интерес без помощи посторонних, побочных вводных обстоятельств... Редкий роман обнаруживал в своем авторе такую силу анализа...»74.

И по разработке образов, и по своему сюжету «Обломов» является образцом общественно-психологического романа. Гончарова интересовали в «Обломове» формы болезни, поразившей крепостническое дворянство России. « — Погиб, пропал ни за что.— Штольц вздохнул и задумался.— А был не глупее других, душа чиста и ясна, как стекло; благороден, нежен и — пропал.— Отчего же? Какая причина? — Причина... какая причина! Обломовщина! — сказал Штольц» (III, 277). Эти финальные строки «Обломова» выражают его идею, и все повествование романа посвящено истории постепенной, но неотвратимой гибели человека в крепостнической стране. Эта целостность идеи, главного образа и сюжета и придает «Обломову» черты художественной монографии.

В неторопливо-мерном развитии сюжета «Обломова» все действующие лица раскрыты с исключительной обстоятельностью. С необычайной полнотой очерчен центральный образ романа, а вместе с ним и его постоянный спутник, Захар. Гораздо схематичнее обрисован Штольц — от нас скрыта, в частности, вся сфера его хозяйственной деятельности. Как мы уже знаем, это имело свои причины — Гончаров не хотел компрометировать своего делового героя и тем самым ослаблять ту критику «обломовщины», которая в известной мере осуществляется этим героем. Полно показана в романе и Ольга. Правда, ее развитие остановлено на готовящемся разрыве с мужем. Гончаров не хотел говорить об этой, в сущности, уже особой теме, к тому же идейно не очень для него приемлемой.

Вместе с этим главными действующими лицами в «Обломове» были полно раскрыты и его второстепенные персонажи — Алексеев, Тарантьев, Анисья, Мухояров, Агафья Матвеевна. Тарантьев и Алексеев были не похожи один на другого. Первый отличался сварливым характером и наглым поведением; у второго, казалось, не было «ни кожи ни рожи, ни ведения». Однако и тот и другой тяготели к Обломову как разновидности того же самого общественного типа. Один «кричал, спорил и составлял род какого-то спектакля, избавляя ленивого барина самого от необходимости говорить и делать»; другой был «всегда покорный и готовый слушатель и участник, разделявший одинаково согласно и его молчание, и его разговор, и волнение, и образ мыслей, каков бы он ни был» (II, 51).

Значительных успехов Гончаров добился в изображении Агафьи Матвеевны Пшеницыной. Как прозаичен быт этой женщины, как узок круг ее интересов, как элементарно ее культурное

190

развитие и какой цельностью при всем этом отличается ее отношение к любимому человеку. Гончаров показал нам в Пшеницыной глубокое чувство; он всесторонне раскрыл нам процесс духовного роста простой русской женщины, приходящей в конце концов к радостному сознанию, что ее жизнь, прошла недаром. «Она поняла, что проиграла и просияла ее жизнь, что бог вложил в ее жизнь душу и вынул опять; что, засветилось в ней солнце и померкло навсегда... Навсегда, правда, но зато навсегда осмыслиласъ и жизнь ее; теперь она уже знала, зачем она жила и что жила не напрасно... С летами она понимала свое прошедшее все больше и яснее и таила все глубже, становилась все молчаливее и сосредоточеннее. На всю, жизнь ее разлились лучи, тихий свет от пролетевших, как одно, мгновение, семи лет, и нечего было ей желать больше, некуда итти» (III, 271).

Печатью художественной зрелости отмечены все стороны стиля «Обломова». В этом романе нет неровностей изложения, свойственных «Обыкновенной истории» и «Обрыву». В языке «Обломова» важную роль играет диалог, который достигает здесь особой выразительности. Припомним все разговоры Обломова со Штольцем (и особенно первый их разговор об «обломовщине»), сцену разрыва с Ольгой, такие шедевры бытового диалога, как разговор с Захаром об уборке комнат. В «Обломове» Гончаров блестяще создал «слова-символы». Таким является, например, слово «обломовщина», которое лейтмотивом проходит через весь роман, ярко раскрывая его идею.

Наконец, «Обломову» свойственно и гораздо большее, чем в «Обыкновенной истории», многообразие внутренних форм. Сдержанный лиризм сочетается здесь с добродушным юмором, наполняющим собою изображение всех образов романа, за исключением одного только Штольца. Юмор «Обломова» мягок по своей форме, но беспощаден по своей сущности. Отдельные юмористические детали, какими изобиловал гончаровский роман, были подчинены общему сатирическому заданию — показать во всей своей правдивости картину застоя и распада крепостнической России.

Сам Гончаров, расценивая «Обломова» «без жеманства», находил, что «роман далеко не так хорош, как можно было ждать от меня, после прежних трудов. Он холоден, вял и сильно отзывается задачей»75. Нам нет нужды, однако, соглашаться в данном случае с Гончаровым. Пусть его замысел казался ему воплощенным лишь частично, но и то, что было романистом сделано в «Обломове», представляет собою блистательное художественное решение одной из важнейших общественных проблем 60-х годов. «Обломов», отличаясь неизмеримо большей глубиной анализа по сравнению с «Обыкновенной историей»,

191

превосходил последнюю и своими синтетическими тенденциями. И недаром виднейший русский критик той поры именно в «Обломове» оттенил искусство выражения «полноты явлений жизни», уменье «охватить полный образ предмета, отчеканить, изваять его»76.

В «Обыкновенной истории» Гончаров нанес, по выражению Белинского, «страшный удар» различным порождениям крепостничества. В «Обломове» этот удар был еще более сильным: Гончаров дал в этом романе обобщающее, синтетическое изображение всей феодально-крепостнической России, ее отсталой экономики, паразитической психики помещичьего класса. В образах и действии «Обломова» он заклеймил разнообразные явления застоя, апатии, нравственного безразличия. В его романе не было той беспощадной сатиры на политический режим, какую содержали произведения революционных демократов — Некрасова и Салтыкова-Щедрина. Однако, сосредоточенный на теме внутреннего распада и гниения русского крепостничества, роман Гончарова перекликался с тенденциями русской революционно-демократической литературы. В нем по-своему был выражен тот же отрицательный приговор над феодально-крепостническим режимом.

6

Русская критика 60-х годов горячо обсуждала «Обломова». Это было не только естественно, но и неизбежно: в романе Гончарова поставлен был важнейший вопрос той поры — о внутреннем банкротстве крепостничества, о капиталистическом развитии России. «Погиб ты, Илья: нечего тебе говорить, что твоя Обломовка не в глуши больше, что до нее дошла очередь, что на нее пали лучи солнца! Не скажу тебе, что года через четыре она будет станцией дороги, что мужики твои пойдут работать насыпь, а потом по чугунке покатится твой хлеб к пристани... А там... школы, грамота, а дальше... Нет, перепугаешься ты зари нового счастья, больно будет непривычным глазам... Прощай, старая Обломовка! сказал он, оглянувшись в последний раз на окна маленького домика. — Ты отжила свой век!» (III, 265). Эти слова Штольца возвещали читателям «Обломова» о глубоком кризисе старого уклада жизни, о новых силах, претендовавших на господство в России. Но «Обломов» ставил вместе с тем и вопрос о положительном человеке, сильном духом, требовательном и непримиримом. Все это властно привлекло к себе внимание русской критики, а вместе с нею и широкого круга тогдашних читателей, к роману Гончарова, появившемуся в свет в 1859 г., в пору создания революционной ситуации в России.

192

Исследователи Гончарова до сих пор почти не интересовались критической борьбой вокруг «Обломова». Они называли ее «журнальной разноголосицей, обнаружившей много недомыслия, безвкусия, злой тенденциозности, консервативности, реакционности, или беспринципности, или заскоков»77. Нам кажется, однако, что нельзя долее обходить эту критическую полемику. Борьба критических мнений вокруг романа отражала в себе классовую борьбу 60-х годов. Разумеется, классическая статья Добролюбова высоко поднялась над всей критической литературой об «Обломове». Но эта последняя образует собою тот фон, на котором с особой рельефностью выступает новаторство добролюбовской статьи.

Первым откликом на роман Гончарова было письмо в редакцию «Отечественных записок» из Симбирска, датированное его автором 6 апреля 1859 г. Краевский поместил его в майской книжке своего журнала с таким примечанием редакции: «Вероятно, автор написал эту статью по прочтении только первых двух частей, и потому, кажется, предвидел другое окончание романа»78.

Кто был автором этого письма? Ответить на это затруднительно: в оглавлении к книжке «Отечественных записок» он назывался — П. Сокальским, самая статья подписана — Н. Соколовским, а в оглавлении всего тома он обозначен — П. Соколовский.

В своем довольно пространном (десять страниц убористого печатного текста) письме автор создает сочувственную характеристику образа Ольги. «Нельзя, — пишет он, — не увлечься этим светлым, чистым созданием, так разумно выработавшим в себе все лучшие, истинные начала женщины, так умевшим развить их в полный роскошный цветок, долженствующий впоследствии принести богатые плоды». В образе Ольги он особенно ценит полноту и законченность рисунка: «Через всю его свежесть, всю поэзию проходит здоровый, разумный взгляд, не рассчитывающий на эффекты, не бьющий на раздирающие сцены, но выработанный долгим опытом жизни, взгляд, долго подмечавший, долго следивший, прежде чем решившийся передать то, что видел». Ольга — «идеал, к осуществлению которого должна стремиться современная жизнь»; романист «показал нам ее так, как она должна быть». Для Соколовского Ольга прежде всего — надежная воспитательница молодого поколения. «Для твоего ребенка твой образ и твое имя будут вечной путеводной звездой, вечным благодатным указателем... Он не собьется с своей дороги, не будет хило тащить свое существование, вечно мучимый тяжелыми, не разрешимыми вопросами жизни, но будет крепким деятелем, чуждым болезненных припадков горького сознания своего бессилия».

193

Автор письма в редакцию прочитал гончаровский роман до слов: «Он (Обломов. — А. Ц.) испустил радостный вопль и упал на траву к ее ногам» (конец второй части романа). Эти слова уверили читателя «Отечественных записок» в том, что Ольга сумеет «спасти» Илью Ильича, что она воскресит его к новой жизни. Заглядывая вперед, автор письма рисует идиллическую картину той «заметной метаморфозы», которая «совершилась в самой Обломовке»: «нет ни бескровельных, на бок скосившихся избенок, ни разрушенной галлереи, ни грязных поваренков, ни Петрушек с собственным запахом... Все чисто, весело, все живет и движется, но уж не попрежнему бессмысленно...»

Ольга спасла Обломова, и лучшая мечта ее должна исполниться на деле: засияла «жизнь, вся волшебная даль, все краски и лучи, которых прежде не было... Несутся над Обломовыми быстрые годы, но Обломовы не превращаются в брюзгливых стариков, деспотов в своем маленьком кругу, подавляющих каждое молодое движение, заставляющих одним себе приносить тяжелые жертвы; напротив, их старость прекрасна, как закат лучшего осеннего дня, мирно ближущегося к ночи... Счастлив Обломов. Счастлив каждый, кто, как он, найдет себе подобную подругу и пройдет с ней тихо по пути жизни, не забывая ни на минуту своей человечности».

Произнеся столь вдохновенную лирическую тираду, автор письма, однако, вслед за этим впадает в раздумье. Точно ли счастлив Обломов? Точно ли все дело в том, чтобы найти себе подходящую подругу и пройти с ней тихо по пути жизни? Точно ли, наконец, типичен такой образ? Обращаясь к оценке Обломова, автор письма меняет свой тон: «Не столь светлое впечатление оставляет по себе Обломов; это живой тип, но, как болезненный нарост в сей нашей жизни (курсив мой. — А. Ц.), всего нашего прошедшего, это тип наружной апатии и лени, над которым задумаешься, но которому симпатизируешь;... подосадуешь на него, но никогда в него не бросишь камня...»79.

Наиболее любопытны и прогрессивны суждения автора письма об «Обломовых», то-есть об Обломове как общественном типе. «С первого явления в жизни их окружало только дурное; в душе еще ребенка, как в зеркале, отражалось каждое обыденное событие, оставляя свой неизгладимый след; с первых лет он привык смотреть на себя, как на барина, за которого должны трудиться все, и этим всем он мог тыкать в лицо ногой за худо надетый чулок. С первых лет ребенок привык не уважать человеческое достоинство ни в самом себе, ни в других. Для него труд не старались сделать необходимостью, но, напротив, употребляли все усилия, чтоб и в будущем посеять отвращение к нему: того добивался и его дядька, величая барченком, и целая

194

толпа приживалок и холопов, ловящих ручку у барченка, и учитель, старающийся посредством палки (?! — А. Ц.) вбить в него премудрость книжного ученья, и дражайшие родители, нежно жалеющие и смотрящие на своего милого дитятю, как на будущего водителя или министра... словом, все, с кем только сталкивала его судьба. Таким образом, ребенок жил в душной, убийственной атмосфере лени и мелких, пошлых дрязг, посреди подавленных домашним деспотизмом личностей— под их губительным влиянием он рос, грубея с каждым днем, теряя быстро лучшие задатки человеческой души».

Все это было сказано Соколовским весьма здраво, и можно только удивляться противоестественному сочетанию резкого анализа воспитания Обломова в приведенной только что части его письма с сентиментальной идеализацией Ильи Ильича. Но симбирский корреспондент «Отечественных записок» шел дальше, давая прекрасную характеристику обломовцев как собирательного явления дворянско-буржуазной жизни. Он писал: «Обломовцы встречаются везде... Мы привыкли их видеть и в лице той части нашей пишущей и воюющей братии, заветная мечта которой дослужиться до тепленького местечка, нажить себе всякими путями состояньице и затем почить на пожатых лаврах, ничего не видящей за чертой своих официальных обязанностей и убивающей все свои умственные способности только в мелких дрязгах жизни; и в помещике, проводящем, за малыми исключениями, свои годы в отъезжем поле за благородным занятием травли зайцев; и в промышленнике, кое-где сколотившем себе копейку, с презрением смотрящем на все новое, как на заморское, как на немецкое, и упорно держащемся только того, что отказано как умственный и нравственный капитал его дедами... Все это обломовцы... Словом, обломовцы все те, которые на труд смотрят, как на наказание, а на отдых и лень, как на райское блаженство».

Нельзя преуменьшить значения этих утверждений. Они указывают нам на то, с какой силой давала себя знать обобщающая сила гончаровского романа. Сознание его типичности овладевало даже теми, кто прочел «Обломова» только наполовину, кто склонен был жалеть и извинять Илью Ильича как человека. Читатели сразу почувствовали, что за этой личностью стоят тысячи ей подобных, ощутили общественную емкость только что созданного типа. Заслуживает всяческого внимания и проводимая автором письма связь между Обломовым и «лишними людьми»: «Обломов — это продолжение Бельтова, Рудина, это последний исход их неудачной жизни. Конечно, тяжело сознаться, что эти лучшие, благороднейшие типы нашего быта превратились так скоро в лежней, не хотящих деятельности, запершихся в своем внутреннем существе... Но по крайней

195

мере отрадно думать, что они после всех невзгод, вынесли еще много человеческих начал». Революционный демократ Добролюбов не разделил бы этой надежды; однако он, несомненно, одобрил бы установленную симбирским читателем связь между гончаровским героем и героями дворянской литературы. Совпадение это не может объясняться влиянием статьи «Что такое обломовщина?»: она появилась в свет одновременно с появлением письма из Симбирска и, конечно, не была известна автору письма.

Земляк Гончарова настойчиво возвращался к утверждению о типичности жизненной драмы Ильи Ильича: «...для многих исход Обломова была ставка его “ва банк”, и на последней странице они легче вздохнули, узнав, что этот лучший исход есть, как и лучшая жизнь... и у многих страшно тяжело, болезненно сожмется сердце, когда они вспомнят уж слишком многие, прожитые по-обломовски годы и поймут, что для них нет уже надежды встретить на своем оставшемся пути Ольгу... Обломов многим брат и многим обща судьба его. Мы уверены, что многим внутренний голос не раз шепчет: Обломов, Обломов ты, и заставит грустно сознаться в справедливости сравнения». Замечательна и концовка письма в редакцию: «...мы твердо уверены, что имя Обломова будет внесено в список славных имен — Онегиных, Печориных, Чичиковых, Ноздревых, Маниловых, Бельтовых, Фамусовых, Чацких... и будет также нарицательно для личностей, подобных ему...».

Этот примечательный документ литературной полемики 60-х годов до сих пор оставался вне поля внимания исследователей Гончарова. Нетрудно, конечно, отнестись иронически к этому письму на манер одного из рецензентов, писавшего: «Из провинции принесся одобрительный отзыв г. Гончарову... и хотя провинциальный читатель сильно оборвался на отгадке окончания романа, забыв русскую пословицу: “поспешишь — людей насмешишь”, но тем не менее он горячо принял к сердцу новое произведение даровитого автора»80. Последнее соображение решает дело. Да, автор письма «поспешил» со своими восторгами по поводу «воскресения» Обломова. Однако, если бы этой ошибки чрезмерно восторженного читателя не было, мы не получили бы возможности еще раз подчеркнуть трезвый реализм Гончарова. В противоположность своему симбирскому поклоннику романист не был обманут радостным финалом свидания его героев. Он прекрасно понимал, что трудности для Обломова только начинаются, что теперь, когда его отношения с Ольгой вступают в самый ответственный этап, давление на него «обломовщины» должно будет усилиться, что недолгая близость Обломова и Ольги должна будет закончиться тяжким разрывом.

196

Легко заметить внутреннюю противоречивость утверждений Соколовского, стоящего в отношении к Обломову на позициях Дружинина, а в отношении к «обломовщине» в какой-то мере приближающегося к Добролюбову.

7

Знакомясь со статьями дворянской критики, посвященными гончаровскому роману, мы видим в них одну тенденцию, которая, пожалуй, является для либерально-консервативной критики господствующей. Тенденция эта — всемерная идеализация «обломовщины». Критики дворянского лагеря на все лады доказывали, что изображенная в «Обломове» жизнь помещичьей усадьбы совсем не так уж плоха, что нечего было Гончарову обрушиваться на нее со своей сатирой, зло над ней иронизировать и т. д. На эту точку зрения встал «Москвитянин» уже в 1855 г. «Блестящие произведения г. Гончарова (до сих пор известные) обличают художника несомненного, но художника, у которого анализ подъел все основы, все корни деятельности. Мы столько раз уже говорили о сухом догматизме постройки “Обыкновенной истории”, что повторяться не намерены. Антипоэтичности темы, на которую написан “Сон Обломова”, так неприятно, так резко противоречит живопись и свежесть картины, злобно сатирическому намерению — увлечения самого художника в изображении того, к чему хотел он отнестись сатирически, с художественностью рассказа так расходится преднамеренная ирония — что противоречия заключающиеся в самой натуре художника, до яркости очевидны в произведении. Тяжелое и неудовлетворенное чувство остается на душе после произведений г. Гончарова и служит обличением изъянов творчества. Скептическое отсутствие убеждений может быть и годится в деле голой логической мысли, но, без малейшего сомнения, вредит в искусстве»81.

Славянофильскому журналу хотелось бы, чтобы Гончаров отказался от своих «злобно-сатирических намерений», то есть от реалистического изображения помещичьего захолустья. Обломовка казалась дворянскому журналу полной таких радостных и свежих красок, что изображать ее можно было только сочувственно. Отрицательное отношение Гончарова к «обломовщине» тенденциозно рассматривалось «Москвитянином» как тяжелый и вредный для непосредственного творчества «скептицизм»82. И журнал Погодина не был в этом отношении одиноким: ему вторил Дружинин. «Все, что есть в нашем авторе сатирического и отрицательного, кажется нам только частью, временным и случайным видом его дарования, украшениями общего здания, но никак не капитальною его собственностью».

197

Так утверждал Дружинин еще в бытность свою в некрасовском «Современнике». Гончаров объявлялся им противником «мизантропических умствований», «карающего юмора», «хитрых обобщений» и прочих атрибутов ненавистной критику гоголевской школы83.

Во всей полноте свой взгляд на Гончарова А.В. Дружинин выразил в статье, помещенной в декабрьской книжке «Библиотеки для чтения» за 1859 год. В ней он высоко превозносил автора «Обломова» как художника «чистого и независимого», всецело чуждого бесплодной и сухой натуральности» (под последней явно подразумевалось все то же ненавистное Дружинину гоголевское направление). Критический реализм Гончарова в истолковании Дружинина превращался в чистое искусство: даже в «Сне Обломова» он любовался преимущественно поэтической выразительностью деталей. «Онисим Суслов, на крыльцо которого можно было попасть не иначе, как ухватясь одной рукой за траву, а другою за кровлю избы, любезен нам и необходим в этом деле уяснения»84. «Сон Обломова» кажется Дружинину всего лишь «разумной поэтизацией» героя. Отказываясь связывать «Сон» с «натуральной школой», Дружинин подчеркивает его «светлый» смысл. Он отвергает «Обломова embrio», то-есть первоначальный силуэт Ильи Ильича в первой части, созданной еще до 1849 г. Первые отношения поэта к Обломову,— утверждает критик «Библиотеки для чтения», — «были вначале далеко не дружественными отношениями. Не ласку и не любовь встретил Илья Ильич, еще не созрелый, еще не живой Илья Ильич, в душе своего художника. Время перед 1849 годом (читай: «натуральная школа»! — А. Ц.) не было временем поэтической независимости и беспристрастия во взглядах; при всей самостоятельности Гончарова он все же был писателем и сыном своего времени».

Откидывая почти всю первую часть романа, в которой «Обломов» выглядит «засаленным, нескладным куском мяса», Дружинин всецело принимает «доброго, милого и светлого» Обломова дальнейших частей. Он принимает его, несмотря на его «обломовщину», вместе с «обломовщиной», которая кажется Дружинину явлением почти положительным. Клеветнически распространяя явление «обломовщины» на весь русский народ, Дружинин уверял своих читателей в привлекательности этого образа. «Невозможно — писал он — узнать Обломова и не полюбить его глубоко. Напрасно до сей поры многие нежные дамы смотрят на Илью Ильича, как на существо достойное посмеяния, — напрасно многие люди, с чересчур практическими стремлениями, усиливаются презирать Обломова и даже звать его улиткою: весь этот строгий суд над героем показывает одну поверхностную и быстро преходящую придирчивость. Обломов любезен

198

всем нам и ст?ит беспредельной любви — это факт, и против него спорить невозможно. Сам его творец беспредельно предан Обломову, и в этом вся причина глубины его создания».

Величайшая порочность этих рассуждений Дружинина заключалась в том, что в них был совершенно устранен вопрос о социальном генезисе «обломовщины». Дружинин начисто игнорировал критику Гончаровым помещичьей праздности и байбачества. Из поля его зрения совершенно выпало русское крепостничество. Именно оно, как показывал Гончаров уже в «Сне Обломова», обессилило и развратило Илью Ильича. Дружинин закрыл глаза на социальный критицизм Гончарова; совершенно оставив в стороне проблему дворянского паразитизма, столь резко поставленную Гончаровым, критик свел спор к одной оценке Обломова с точки зрения его личных индивидуальных качеств. Нельзя было более беззастенчиво выхолащивать общественный смысл «Обломова», чем это сделала «Библиотека для чтения» руками Дружинина.

Причины этого искажения были как нельзя более ясны. Уже в конце 1859 г. для всех было очевидно, что крепостническая система в России доживает свои последние дни, что гегемонии дворянства в ее прежней форме неотвратимо приходит конец. Все более умножавшиеся волнения крепостных крестьян указывали на то, что дворянство может потерять не только гегемонию, но и состояние. Эта мысль крайне заботила всех сторонников дворянского порядка, к которым принадлежал, конечно, и Дружинин. Консервативно настроенный критик должен был в этих условиях всеми средствами приглушить гончаровский критицизм в отношении крепостнического уклада. Обломовщина в характеристике Дружинина потеряла свой помещичье-дворянский, крепостнический облик; она была объявлена им свойством «целого народа, по преимуществу богатого обломовщиной». Эту последнюю Дружинин рассматривал как явление еще не созревшей национальной культуры. «Русская обломовщина, так, как она уловлена г. Гончаровым, во многом возбуждает наше негодование, но мы не признаем ее плодом гнилости или распыления». Чего уж тут было говорить о «негодовании» — его у Дружинина не было ни грана! Вся его статья о романе Гончарова представляет собою ничем не прикрытую апологию помещичьего байбачества. «Обломов, — заключал Дружинин свою статью, — дорог нам как человек своего края и своего времени, как незлобный и нежный ребенок, способный, при иных обстоятельствах жизни и ином развитии, на дела истинной любви и милосердия. Он дорог нам как самостоятельная и чистая натура, вполне независимая от той схоластико-моральной истасканности, что пятнает собою

199

огромное большинство людей, его презирающих. Он дорог нам по истине, какою проникнуто все его создание, по тысяче корней, которыми поэт-художник связал его с нашей родной почвою. И, наконец, он любезен нам как чудак, который в нашу эпоху себялюбия, ухищрений и неправды мирно покончил свой век, не обидевши ни одного человека, не обманувши ни одного человека и не научивши ни одного человека чему-нибудь скверному».

Влияние этой статьи Дружинина на консервативно-дворянскую критику 60-80-х годов было очень велико. Вслед за Дружининым Н. Соловьев доказывал, что Обломову свойственны истинное чувство дружбы, неподдельная искренность и душевная чистота, гуманность и ум85. Критик реакционного «Русского вестника» Ю.Н. Елагин вполне воспринял дружининский тезис о преодолении Гончаровым обличительного направления: Гончаров «с точки зрения своей доктрины, просто хотел обличить русскую помещичью лень, но, как и всегда, увлекшись своим талантом рисовальщика, создал ряд картин, которые свидетельствуют не о русской лени и праздности, а о лучших, благороднейших чертах русского характера»86. Идеализируя помещичье байбачество, критик «Русского вестника» решительно ополчается против самого обличительного эпизода «Обломова», а именно — «Сна» героя: «Во всем романе нет ничего более сухого, более безжизненного, более отталкивающего, чем этот эпизод. Поэтическая струя теплого чувства и сочувствия, местами просачивающаяся в этом эпизоде сквозь сухость тона рассказчика, так и затеривается среди этой сухости. В этом эпизоде предвзятая мысль, с которой написан роман и которая потом была подавлена живыми картинами, возникшими в воображении автора, выступает во всей своей обнаженности... Талант рисовальщика тут покидает Гончарова, и его “обломовцы”... напоминают каких-то затхлых и заплесневелых мумий»87. Нетрудно видеть, что критик реакционно-дворянского журнала 90-х годов доводит здесь до предела взгляды, впервые высказанные в 40-е годы славянофильским «Москвитянином».

Для Елагина Штольц — всего лишь рыцарь «нравственного и материального комфорта» и — как энергично выражается критик — «наводящий тоску кулак из немцев». Нет у Елагина симпатии к Ольге, этой «наводящей не меньшую тоску жеманной, бессердечной петербургской барышне». Тем больше его восхищение перед Обломовым, перед его «печальной грезой о чем-то великом и святом, но не найденном и не сбывшемся». Доводя свою идеализацию до предела, Елагин, нимало не смущаясь, заявляет, что в Обломове — «мера душевной красоты русского человека из образованного класса» и в этом его смысл, что «в образе Обломова мы видим залог будущего»88.

200

Как мы видим, дворянская критика на протяжении ряда десятилетий стремилась извратить социальный смысл романа Гончарова, превратить его в апологию положительных качеств патриархального русского барства. О его «душевной красоте» пеклись и «Москвитянин», и Дружинин, и реакционный эстетик Соловьев, и Елагин, и многие другие, которым претило обличительство Гончарова, его резко выявившиеся антикрепостнические тенденции.

8

Совершенно иной была критика «Обломова» Добролюбовым, появившаяся на страницах майской книги «Современника» за 1859 год. В своей статье «Что такое обломовщина?» Добролюбов с самого начала заявил себя противником чисто-художественной критики, основывающейся на «имманентном» анализе романа. «Обломов вызовет, без сомнения, множество критик. Вероятно, будут между ними и корректурные, которые отыщут какие-нибудь погрешности в языке и слоге, и патетические, в которых будет много восклицаний о прелести сцен и характеров, и эстетично-аптекарские, с строгою проверкою того, везде ли точно, по эстетическому рецепту, отпущено действующим лицам надлежащее количество таких-то и таких-то свойств, и всегда ли эти лица употребляют их так, как сказано в рецепте»89. Не чувствуя «ни малейшей охоты пускаться в подобные тонкости», Добролюбов, однако, нисколько не чуждается подлинно художественного анализа романа. Он подчеркивает «необыкновенное богатство содержания романа», заключенного в предельно простую в отношении фабулы форму, «...некоторым кажется роман Гончарова растянутым. Он, если хотите, действительно растянут... Лень и апатия Обломова — единственная пружина действия во всей его истории. Как же это можно было растянуть на четыре части! Попадись эта тема другому автору, тот бы ее обделал иначе: написал бы страничек пятьдесят, легких, забавных, сочинил бы милый фарс, осмеял бы своего ленивца, восхитился бы Ольгой и Штольцем, да на том бы и покончил. Рассказ никак бы не был скучен, хотя и не имел бы особенного художественного значения».

В предельно простом и не блещущем никакими внешними эффектами сюжете «Обломова» Добролюбов увидел глубокое общественное содержание. «Повидимому, не обширную сферу избрал Гончаров для своих изображений. История о том, как лежит и спит добряк-ленивец Обломов и как ни дружба, ни любовь не могут пробудить и поднять его, — не бог весть какая важная история. Но в ней отразилась русская жизнь, в ней предстает перед нами живой, современный русский тип, отчеканенный с беспощадною строгостью и правдивостью; в ней

201

сказалось новое слово нашего общественного развития, произнесенное ясно и твердо, без отчаяния и без ребяческих надежд, но с полным сознанием истины. Слово это — обломовщина; оно служит ключом к разгадке многих явлений русской жизни, и оно придает роману Гончарова гораздо больше общественного значения, нежели сколько имеют его все наши обличительные повести. В типе Обломова и во всей этой обломовщине мы видим нечто более, нежели просто удачное создание сильного таланта; мы находим в нем произведение русской жизни, знамение времени»90.

На эти слова Добролюбова, подчеркивающие превосходство «Обломова» над «обличительной» литературой 50-х годов, исследователи еще не обратили должного внимания. Между тем они справедливо оттеняют отчужденность Гончарова от мнимо-сатирической литературы, обличавшей «злоупотребления» отдельных представителей власти, но не касавшейся того социального строя, для которого эти пороки были типичными. В рецензии на «обличительные» пьесы К.С. Дьяконова Добролюбов зло иронизировал над теми, кто освещал «грозным факелом сатиры темные деяния волостных писарей, будочников, становых, магистратских секретарей и даже иногда отставных столоначальников палаты...»91. Эти полные сарказма строки могли бы быть обращены Добролюбовым по адресу Пенкина, которому, по его хвастливому уверению, удалось «показать и самоуправство городничего, и развращение нравов в простонародье, дурную организацию действий подчиненных чиновников, и необходимость строгих, но законных мер» (II, 31). Характерно, что Гончаров устами Обломова отвергает эту псевдореальную литературу с позиций «гуманитета», «человечности»: «Вы, — говорит он Пенкину, — одной головой хотите писать! Вы думаете, что для мысли не надо сердца? Нет, она оплодотворяется любовью» (II, 32)92.

Обращаясь к характеристике Обломова, Добролюбов справедливо видит источник его жизненной драмы отчасти во внешнем положении Обломова, отчасти же «в образе его умственного и нравственного развития». Добролюбов показал, что воспитание барского ребенка неизбежно привело к тому, что его внутренние силы «никнут и увядают». «Если мальчик и пытает их иногда, то разве в капризах и в заносчивых требованиях исполнения другими его приказаний. А известно, как удовлетворенные капризы развивают бесхарактерность и как заносчивость несовместна с умением серьезно поддерживать свое достоинство. Привыкая предъявлять бестолковые требования, мальчик скоро теряет меру возможности и удобоисполнимости своих желаний, лишается всякого уменья соображать средства с целями, и потому становится втупик при первом препятствии, для отстранения которого нужно употребить собственное усилие.

202

Когда он вырастает, он делается Обломовым, с большей или меньшей долей его апатичности и бесхарактерности, под более или менее искусной маской, но всегда с одним неизменным качеством — отвращением от серьезной и самобытной деятельности». Причины апатии Обломова Добролюбов видел прежде всего в той паразитической жизни, на которую его уже ребенком обрекли люди и бытовой уклад захолустной барской усадьбы93.

Обломов, — подчеркивал Добролюбов, — «не тупая апатическая натура без стремлений и чувств, а человек, тоже чего-то ищущий в своей жизни, о чем-то думающий. Но гнусная привычка получать удовлетворение своих желаний не от собственных усилий, а от других, развила в нем апатическую неподвижность и повергла его в жалкое состояние нравственного рабства. Рабство это так переплетается с барством Обломова, так они взаимно проникают друг друга и одно другим обусловливаются, что, кажется, нет ни малейшей возможности провести между ними какую-нибудь границу. Это нравственное рабство Обломова составляет едва ли не самую любопытную сторону его личности и всей его истории». Именно отсюда рождается обломовская мечтательность, боящаяся соприкосновений с действительностью. Обломов «постоянно остается рабом чужой воли», даже если она принадлежит людям гораздо менее высокого нравственного и интеллектуального уровня.

Добролюбов увидел в Обломове изображение тех мнимо талантливых натур, которыми «прежде восхищались»: «Прежде' они прикрывались разными мантиями, украшали себя разными прическами, привлекали к себе разными талантами. Но теперь Обломов является пред нами разоблаченный, как он есть, молчаливый, сведенный с красивого пьедестала на мягкий диван, прикрытый вместо мантии только просторным халатом. Вопрос: что он делает? в чем смысл и цель его жизни? — поставлен прямо и ясно, не забит никакими побочными вопросами. Это потому, что теперь уже настало, или настает неотлагательно, время работы общественной». Сподвижник Чернышевского, считавшего, что искусство должно являть собою «приговор над явлениями жизни», Добролюбов именно так подходит к центральному образу гончаровского романа. Он судит в нем дворянскую интеллигенцию, которой «прежде восхищались» и которую теперь — в условиях 60-х годов — нужно подвергнуть решительной переоценке.

Суду подвергаются не только Обломов, но и те герои дворянской литературы, которые доселе объединяются под общим названием «лишних людей». Добролюбов находит «родовые черты обломовского типа» еще в Онегине, а повторение его — «в лучших наших литературных произведениях». Гончаров, указывал Добролюбов, сумел подсмотреть развитие этого типа,

203

его видоизменения: «То, что было тогда (тридцать лет тому назад, во время появления Онегина. — А. Ц.) в зародыше, что выражалось только в неясном полуслове, произнесенном шопотом, то приняло уже теперь определенную и твердую форму, высказалось открыто и громко». Добролюбов установил черты, объединяющие Обломова с Онегиным, Печориным, Бельтовым, Рудиным и другими. Все они «чувствуют скуку и отвращение от всякого дела», склонны к деспотизму в отношении женщин и в то же время пасуют, «встречая женщину, которая выше их по характеру и по развитию».

Добролюбов не ставит знак равенства между Онегиным и Обломовым, учитывая при этом и разницу темперамента, и внешних обстоятельств, в которых они живут, и разницу возраста. Обломов проще, яснее, чем Онегин или Печорин, ему свойственна откровенная апатия: «скверно, но, по крайней мере, тут нет лжи и обморачивания». Но при всех этих несомненных отличиях (к которым, конечно, следует прибавить различие исторических периодов, различное отношение авторов к своим героям и пр.), Добролюбов рассматривает «обломовское» начало как некую питательную базу для всей группы «лишних людей». «Кто же станет спорить, что личная разница между людьми существует... Но дело в том, что над всеми этими лицами тяготеет одна и та же обломовщина, которая кладет на них неизгладимую печать бездельничества, дармоедства и .совершенной ненужности на свете».

Образ Обломова был использован Добролюбовым в его борьбе против дворянской интеллигенции 40-50-х годов. Имея в виду русских либералов, Добролюбов саркастически изображал «обломовцев» людьми, влезшими на дерево и видящими, как внизу толпа гатит трясины и болота, прокладывает мосты. «Обломовцы сначала спокойно смотрят на общее движение, но потом, по своему обыкновению, трусят и начинают кричать... “Ай, ай, — не делайте этого, оставьте, — кричат они, видя, что подсекается дерево, на котором они сидят. — Помилуйте, ведь мы можем убиться, и вместе с нами погибнут те прекрасные идеи, те высокие чувства, те гуманные стремления, то красноречие, тот пафос, любовь ко всему прекрасному и благородному, которые в нас всегда жили... Оставьте, оставьте! Что вы делаете?..” Но путники уже слыхали тысячу раз все эти прекрасные фразы и, не обращая на них внимания, продолжают работу. Обломовцам еще есть средство спасти себя и свою репутацию: слезть с дерева и приняться за работу вместе с другими. Но они, по обыкновению, растерялись и не знают, что им делать... “Как же это так вдруг?” — повторяют они в отчаянии и продолжают посылать бесплодные проклятия глупой толпе, потерявшей к ним уважение»94. «А ведь толпа права!» — восклицает Добролюбов.

204

Он язвительно осмеивает этих представителей господствующего класса Российской империи, которые хотя и претендуют на руководящую роль в стране, но давно уже утратили всякие права на нее. Он окружает своим сочувствием «толпу», то-есть русский народ, который самоотверженно трудится во имя светлого будущего. Гончаровский образ использован Добролюбовым в борьбе против тех людей, которые «только говорят о высших стремлениях, о сознании нравственного долга, о проникновении общими интересами» и у которых на самом деле «самое искреннее, задушевное их стремление есть стремление к покою, к халату... которым прикрывают они свою пустоту и апатию»95. Здесь критическая статья Добролюбова становится памфлетом, решительным и беспощадным.

Резко разойдясь с критиками, усмотревшими в образе Обломова искажение русской действительности, Добролюбов увидел в обломовщине не только великолепное по своей образности воплощение крепостнического байбачества, но и такое явление, которое еще продолжало существовать и, конечно, еще долго будет существовать в жизни высших классов. Здесь он вступает в прямую полемику с романистом, произведение которого разбирает. «Гончаров, умевший понять и показать нам нашу обломовщину, не мог, — однако, не заплатить дани общему заблуждению, до сих пор столь сильному в нашем обществе: он решился похоронить обломовщину и сказать ей похвальное надгробное слово. “Прощай, старая Обломовка, ты отжила свой век”, говорит он устами Штольца, и говорит неправду. Вся Россия, которая прочитала или прочитает Обломова, не согласится с этим. Нет, Обломовка есть наша прямая родина, ее владельцы — наши воспитатели, ее триста Захаров всегда готовы к нашим услугам. В каждом из нас сидит значительная часть Обломова, и еще рано писать нам надгробное слово»96.

Добролюбов характеризует Обломовых нового типа. Они не связаны, быть может, происхождением с захолустными дворянскими усадьбами, они не лежат на Гороховой улице в тихих квартирах с покойными диванами. Но психологически они почти ничем не отличаются от Обломова. Этих людей много:

«Если я вижу теперь помещика, толкующего о правах человечества и о необходимости развития личности, — я уже с первых слов его знаю, что это Обломов.

Если встречаю чиновника, жалующегося на запутанность и обременительность делопроизводства, он — Обломов.

Если слышу от офицера жалобы на утомительность парадов и смелые рассуждения о бесполезности тихого шага и т. п. — я не сомневаюсь, что он Обломов.

205

Когда я читаю в журналах либеральные выходки против злоупотреблений и радость о том, что наконец сделано то, чего мы давно надеялись и желали, — думаю, что это все пишут из Обломовки.

Когда я нахожусь в кружке образованных людей, горячо сочувствующих нуждам человечества и в течение многих лет с неуменьшающимся жаром рассказывающих все те же самые (а иногда и новые) анекдоты о взяточниках, о притеснениях, о беззакониях всякого рода, — я невольно чувствую, что я перенесен в старую Обломовку...»97.

Потому-то Добролюбов так непримиримо борется с обломовщиной — он превосходно понимает ее живучесть. Это дерево пустило слишком глубокие корни в почву русской жизни. Рубят только ветви, но дерево продолжает жить. И Добролюбов прав. Пусть крепостничество доживало в России последние годы своего существования, но оставалось помещичье землевладение, «темное царство» купечества, оставалась психология лени, апатии, нравственного индифферентизма. «Обломовщина еще жива», — убежден Добролюбов, и он призывает читателей не успокаиваться теми иллюзиями, которые, может быть, у некоторых из них существуют.

Тонкая характеристика отличительных особенностей художественного метода Гончарова соединяется в статье «Что такое обломовщина?» с исключительно острой постановкой актуальнейших проблем русской общественной жизни, с их решением в духе революционно-демократической идеологии 60-х годов. Добролюбов берет роман Гончарова на вооружение передовой русской общественности. Он отказывается признать Штольца идеалом общественного деятеля, он окружает сочувствием Ольгу. Проникнутая духом революционной нетерпимости к политическим врагам, статья «Что такое обломовщина?», вне всякого сомнения, является самой замечательной критической статьей, какая когда-либо появлялась о Гончарове.

Трусливые либералы и оголтелые реакционеры обвиняли Добролюбова в том, что он «односторонен и прямолинеен», что он до крайности суживает смысл романа или, наоборот, что он до предела расширяет рамки «обломовщины». Они на все лады кричали о том, что критик «Современника» «смешал с грязью всю русскую жизнь, всю русскую историю, всю нашу деятельность»98. Правда, и эти враги не в силах были отрицать критического дарования Добролюбова. Даже такой клеветник на революционную русскую критику, как Аким Волынский, вынужден был указать, что первые восемь печатных страниц статьи «Что такое обломовщина?» «проникнуты ясным критическим отношением к огромному дарованию Гончарова», что

206

в статье имеется «несколько блестяще выраженных» мыслей о типических свойствах его художественного творчества. Однако вслед за этим Волынский выражал свое крайнее неудовольствие по поводу «публицистических соображений» Добролюбова об обломовщине, якобы не только не объясняющих, но даже «заслоняющих истинный смысл произведения. Гончаров остается не освещенным — и все параллели между Обломовым и другими героями, действующими в русской поэзии, параллели, сделанные притом отрывочно и бездоказательно, не вносят ничего свежего и нового в общую характеристику романа»99. Конечно, ни одно из этих утверждений Волынского и его единомышленников не отвечало действительности: статья Добролюбова была оригинальна, глубоко проницательна, и та характеристика, которую он дал «Обломову», давно уже сделалась классической.

Как отнесся к оценке Добролюбова сам Гончаров? Мы располагаем двумя его письмами, написанными в один и тот же день к двум знакомым романиста — И.И. Льховскому и П.В. Анненкову. В первом из этих писем Гончаров сообщал своему другу: «“Обломов”, по выходе всех частей произвел такое действие, какого ни Вы, ни я не ожидали. Увлечение Ваше повторилось, но гораздо сильнее, в публике. Даже люди, мало расположенные ко мне, и то разделили впечатление. Оно огромно и единодушно. Добролюбов написал в “Современнике” отличную статью, где очень полно и широко разобрал обломовщину... Словом, я теперь именинник»100. Во втором своем письме — к П.В. Анненкову — Гончаров спрашивал: «Получаете ли Вы журналы? Взгляните, пожалуйста, статью Добролюбова об Обломове; мне кажется об обломовщине — т. е. о том, что она такое — уже сказать после этого ничего нельзя. Он это, должно быть, предвидел и поспешил напечатать прежде всех. Двумя замечаниями своими он меня поразил: это проницанием того, что делается в представлении художника. Да как он — не художник — знает это? Этими искрами, местами рассеянными там и сям, он живо наполнил то, что целым пожаром горело в Белинском... После этой статьи критику остается — чтоб не повториться — или задаться порицанием, или, оставя собственно обломовщину в стороне, говорить о женщинах. Такого сочувствия и эстетического анализа я от него не ожидал, воображая его гораздо суше. Впрочем, может быть, я пристрастен к нему потому, что статья вся очень в мою пользу. А несмотря на это, все-таки я бы желал вашей статьи, в “Атенее” или где-нибудь, потому что Вы, или у Вас есть своя тонкая манера подходить к предмету и притом Ваши статьи не имеют форменного журнального характера. Впрочем, судя по Вашей лени, а может быть и по другим причинам, это так и остается

207

желанием, но желанием, спешу прибавить, бескорыстным, потому что на большое одобрение с Вашей стороны я бы не рассчитывал, ибо Вы были самым холодным из тех слушателей, которым я читал роман. А если желаю Вашего разбора, так только потому, что вы скажете всегда нечто, что ускользает от другого, и, кроме того, я жадно слушаю все отзывы, какие бы они ни были, в пользу и не в пользу, потому что сам не имею еще ясного понятия о своем сочинении»101.

Оба эти письма с неоспоримостью свидетельствуют о том, что Гончаров был глубоко удовлетворен статьей Добролюбова. Конечно, дело было отнюдь не в том только, что добролюбовская статья говорила «очень в пользу» автора романа, но в иной, гораздо более существенной и принципиальной солидарности романиста с критиком. Гончарова объединяло с Добролюбовым отрицательное отношение к «обломовщине». Оба они видели в последней продукт барской, помещичьей жизни дореформенной поры. Оба считали байбачество обломовцев явлением вредным, тормозящим развитие русского общества. Конечно, не все в статье Добролюбова было приемлемо для Гончарова. Он, в частности, не мог согласиться с саркастическим отношением Добролюбова к апологии Ильи Ильича Штольцем и Ольгой. Известно, что приведя в своей статье эти полные любви к Обломову слова его друзей, Добролюбов следующим образом комментировал их: «Распространяться об этом пассаже мы не станем; но каждый из читателей заметит, что в нем заключена большая неправда. Одно в Обломове хорошо, действительно: то, что он не усиливался надувать других, а уж так и являлся в натуре — лежебоком. Но, помилуйте, в чем же на него можно положиться? Разве в том, где ничего делать не нужно? Тут он, действительно, отличится так, как никто. Но ничего-то не делать и без него можно. Он не поклонится идолу зла! Да ведь почему это? Потому, что ему лень встать с дивана. А стащите его, поставьте на колени перед этим идолом: он не в силах будет встать»102.

Конечно, Гончаров не мог согласиться с таким отрицанием возможности в Обломове каких-либо добрых порывов. Его Обломов наносит пощечину Тарантьеву, оскорбившему Ольгу, и выгоняет его из своего дома. Гончаров относится к герою романа гораздо мягче, чем критик, он с симпатией оттеняет ряд его привлекательных качеств и с глубоким волнением рассказывает о драме его любовных отношений с Ольгой. Представитель революционной демократии оценивал Обломова беспощаднее: он, в сущности, судил в Илье Ильиче тлетворное начало «обломовщины». Личная драма этого человека особенно не занимала Добролюбова, и это отразилось даже в самом заглавии его критической статьи.

208

Враждебная Добролюбову критика пробовала использовать эту разницу отношений к Обломову для того, чтобы поселить в Гончарове недовольство Добролюбовым; это ей сделать не удалось103. Гончаров был в общем вполне согласен с тем, что сказал о его романе критик «Современника»: «Я не остановлюсь долго над “Обломовым”. В свое время его разобрали, и значение его было оценено и критикой, особенно в лице Добролюбова, и публикой весьма сочувственно. Воплощение сна, неподвижной мертвой жизни — переползание изо дня в день — в одном виде и в его обстановке — было всеми найдено верным — и я счастлив» (VIII, 220). Эти строки были написаны Гончаровым двадцатью годами спустя, в конце 70-х годов, в статье «Лучше поздно, чем никогда». Мы видим, что Добролюбов стоит здесь на самом видном месте: это единственный критик «Обломова», которого Гончаров назвал по имени. Он сделал это потому, что высоко ценил критический талант Добролюбова. В своей незаконченной статье об Островском (писавшейся несколько раньше, в 1874 г.) Гончаров между прочим писал: «...В этой бездне “темного царства”, как называл его Добролюбов, отразились все человеческие стороны, начиная с ужасающих своим мраком преступности, безобразия, уродства до тонких и нежных мотивов души и сердца...» (СП, 96). Эта характеристика явным образом перекликается с соответствующим местом статьи «Темное царство». Гончаров, как мы видим, прямо ссылается на этот центральный образ, отражающий в себе концепцию статьи Добролюбова.

Нет нужды доказывать, как велика была роль Добролюбова в росте популярности Гончарова: «Обломова» поняли сразу прежде всего благодаря превосходной интерпретации этого романа в «Современнике».

9

В своей статье о Гончарове в 125-ю годовщину его рождения «Правда» отмечала, что «Обломов» произвел огромное впечатление на читателей 60-х годов. «Он появился в эпоху общественного возбуждения, за несколько лет до крестьянской реформы, и был воспринят как призыв к борьбе против косности и застоя»104.

Отчетливые антикрепостнические тенденции гончаровского романа должны были обеспечить ему шумный успех у русских читателей. То было время решительного суда над феодально-крепостнической Россией, и передовые русские писатели осуществляли приговор над нею в лучших своих произведениях. «Губернские очерки» Щедрина, «Размышления у парадного подъезда» Некрасова, «Доходное место» и «Гроза» Островского,

209

«Тысяча душ» Писемского, «Дворянское гнездо» и «Накануне» Тургенева —сходились между собою в отрицании старой России. Гончаровский роман находился в этом строю передовой русской литературы 50-60-х годов. Его своеобразие заключалось в том, что при слабой заостренности критики политического строя крепостничества Гончаров с исключительной глубиной раскрыл пороки крепостнического уклада жизни с характерными для нее явлениями застоя и распада.

Громадному успеху «Обломова», как и всех указанных выше произведений передовой литературы 60-х годов, в сильнейшей мере способствовало появление нового типа читателей. «Это было удивительное время, когда всякий захотел думать, читать и учиться и когда каждый, у кого было что-нибудь за душой, хотел высказать это громко... Не о сегодняшнем дне шла тут речь, обдумывались и решались судьбы будущих поколений, будущие судьбы всей России...». Так характеризовал передовое русское общество конца 50-х годов Н.В. Шелгунов. Он отмечал, что в эту пору писатель «стал наставником и учителем общественного строительства» и что «точно чудом каким-то создался внезапно совсем новый, небывалый читатель с общественными чувствами, общественными мыслями и интересами, желавший думать об общественных делах»105.

Появившись в пору бурного общественного подъема, «Обломов» был по заслугам оценен читателями. «Десять лет ждала наша публика романа Гончарова. Задолго до его появления в печати о нем говорили как о произведении необыкновенном. К чтению его приступали с самыми обширными ожиданиями. Между тем, первая часть романа, написанная еще в 1849 г. и чуждая текущих интересов настоящей минуты, многим показалась скучною. В это же время появилось “Дворянское гнездо”, и все были увлечены поэтическим, в высшей степени симпатичным талантом его автора106. “Обломов” остался для многих в стороне; многие даже чувствовали утомление от необычайно тонкого и глубокого психического анализа, проникающего весь роман г. Гончарова. Та публика, которая любит внешнюю занимательность действия, нашла утомительной первую часть романа потому, что до самого конца ее герой все продолжает лежать на том же диване, на котором застает его начало первой главы. Те читатели, которым нравится обличительное направление, недовольны были тем, что в романе оставалась совершенно нетронутою наша официально-общественная жизнь... Кажется не мало было задатков на то, чтобы и весь роман не имел успеха, по крайней мере в нашей публике, которая так привыкла считать всю поэтическую литературу забавой и судить художественные произведения по первому впечатлению. Но на этот раз художественная правда скоро взяла свое. Последующие

210

части романа сгладили первое неприятное впечатление у всех, у кого оно было, и талант Гончарова покорил своему неотразимому влиянию даже людей, всего менее ему сочувствовавших»107.

Так характеризовал Добролюбов отношение к «Обломову» со стороны русских читателей 60-х годов. Роман Гончарова завоевал себе успех с трудом и добился этого не сразу. «Трудно, — писала “Библиотека для чтения”, — пересчитать все шансы, собранные против этого художественного создания; оно печаталось по-месячно, стало быть перерывалось три или четыре раза. Первая часть, всегда такая важная, особенно важная, при печатании романа в раздробленном виде, была слабее всех остальных частей. В этой первой части автор согрешил тем, чего, повидимому, никогда не прощает читатель,- бедностью действия; все прочли первую часть, заметили ее слабую сторону, а между тем продолжение романа, так богатое жизнью и так мастерски построенное, еще лежало в типографии. Люди, знавшие весь роман, восхищенные им до глубины души, в течение долгих дней трепетали за г. Гончарова; что же должен был перечувствовать сам автор, пока решалась судьба книги, которую он более десяти лет носил в своем сердце. Но опасения были напрасны. Жажда света и поэзии взяла свое в молодом читающем мире»108.

«Обломов» начал печататься одновременно с «Дворянским гнездом», появившимся целиком в первой книжке «Современника» за 1859 год. Успех тургеневского романа был громадным. Читатели постоянно сравнивали оба эти романа; публика разделилась как бы на два враждебных стана. «Попробуйте в довольно многочисленном обществе, где найдется пять-шесть читающих, сказать, что “Дворянское гнездо” хорошо; непременно найдется кто-нибудь из этих читателей, который скажет: “Нет, как можно! «Обломов» лучше; попробуйте похвалить “Обломова” — вы непременно услышите: “Нет, то ли дело «Дворянское гнездо»!»109.

В этих романах Гончарова и Тургенева ставилась, в сущности, одна и та же тема: «Обломов» и «Дворянское гнездо» представляли собою отходную русскому дворянству крепостнической поры. У Тургенева эта отходная была овеяна большей элегичностью: в эпилоге «Дворянского гнезда» Тургенев говорил о том, что Лаврецкий «насколько мог, обеспечил и упрочил быт своих крестьян». Гончаров судил своего героя строже: для него ясна была полная обреченность дворянской «обломовщины». Кропоткин писал: «Впечатление, которое этот роман при своем появлении (1859 год), произвел в России, не поддается описанию. Это было более крупное литературное событие, чем появление новой повести Тургенева»110.

211

Произведший «всеобщую сенсацию», «Обломов» появился как нельзя во-время. Вопрос о крепостничестве, его судьбах волновал все русское общество111 и большей его частью решался в 1859 г. в отрицательном смысле. Однако гончаровский роман содержал в себе не только суд над крепостничеством. Как сбросить с себя гибельную инерцию, как заняться делом, нужным теперь родине больше, чем когда либо? Эти вопросы глубоко волновали передовых русских читателей 60-х годов, для которых оценка Обломова, Штольца и Ольги сразу приобрела исключительно большое жизненное значение. ,

«Без всякого преувеличения можно сказать, что в настоящую минуту во всей России нет ни одного малейшего, безуездного заштатнейшего города, где бы не читали “Обломова”, не хвалили “Обломова”112, не спорили об “Обломове”», — свидетельствовал критик «Библиотеки для чтения»113. Как подчеркивали «С.-Петербургские ведомости», «Обломов» «возбудил, при появлении своем, бесконечные толки, которые не совсем замолкли еще и теперь, когда уже прошло много месяцев со времени его напечатания, несмотря на множество разнообразных и весьма серьезных интересов, волнующих нашу эпоху. Этот роман принадлежит к числу произведений, о которых долго не перестают говорить и о которых слышатся самые противоположные суждения»114. В действительности «весьма серьезные интересы, волнующие нашу эпоху», не только не мешали успеху «Обломова», но делали его еще более значительным.

Свидетельства самых различных литературных и общественных групп сходятся на том, что роман Гончарова был в 60-х годах общественным зеркалом доживавшей свой век крепостнической России. Каждый из читателей оглядывался на себя, сравнивая себя с Обломовым; образом гончаровского героя можно было «попрекнуть» немало представителей дворянского общества. Кропоткин удостоверяет, что «каждый читатель, находя нечто родственное в типе “Обломова”, чувствовал себя в большей или меньшей степени пораженным той же болезнью»115. Критик «Отечественных записок» через год слишком после того, как «Обломов» закончен был печатанием, указывал, что «многие нашли его (образ Обломова. — А. Ц.) в себе, по крайней мере в прошедшем своем...»116. Герои романа — и в первую очередь, конечно, сам Илья Ильич — рассматривались как живые люди, с которыми читатели сравнивали самих себя. Гончаров вспоминал позднее: «Почти все мои знакомые на каждом шагу, смеясь, говорили мне, по выходе книги в свет, что они узнают в этом герое себя и своих знакомых» (VIII, 225)117.

Все, кто говорил или писал об Обломове, чувствовали глубокую типичность этого образа. «Обломов... представляет нам

212

целый тип, Обломова вы встретите на каждом шагу, в той или иной одежде, под тем или другим именем — и не нужно быть Помпеем, чтобы набрать их целые легионы»118. «...роман г. Гончарова “Обломов” уже все прочли; “обломовщина” уже сделалась чем-то живым, и мы, глядя на многих, говорим: “Обломов. Обломов!” Против этого факта никто уже не станет спорить, а когда какой-нибудь писатель до того метко попадает в натуру человеческую, что созданный им тип получает место гражданства в обществе, это лучше всего доказывает всю истинность создания. От правды не отвертишься!»119. И вот почему «вся грамотная Россия прочла “Обломова”»120, и вот почему самое слово «обломовщина» сделалось нарицательным, характеризуя современную Гончарову жизнь в ее «широких гранях»121. «Обломов и обломовщина — эти слова недаром облетели всю Россию и сделались словами, навсегда укоренившимися в нашей речи. Они разъяснили нам целый круг явлений современного нам общества, они поставили перед нами целый мир идей, образов и подробностей, еще недавно нами не вполне сознанных, являвшихся нам как будто в тумане»122.

Роман Гончарова волновал не только своими общественными тенденциями, но и чистотой своего стиля. «Библиотека для чтения»в статье об Обломове говорила о «старичках», зачитывавшихся рассказом о любви Ольги и Обломова, о «восприимчивых юношах», при чтении чувствовавших горячие слезы на своих глазах. Кропоткин свидетельствовал: «Образ Ольги вызывал чувство почти благоговейного поклонения ей в тысячах молодых читателей; ее любимая песнь “Casta diva” сделалась любимой песнью молодежи»123. Критик «С.-Петербургских ведомостей» писал: «Заключительная сцена романа, где Штольц встречается с Захаром, просящим милостыню, проливает яркий свет на идею автора и дает всему роману трагический оттенок. Эта сцена производит на читателя страшное, потрясающее действие. Мы выписали бы ее здесь целиком, если бы не были уверены, что она знакома всем нашим читателям...»124.

Конечно, «форма» здесь, как и всегда, была неотрывна от «содержания». Об этой глубокой содержательности формы «Обломова» лучше других говорил Добролюбов, рассказавший и о собственных читательских переживаниях: «И по прочтении всего романа вы чувствуете, что в сфере вашей мысли прибавилось что-то новое, что к вам в душу глубоко запали новые образы, новые типы. Они вас долго преследуют, вам хочется думать над ними, хочется выяснить их значение и отношение к вашей собственной жизни, характеру, наклонностям. Куда денется ваша вялость и утомление; бодрость мысли и свежесть чувства пробуждаются в вас. Вы готовы снова перечитать многие страницы, думать над ними, спорить о них. Так,

213

по крайней мере, на нас действовал Обломов: “Сон Обломова” и некоторые отдельные сцены мы прочли по нескольку раз; весь роман почти сплошь прочитали мы два раза, и во второй раз он нам понравился едва ли не более, чем в первый»125.

10

Обобщающая, типизирующая сила гончаровского романа вполне доказана была его последующей судьбой. Ряд фигур, подобных Обломову, создала классическая русская литература; однако ни одна из них не могла сравниться с гончаровской по своей глубине126. К литературным потомкам Обломова принадлежит, например, Лыняев («Волки и овцы» Островского), этот мечтатель и лежебока, для которого «горизонтальное положение» «больно заманчиво». К нему приближается и Павел Головлев («Господа Головлевы» Щедрина), и герои чеховских произведений, например «Крыжовника», где обломовская идиллия доведена до своего предела и полностью разоблачена в своем мещанском свинстве127. Эти образы в большинстве своем второстепенны по отношению к Обломову. Именно он сделался символом крепостнического квиетизма, барского лежебочества, паразитической инертности. И не только крепостнического: мы найдем в русской пореформенной жизни немало таких явлений, которые более или менее родственны «обломовщине» феодально-крепостнической эпохи.

Пережитки «обломовщины» особенно ощутимы были в жизни тех «дворянских гнезд», которые были ликвидированы только в октябре 1917 г., в результате победы Великой Октябрьской социалистической революции. «Обломовщина» продолжала и после реформы жить в тех сферах русского общества, где энергия проявлялась вспышками, где не было умения и желания к систематическому упорному и последовательному применению сил, где брала верх спасительная вера в «авось», «образуется», «ничего» и прочие сакраментальные слова дворянско-мещанского индифферентизма. Несомненно, болело обломовщиной (так от нее никогда и не излечившись) и дореволюционное русское чиновничество и, в первую очередь, высшая бюрократия России, о которой так картинно говорил в своих воспоминаниях о Гончарове либеральный судебный деятель А.Ф. Кони: «...Обломов уже не лежит на диване и не пререкается с Захаром. Он восседает в законодательных или бюрократических креслах и своей апатией, боязнью всякого почина и ленивым непротивлением злу сводит на-нет вопиющие запросы жизни и потребности страны, — или же уселся на бесплодно и бесцельно накопленном богатстве, не чувствуя никакого побуждения притти на помощь развитию производственных

214

сил родины, постепенно отдаваемой в эксплоатацию иностранцам»128.

Обломов — бессмертный образ, символизирующий самые существенные стороны русского феодально-крепостнического уклада. Образ этот имеет громадную познавательную ценность, справедливо подчеркнутую автором одной статьи о Гончарове: «Когда в лекциях по русской истории... мы читали о развращающем влиянии, какое имело крепостное право на уклад... русской жизни и, между прочим, на самих помещиков, гончаровские картины вставали в нашем воображении как яркая иллюстрация к научным положениям»129.

Однако как всякий большой образ, созданный великим художником слова, Обломов далеко вышел за границы крепостнического уклада. «Если бы Гончаров написал лишь одного “Обломова”, то и этого было бы достаточно, чтобы признать за ним непререкаемое право на одно из самых выдающихся мест в первом ряду русских писателей. Его Обломов так же бессмертен, как Чичиков, и так же, как он, меняет обличье и обстановку, оставаясь одним и тем же в существе»130. А.Ф. Кони, конечно, ошибся в своем суждении о «бессмертии» обломовского типа. Великая Октябрьская социалистическая революция нанесла «обломовщине» сокрушительный удар, выкорчевав ее социально-экономические корни в нашей стране. Отдельные пережитки «обломовщины» сохранились и после Октября, однако в основном образ этот принадлежит дооктябрьской России. На протяжении 60 лет, отделяющих Октябрь от того времени, когда «Обломов» появился в свет, он оставался одним из самых ярких и художественно-значительных типов старой русской жизни. См. об этом также в последней главе этой книги.

215



1 И.А. Крылов. Соч., изд. «Просвещение», т. 1, с. 501.

2 Об отрывках из комедии «Ленивый» в их связях с «Обломовым» писал в свое время В.В. Данилов («Филологический вестник», т. XVII, Варшава, 1912).

3 Повесть В.И. Даля «Павел Алексеевич Игривый» напечатана в «Отечественных записках», 1847, т. 50. Белинский оценил ее чрезвычайно сочувственно в статье «Взгляд на русскую литературу 1847 года» (Соч., т. XI. Пг., 1917, с.139).

4 Герой поэмы, Владимир, оставив свои благородные юношеские мечтания, приезжает в деревню и постепенно превращается в байбака — перестает читать, толстеет, передает свое хозяйство всецело в руки приказчика и т. п. Припомнивший в своей статье об Обломове этот образ А.П. Милюков (см. книгу его статей: «Отголоски на литературные и общественные явления». СПб., 1875, с. 69) не ставит вопроса о влиянии. Между тем, оно вполне возможно: «Две судьбы» напечатаны в 1845 г. и, конечно, были известны Гончарову еще в рукописи. Белинский высоко оценил «Две судьбы», указав, что это поэма, «богатая поэзиею, прекрасная по мысли, многосторонняя по мотивам и краскам» (В.Г. Белинский. Соч., т. IX. СПб., 1910, с. 202).

5 И. Анненский. Гончаров и его «Обломов». «Русская школа», 1892, № 4, с. 89.

462

6 Письмо от 18 мая 1868 г. из Берлина (Рукоп. отдел. Ин-та рус. лит-ры АН СССР).

7 Из неопубликованного письма А.А. Толстой от 14 апреля 1874 г. (Рукоп. отдел. Публичной б-ки им. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде).

8 А.Ф. Кони. На жизненном пути, т. II, СПб., 1912, с. 397.

9 Н.И. Коробка. Опыт обзора истории русской литературы для школ и самообразования, ч. III. СПб., 1907, с. 187.

10 В.Г. Белинский. Полн. собр. соч., т. III, СПб., 1901, с. 549.

11 Впрочем, позднее Гончаров называл несколько более раннюю пору начала работы над «Обломовым». На рукописи «Обломова» в начале второй части мы читаем: «Часть II и следующие за нею написаны, так сказать, залпом, почти в один присест, летом 1857 года, на водах в Мариенбаде, за исключением последних 2-х или 3-х глав, дописанных зимой в Петербурге. Первая часть написана была в 1846 году, после того, как я сдал в редакцию “Современника” первый свой роман (Обыкновенную историю). После слишком 10-летнего перерыва я в 1857 году дописал уже обдуманный и выношенный в голове роман “Обломов”, И. Гончаров, октябрь 1888».

12 Вскоре после своего возвращения из плавания Гончарову суждено было испытать любовное увлечение, сыгравшее значительную роль в его работе над «Обломовым». Предметом этого увлечения явилась дочь провинциального помещика Елизавета Васильевна Толстая, близкая знакомая Майковых. В течение 1855-1856 гг. Гончаров часто писал ей и не менее часто встречался с нею. Тридцать два письма к Е.В. Толстой были напечатаны П.Н. Сакулиным еще в 1913 г. (см. «Голос минувшего», 1913, № 11 и 12). Увлечение Гончарова этой «милой, умной, доброй, обворожительной женщиной» не привело ни к чему положительному: скепсис и ирония постоянно боролись в нем со страстью; кроме того, Гончаров ценил свою свободу холостяка и не склонен был с нею расстаться ради брака. «Приятно обременить себя узами семьи, но нестерпимо потом нести узы рабства, зависимости, унижений и нужды. Счастье не так велико, чтоб потом отплачивать за него до смерти» (из неопубликованного письма Гончарова к С.А. Никитенко от 3 июля 1865 г. Рукоп. отдел. Ин-та рус. литры АН СССР).

Тем не менее увлечение Е.В. Толстой не прошло даром: этот роман Гончарова сильно помог ему в создании любовного сюжета «Обломова». Ко времени его встречи с Толстой была почти завершена первая часть «Обломова», в которой Ольга еще не участвовала. Как показал П.Н. Сакулин («Новая глава из биографии И.А. Гончарова». «Голос минувшего», 1913, № 11, с. 64-65), интимные письма к любимой женщине как бы становились для Гончарова этюдами, изображающими персонажей романа.

13 «Голос минувшего», 1913, № 12, с. 245.

14 Л.С. Утевский. Жизнь Гончарова. М., 1931, с. 106.

15 Там же, с. 108.

16 «Невский альманах», вып. 2, 1914, с. 25.

17 Письмо к С.А. Никитенко. Опубликовано в книге: Л.С. Утевский. Ук. соч., с. 112.

18 Там же, с. 114.

19 Там же, с. 119. — Материал, который Гончаров выбрасывал из первой половины первой части «Обломова», отчетливо виден при изучении рукописи. Особенно много его в бесконечных описаниях Обломова, его внешности и одежды, убранства его квартиры и прочих компонентах повествования в духе «натуральной школы»1840-х годов. Среди них встречаются и колоритные бытовые зарисовки — таков, например, анекдот о «психоядрии», опубликованный мною еще в 1927 г. в издании «Обломова» в харьковском издательстве «Пролетарий». Гончаров исключил этот анекдот — и другие ему подобные — вероятнее всего из-за того, что этим затягивался темп рассказа.

463

Наряду с этим в рукописи «Обломова» было еще много конспективного изложения. Описание отъезда Андрея из родного дома (ч. 2, гл. 1) кончалось словами: «Ах вы собаки, право собаки, точно чужие... говорили соседи, расходясь». Замечательные по своей выразительности строки конца этой главы (II, 212) приписаны Гончаровым позднее, может быть только в корректуре. Точно так же пятая глава второй части в рукописи кончалась сухой репликой героя: «Нет, я чувствую не музыку, а... любовь, сказал Обломов. Она вдруг оставила его руку. Он опомнился, схватил шляпу и уехал домой» (ч. 2, л. 12, с. 1). Характерно, что в рукописи «Обломова» не было еще программного монолога Штольца («Прощай, старая Обломовка!..»), равно как и ряда других важных эпизодов романа. Это указывает на исключительную важность для Гончарова процесса отделки текста, во время которой его роман обогащался деталями и даже целыми эпизодами.

* Молчание господина Гончарова представляет собою общественное бедствие.

20 Письмо от 11 ноября 1856 г. «Сборник российской публичной библиотеки», Пг., 1924, с. 154.

21 Письмо от 2 сентября 1857 г. «В.П. Боткин и И.С. Тургенев. Неизданная переписка». Л., 1930, с. 134.

22 Цит. по книге: Л.С. Утевский. Ук. соч., с. 115.

23 «Тургенев и круг “Современника”», М.-Л., 1930, с. 303, 317.

24 Письмо от 17 октября 1857 г. «Новое время», 1901, № 9140.

25 «Тургенев и круг “Современника”», с. 429.

26 Письма Боткина Тургеневу от 6 и 13 сентября 1858 г. См. «В.П. Боткин и И.С. Тургенев. Неизданная переписка». Л., 1930, с. 160-162. — Предложенная редактором этого издания датировка приведенных выше писем Боткина1859 годом явно ошибочна: в это время роман Гончарова был уже напечатан.

27 Цит. по книге: Л.С. Утевский. Ук. соч., с. 118.

28 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. XVI, ч. 2, с. 29.

29 Там же.

30 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. XVI, ч. 2, с. 29.

31 Герцен. Полное собрание сочинений и писем, т. XVII. П., 1922, с. 195. — «Камень от могилы», свезенный в Петропавловскую крепость — конечно, Николай I, погребенный в Петропавловском соборе.

32 А.И. Герцен. Полн. собр. соч. и писем., т. IX, с. 267.

33 Д.Н. Овсянико-Куликовский. Соч., т. VII, Пг., 1919, с. 195.

34 Рукоп. отдел. Ин-та рус. лит-ры АН СССР.

35 Н.К. Пиксанов. «Обломов» И.А. Гончарова. «Ученые записки» Московского ун-та, вып. 127, М., 1948, с. 130.

36 В.И. Ленин. Соч., т. 3, с. 158.

37 Там же, с. 269.

38 Там же, т. 6, с. 130.

39 Эта проблема вообще широко ставилась передовой литературой. И.И. Панаев в январе 1858 г. в фельетонах «Петербургская жизнь» (№ 1) изобличал уродливое воспитание барчонка, которому с колыбели внушается, что «труд — не барское дело». Ср. в «Современнике» повесть Карповича «Воспоминания Охотовского» (1858, № 3), трактующую ту же тему крепостнического воспитания (В. Евгеньев-Максимов. «Современник» при Чернышевском и Добролюбове. Л., 1936, с. 289 и 258).

40 Из высказываний Сисмонди; цит. по труду В.И. Ленина «К характеристике экономического романтизма» (Соч., т. 2, с. 189).

41 Н. Щедрин. Полное собр. соч., т. II. М.. 1933, с. 283, 285, 287, 290.

42 Д.Н. Овсянико-Куликовский. Соч., изд. 6, т. 7, с. 199, 213.

43 М. Горький. История русской литературы. М., 1939, с. 120.

464

44 В.И. Ленин. Соч., т. 20, с. 275.

45 «СПб. ведомости», 1859, № 284.

46 Н. Ладожский. Некролог Гончарову. «Художник», 1891, с. 1, № 2.

47 «Библиотека для чтения», 1859, № 12, с. 17.

48 Это место цитируется по рукописи «Обломова», хранящейся в Рукоп. отдел. Публичной б-ки им. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде.

49 Н.А. Добролюбов. Полное собр. соч., т. II, Л., 1935, с. 33.

50 И. Анненский. Ук. соч., с. 92.

51 А.П. Милюков. Русская апатия и немецкая действительность. В книге его статей «Отголоски на литературные и общественные явления», СПб., 1875, с. 23.

52 А.П. Чехов. Полное собр. соч. и писем, т. XIX. М., 1949, с. 354.

53 В.И. Ленин. Соч., т. 29, с. 178.

54 Там же, т. 3, с. 182.

55 Там же, т. 15, с. 57, 219.

56 Там же, изд. 3, т. XXIV, с. 370.

57 Там же, т. 3, с. 158.

58 Там же, с. 272.

59 Там же, с. 168.

60 А. Кузин. Ценный вклад. «Колосья», 1882, № 2, с. 289.

61 Л.С. Утевский. Ук. соч., с. 110.

62 Из неопубликованного письма С.А. Никитенко от 16 августа1865 г. (Рукоп. отдел. Ин-та рус. лит-ры АН СССР).

63 Этого не понимал, например, Н.К. Михайловский, который в своей ранней рецензии с рационалистической сухостью критиковал один из лучших женских образов Гончарова. «Ольга, — писал он, — полюбила бы, может быть, Обломова, если бы ей удалось его переработать. Но Обломов не мог перестать быть Обломовым, а потому Ольга не только не любила, но и не могла никогда его любить. Оттого личность Ольги как-то неопределенна, непонятна. Мы не понимаем этой лихорадочной деятельности, порожденной самолюбием и подавляющей все остальные чувства в женщине» («Рассвет», 1860, т. VI, Библиография, с. 6).

64 Д.И. Писарев, Соч., т. I, СПб., 1909, с. 189.

65 Н.А. Добролюбов. Полное собр. соч., т. II, с. 34.

66-67 Там же, с. 35.

68 А.В. Никитенко. Записки и дневник, т. I. СПб., 1905, с. 526.

69 Н.А. Добролюбов. Полное собр. соч., т. II, с. 33.

70 А.Ф. Кони. Петербург. Воспоминания старожила. В сб. его статей: «На жизненном пути», т. V, Л., 1929, с. 211.

71 См. приведенные выше письма Е. Колбасина, к которым можно было бы прибавить и свидетельства Писемского, а также Дружинина, писавшего об этом в своем дневнике.

72 Она возникла в романе в процессе роста его материала и вначале Гончаровым не предполагалась. Ю.Д. Ефремовой он писал в июле 1857 г.: «Будет ли три части или конец я сокращу — еще не знаю сам (Л.С. Утевский. Ук. соч., с. 26).

Однако по мере работы над романом «Обломов» разросся в своем объеме. «Неожиданно выходит вместо 3-х частей четыре части, несмотря на убористый шрифт «Отечественных записок», — сообщал в январе 1859 г. Гончаров В.П. Боткину («Голос минувшего», 1923, № 2, с. 171).

73 Н.А. Добролюбов. Полное собр. соч., т. II, Л., 1935, с. 8.

74 Д.И. Писарев. Соч., т. I. СПб., 1909, с. 179-182.

465

75 Из письма Ю.Д. Ефремовой 11 сентября 1857 г. «Невский альманах», вып. II. Пг., 1917, с. 32.

76 Н.А. Добролюбов. Полное собр. соч., т. II, Л., 1935, с. 7.

77 Н.К. Пиксанов. Ук. соч., с. 146.

78 По поводу романа «Обломов». Письмо в редакцию. «Отечественные записки», 1859, № 5, с. 67.

79 Последними своими суждениями Соколовский предвосхищал точку зрения на Обломова А.В. Дружинина. Ср. его дальнейшие рассуждения о «сердечности» и «гуманности развития», «которыми проникнута насквозь вся мягкая, добрая фигура Обломова и которые невольно тянут к нему, заставляют любить его... Правда, деятельность Обломова в высшей степени пассивна, индиферентна, но она не положительно вредна...» Почти в тех же выражениях будет говорить об этом и Дружинин.

80 А. Пятковский. Обломов. «Журнал министерства народного просвещения», 1859, № 8, с. 96.

81 Обозрение наличных литературных деятелей. «Москвитянин», 1855, № 15 и 16, кн. 1 и 2, с. 191.

82 Точку зрения молодых славянофилов (почвенников») отразил Аполлон Григорьев, считавший, что талант Гончарова «неизмеримо выше воззрений» его. Признавая «Сон Обломова», «проникнутый истинным, спокойным творчеством», Григорьев с реакционных позиций отвергал роман как «отвлеченный математический итог недостатков или дефицитов того, что автор романа называет “Обломовкой”». Сочувствуя «непосредственной поэтичности Обломовки», Григорьев рассматривал критику ее Гончаровым как плод огромного, но чисто внешнего художественного дарования, как доказательство антипоэтической мысли. Григорьев увидел в Обломове положительное отсутствие идеала во взгляде все из-за той же критики «почвы». «Бедная Обломовка заговорит в вас самих, если только вы живой человек, органический продукт почвы и народности. Пусть она погубила Захара и его барина; но ведь перед ней же склоняется в смирении Лаврецкий, в ней же обретает он новые силы любить, жить и мыслить» (Аполлон Григорьев. И.С. Тургенев и его деятельность. Собр. соч., вып. 10, Пг., 1915, с. 101).

83 «Современник», 1856, № 1, с. 9 и 11.

84 А.В. Дружинин. Обломов, роман г. Гончарова. Цит. по собр. соч. А.В. Дружинина, т. VII, СПб., 1865, с. 586, 588, 590, 598, 601.

85 Н. Соловьев. «Искусство и жизнь», ч. 1. СПб., 1869, с. 131-134.

86 Ю.Н. Елагин. Литературно-критические очерки. И.А. Гончаров. «Русский вестник», 1892, № 1, с. 338.

87 Там же, с. 339.

88 Там же, с. 343 и 345. — Заметим, что в этой оценке Штольца Елагин в известной мере продолжал Дружинина, писавшего: «Весьма подробно и поэтично описывая нам детство Штольца, г. Гончаров так охлаждается к периоду его зрелости, что даже не сообщает нам, какими именно предприятиями занимается Штольц, и эта странная ошибка неприятно действует на читателя, с детства своего привыкшего глядеть неласково на всякого афериста, которого деловые занятия покрыты мраком неизвестности» (А.В. Дружинин. Соч., т. V, с. 594).

89 Н.А. Добролюбов. Полное собр. соч., т. II, Л., 1935, с. 6.

90 Там же, с. 8 и 10.

91 Там же, т. I, с. 474.

92 Там же, т. II, с. 32.

93 Характерно, что умеренный либерал А.П. Милюков, полемизируя с Добролюбовым, утверждал, что лень и апатия Обломова происходят «не столько от воспитания, как от негодности самой его натуры, от мелкости

466

умственных и душевных сил» (А.П. Милюков. Ук. соч., с. 11). Утверждение это резко противоречит роману: Илюша времен его детства и даже юности нисколько не «мелок» душою, у него живой, восприимчивый, мечтательный характер, жадная любознательность и проч.

94 Н.А. Добролюбов. Полное собр. соч., т. II, с. 13, 23, 25, 27.

95 Там же, с. 29.

96 Там же, с. 31.

97 Там же, с. 30.

98 Ю.Н. Елагин. Ук. статья, с. 338.

99 А. Волынский. Литературные заметки. «Северный вестник», 1894, № 3, с. 117.

100 Цитирую его по оригиналу, хранящемуся в Рукоп. отдел. Ин-та рус. лит-ры АН СССР.

101 Письмо это до сих пор было опубликовано лишь частично, до слов: «воображая его гораздо суше». Заметим, в связи со второй, неопубликованной еще частью этого письма, что П.В. Анненков не только не принял предложения Гончарова написать статью об «Обломове», но и отозвался о нем крайне иронически. 1 октября 1859 года он писал И.С. Тургеневу: «Я получил от Гончарова милейшую цидулу, в которой требует разбора “Обломова” и намекает, что “Современник” в отношении общественного значения этого романа сказал все, что можно сказать. Остается, говорит, отдать справедливость постройке самого романа и указать достоинство женских лиц, в нем действующих. На это я им и избран. А как вы думаете? Ведь Иван Александрович мог бы управлять департаментом!» (Письма П.В. Анненкова к И.С. Тургеневу. Труды Публичной б-ки СССР им. Ленина, вып. 3, М., 1934, с. 85).

102 Н.А. Добролюбов. Полное собр. соч., т. II, с, 31.

103 Этого, в частности, добивался критик Горшков (псевдоним М.А. Протопопова), писавший: «Добролюбов, — пусть не погневается г. Гончаров, — просто выбранил нас Обломовыми, с тем неизбежным преувеличением, которое свойственно всякому нетерпеливому и страстному сердцу... г. Гончарову всего этого понять не заблагорассудилось. По своему олимпийству он не мог, конечно, допустить и мысли, что его Обломов сыграл в руках Добролюбова незавидную роль подбодряющего хлыста или дубины и что до “сочности”, “колоритности”, “галлерей”, “кистей”, полотен г. Гончарова нашему гениальному критику-публицисту не было ровно, в сущности, никакого дела» (А. Горшков. Неожиданные признания. «Слово», 1881, № 1, с. 71). Эти строки отличались демагогией, ибо Добролюбов дал всесторонний анализ романа Гончарова, в том числе и его художественных особенностей.

104 «Правда» от 17 июня 1937 г.

105 Сочинения И.В. Шелгунова, т. II, с. 646.

106 Эти слова добролюбовской статьи о «симпатичности» тургеневского таланта находят себе объяснение в письме, которое он незадолго до появления «Обломова» написал С.Т. Славутинскому. «Роман Тургенева (речь шла о «Дворянском гнезде». — А. Ц.), по уверению всех читавших, есть такая прелесть, какой не бывало в русской литературе со времени «Героя нашего времени» и «Мертвых душ». В нем соединены, говорят, достоинства романа «Кто виноват?» и «Обыденной истории», избегнуты их недостатки, и все произведение при этом согрето той симпатичностью, недостатком которой так страдает Гончаров» (письмо от 14 декабря 1858 г.; цит. по сб. «Огни», П., 1916, с. 39). Нетрудно видеть, что словом «симпатичность» Добролюбов пользовался в значении «субъективности», личного элемента.

107 Н.А. Добролюбов. Полное собр. соч., т. II, с. 5. — Следует отметить, что в числе читателей, недовольных тягучим началом

467

«Обломова», были М.Е. Салтыков-Щедрин и Н.Г. Чернышевский. Первый из них писал П.В. Анненкову 29 января 1839 г., то-есть после появления к печати первой части романа: «...прочел Обломова и, по правде сказать, обломал об него все свои умственные способности. Сколько маку он туда напустил! Даже вспомнить страшно, что это только день первый! и что таким образом можно проспать 365 дней! Бесспорно, что “Сон” —необыкновенная вещь, но это уже вещь известная, зато все остальное что за хлам! Что за ненужное развитие Загоскина! Что за избитость форм и приемов! Но если нам, читателям, делается тяжко провести с Обломовым два часа, то каково же было автору проваландаться с ним 9 лет! И спать с Обломовым, и есть с Обломовым, и все видеть и видеть перед собой этот заспанный образ, весь распухший, весь в складках, как будто на нем сидел антихрист!» (Н. Щедрин. Полное собр. соч. Письма, т. XVIII. М., 1937, с. 142).

Чернышевский записал в 1863 г. в дневнике, который он вел в Петропавловской крепости: «Я до сих пор прочел полторы из четырех частей “Обломова” и не полагаю, чтобы прочитал когда-нибудь остальные две с половиной — разве опять примусь за рецензии, тогда поневоле прочту и буду хвалиться этим, как подвигом» (Н.Г. Чернышевский. Литературное наследие, т. 1, М.-Л., 1928, с. 69).

Обе эти оценки «Обломова» вполне определенны. Однако ни одна из них но выходит за пределы первой самой слабой части гончаровского романа.

108 «Библиотека для чтения», 1859, № 12, с. 6.

109 «СПб. ведомости», 1859, № 284.

110 П. Кропоткин. Идеалы и действительность в русской литературе. СПб., 1907, с. 173.

111 В своих мемуарах А. Скабичевский справедливо указывал, что в конце 50 годов «никаких еще споров о поколениях не было. Гончаров в это время произвел всеобщую сенсацию своим «Обломовым»...» (А. Скабичевский. Литературные воспоминания, 1928, с. 169).

112 Об успехе «Обломова» говорил Лев Толстой в своем письме к А.В. Дружинину от 14 апреля 1859 г.: «“Обломов” — капитальнейшая вещь, какой давно-давно не было. Скажите Гончарову, что я в восторге от “Обломова” и перечитываю его еще раз. Но что приятнее ему будет — это, что “Обломов” имеет успех не случайный, не с треском, а здоровый, капитальный, и не временный, и в настоящей публике. Это я был ? m?me de savoir по деревенским толкам, по молодежи и по тамбовским барышням» (Звезда», 1930, № 5, с. 150).

113 «Библиотека для чтения», 1859, № 12, с. 6.

114 «СПб. ведомости», 1859, № 289.

115 П. Кропоткин. Ук. соч., с. 173.

116 «Отечественные записки», 1860, № 6, с. 27.

117 Сам Гончаров шутя пользовался своим литературным образом в письме к дочери Владимира Майкова: «...кланяйся тетям Юлиям, а Степану Степановичу (Дудышкину. — А. Ц.) пожми за меня руку и скажи, что б не ленился, а писал бы статью об Обломове, иначе да будет он сам архи-Обломов!» (из неопубликованного письма Евгении Николаевне Майковой от 8 мая 1859 г. Рукоп. отдел. Ин-та рус. лит-ры АН СССР).

118 «Журнал министерства народного просвещения», 1859, № 8, с. 101.

119 «Отечественные записки», 1859, № 10, с. 120.

120 А.П. Милюков. Ук. соч., с. 5.

121 «Журнал министерства народного просвещения», 1859, № 8, с. 96.

122 «Библиотека для чтения», 1859, № 1.

123 П. Кропоткин. Ук. соч., с. 173.

124 «СПб. ведомости», 1859, № 284.

125 Н.А. Добролюбов. Полное собр. соч., т. II, с. 8.

468

126 Незатейливое подражание «Обломову» представляет, например, рассказ Н.П. (Преображенского?) «Общественный деятель» (Современник», 1864, № 1), в котором изображен провинциальный обыватель Иван Герасимыч, чревоугодливый лежебока. Когда-то он служил в Петербурге, в каком-то департаменте, но затем подал в отставку и переехал в провинцию. Как Обломов, он лениво разговаривает со своим слугой; как Обломов, он постепенно отвыкает от обычного костюма, «ибо гораздо свободней сидеть просто в халате». Как Обломов, он предается мечтам о рациональном хозяйстве, из которых не получается, однако, ничего путного и т. д. Однако созданный автором образ «общественного деятеля» лишен какой бы то ни было глубины.

127 Перу И. Бунина принадлежит рассказ под характерным названием «Сон Обломова-внука», герой которого — девятилетний гимназист Илья— мечтает об уединенной жизни на хуторе. Рассказ этот проникнут явной идеализацией помещичье-усадебной жизни и таким образом противостоит критическому показу этой среды в «Обломове» Гончарова.

128 А.Ф. Кони. На жизненном пути, т. II. СПб, 1912, с. 392.

129 Е. Ш. И.А. Гончаров. «Русская старина», 1912, № 6, с. 591.

130 А.Ф. Кони. На жизненном пути, т. II. СПб., 1912, с. 392.

 



Сайт существует при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ), проект № 08-04-12135в.



Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100 Счетчик и проверка тИЦ и PR
Библиография
          Библиография И. А. Гончарова 1965–2010
          Описание библиотеки И.А.Гончарова
          Суперанский М.Ф. Каталог выставки...
Биография
          Биографические материалы
          Гончаров в воспоминаниях современников. Л., 1969.
               Анненков П.В. Шесть лет переписки...
               Барсов Н. И. Воспоминание об И. А. Гончарове
               Бибиков В. И. И. А. Гончаров
               Боборыкин П. Д. Творец "Обломова"
               Витвицкий Л. Н. Из воспоминаний об И. А. Гончарове
               Гнедич П.П. Из «Книги жизни»
               Гончарова Е.А. Воспоминания об И.А. Гончарове
               Григорович Д. В. Из "Литературных воспоминаний"
               К. Т. Современница о Гончарове
               Кирмалов М.В. Воспоминания об И.А. Гончарове
               Ковалевский П. М. Николай Алексеевич Некрасов
               Кони А.Ф. Иван Александрович Гончаров
               Кудринский Ф.А. К биографии И.А. Гончарова
               Купчинский И.А. Из воспоминаний об И.А. Гончарове
               Левенштейн Е.П. Воспоминания об И.А. Гончарове
               Либрович С.Ф. Из книги «На книжном посту»
               Никитенко А.В. Из «Дневника»
               Павлова С.В. Из воспоминаний
               Панаев И. И. Воспоминание о Белинском (Отрывки)
               Панаева А. Я. Из "Воспоминаний"
               Пантелеев Л. Ф. Из воспоминаний прошлого
               Плетнев А.П. Три встречи с Гончаровым
               Потанин Г. Н. Воспоминания об И. А. Гончарове
               Русаков В. Случайные встречи с И.А. Гончаровым
               Сементковский Р. И. Встречи и столкновения...
               Скабичевский А. М. Из "Литературных воспоминаний"
               Спасская В.М. Встреча с И.А. Гончаровым
               Старчевский А. В. Один из забытых журналистов
               Стасюлевич М.М. Иван Александрович Гончаров
               Цертелев Д. Н. Из литературных воспоминаний...
               Чегодаева В.М. Воспоминания об И. А. Гончарове
               Штакеншнайдер Е. А. Из "Дневника"
               Ясинский И.И. Из книги «Роман моей жизни»
          Из энциклопедий
Галерея
          "Обломов". Иллюстрации к роману
               Pierre Estoppey. В трактире (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. И. И. Обломов (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Илюша (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Илюша с матушкой (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Обломов за ужином (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Обломов и Штольц (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Обломовцы (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Портрет И. А. Гончарова (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Садовый натюрморт (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Юный Обломов (тушь, перо) (Paris, 1969)
               А. Д. Силин. Общество в парке (заставка к Обыкновенной истории) (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. Д. Силин. Петербург. Зимняя канавка (заставка к Обыкновенной истории)(бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. Д. Силин. Сцена у ворот (заставка к Обыкновенной истории) (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. Д. Силин. Шмуцтитул к Части 1 Обыкновенной истории (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. Д. Силин. Шмцтитул к части 2 Обыкновенной истории (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. Д. Силин. Шмцтитул к Эпилогу Обыкновенной истории (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. Д. Силин. Экипаж в поле (заставка к Обыкновенной истории) (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. М. Гайденков. Шмуцтитул к Первой части (Гончаров И. А. Обломов. М., 1947)
               А. М. Гайденков. Шмуцтитул к третьей части (Гончаров И. А. Обломов. М., 1947)
               А. М. Гайденков. Шмуцтитул к Четвертой части (Гончаров И. А. Обломов. М., 1947)
               А. М. Гайденков. Шмуцтитул ко Второй части (Гончаров И. А. Обломов. М., 1947)
               А. Ф. Сергеев. Форзац (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               А. Ф. Сергеев. Форзац (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               А. Ф. Сергеев. Шмуцтитул к ч.1 (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               А. Ф. Сергеев. Шмуцтитул к ч.2 (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               А. Ф. Сергеев. Шмуцтитул к ч.3 (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               А. Ф. Сергеев. Шмуцтитул к ч.4 (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Анатолий Васильевич Учаев. Заставка к ч.1 (Гончаров И. А. Обломов. Саратов, 1973)
               Анатолий Васильевич Учаев. Заставка к ч.2 (Гончаров И. А. Обломов. Саратов, 1973)
               Анатолий Васильевич Учаев. Заставка к ч.3 (Гончаров И. А. Обломов. Саратов, 1973)
               Анатолий Васильевич Учаев. Заставка к ч.4 (Гончаров И. А. Обломов. Саратов, 1973)
               Анатолий Васильевич Учаев. Обложка (Гончаров И. А. Обломов. Саратов, 1973)
               Анатолий Васильевич Учаев. Титульный лист (Гончаров И. А. Обломов. Саратов, 1973)
               В. В. Морозов. Андрюша и Агафья Матвеевна (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. В Летнем саду (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Гостиная (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Захар (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов в Петербурге (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Обломов входит в дом к Пшеницыной (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Обломов за столом и Захар (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Аксинья (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Андрюша (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Захар (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Иван Матвеевич (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Ольга(заставка) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Пшеницына (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Обломов и Тарантьев (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Штольц (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов на Гороховой (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Обломов с одним из его гостей (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов, Тарантьев и Иван Матвеевич (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Перед домом Пшеницыной (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Петербург (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Приезд Штольца (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Прогулка (на даче) (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Ссора с Тарантьевым (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Финал (встреча с Захаром) (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               Владимир Амосович Табурин (автотипии с рисунков). Обыкновенная история: Адуев-племянник сжигает свои рукописи (автотипия с рисунка Нива. 1898. № 42. С. 824.).
               Владимир Амосович Табурин. Обыкновенная история: Отъезд Адуева из Грачей (автотипия с рисунка Нива. 1898. № 41. С. 812.).
               Владимир Амосович Табурин. Обыкновенная история: Посещение молодым Адуевым Наденьки (автотипия с рисунка Нива. 1898. № 41. С. 813.).
               Владимир Амосович Табурин. Приезд Штольца (илл. к роману Обломов) (автотипия с рисунка Нива. 1898. № 45. С. 885).
               Владимир Амосович Табурин. Разрыв Обломова с Ольгой (илл. к роману «Обломов») (автотипия с рисунка Нива. 1898. № 48. С. 944).
               Владимир Амосович Табурин. Смерть Обломова (илл. к роману Обломов) (автотипия с рисунков Нива. 1898. № 48. С. 945).
               Владимир Амосович Табурин. Сон Обломова (илл. к роману Обломов) (автотипия с рисунка Нива. 1898. № 45. С. 884).
               Владимир Аркадьевич Хвостов. Обложка (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1969)
               Владимир Аркадьевич Хвостов. Шмуцтитул к ч.2 (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1969)
               Владимир Аркадьевич Хвостов. Шмуцтитул к ч.3 (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1969)
               Владимир Аркадьевич Хвостов. Шмуцтитул к ч.4 (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1969)
               Владимир Михайлович Меньшиков. Обложка (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1982)
               Владимир Михайлович Меньшиков. Спинка обложки (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1982)
               Г. Мазурин. В Летнем саду (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989).
               Г. Мазурин. Обломов и Ольга в саду (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Обломов на диванe (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Обломов на прогулке (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Объяснение Обломова с Ольгой (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Ольга у окна (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Тарантьев (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Штольц (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Штольц в гостях у Обломова за обедом (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Штольц и Ольга в Швейцарии (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Новожилов. Титульный лист (Гончаров И. А. Обломов. М., 1969)
               Г. Новожилов. Шмуцтитул к Части второй (Гончаров И. А. Обломов. М., 1969)
               Г. Новожилов. Шмуцтитул к Части первой (Гончаров И. А. Обломов. М., 1969)
               Г. Новожилов. Шмуцтитул к Части третьей (Гончаров И. А. Обломов. М., 1969)
               Г. Новожилов. Шмуцтитул к Части четвертой (Гончаров И. А. Обломов. М., 1969)
               Дмитрий Николаевич Кардовский (1866–1943). Захар (набросок к роману Обломов) (бум., кар. Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Дмитрий Николаевич Кардовский (1866–1943). Обломов (набросок к роману Обломов) (бум., кар. Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Заставка (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Концовка романа (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Шмуцтитул к послесловию (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Шмуцтитул к Части второй (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Шмуцтитул к Части первой (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Шмуцтитул к Части третьей (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Шмуцтитул к Части четвертой (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Елизавета Меркурьевна Бем (1843–1914). Силуэт «Сон Обломова» (бум, тушь, перо) (Литературный музей ИРЛИ РАН).
               И. Я. Коновалов. Дом у оврага (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Захарка с самоваром (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Зимние игры (левая часть) (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Зимние игры (правая часть) (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Илюша и Захарка (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Илюша с няней (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Илюшу отправляют к Штольцу (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Концовка (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Обложка (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Обломовка (заставка) (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Письмо (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Титульный лист (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. У бочки (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               К. Тихомиров (грав. на дер. К. Ольшевский). «Захар» (илл. к роману «Обломов») (Живописное обозрение. 1883).
               К. Тихомиров (грав. на дер. К. Ольшевский). «Обломов» (илл. к роману «Обломов») (Живописное обозрение. 1883).
               Константин Николаевич Чичагов (литограф. Худяков). Обломов и Захар (илл. к роману Обломов; Россия. 1885. № 10, прил.).
               Л. Красовский. Агафья Матвеевна после смерти Обломова (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. В гостиной Обломовки (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Заговор в трактире (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обложка книги (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обломов и Агафья Матвеевна (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обломов и Захар (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обломов и один из посетителей (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обломов и Ольга на прогулке (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обломов с Андрюшей (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обломов, Тарантьев и Захар (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Ольга за роялем (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Отец Обломова и крестьянка (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Пирог (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Письмо в Обломовке (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Приезд Штольца (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Признание в любви (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Слуги (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Ссора с Тарантьевым (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Титульный лист (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Лев Борисович Подольский. Заставка к ч.1 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Заставка к ч.2 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Заставка к ч.3 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Заставка к ч.4 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Концовка к ч.1 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Концовка к ч.2 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Концовка к ч.3 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Обложка (тушь, перо, акв.) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Титульный лист (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Шмуцтитул к ч.1 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Шмуцтитул к ч.2 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Шмуцтитул к ч.3 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Шмуцтитул к ч.4 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               М. П. Клячко Сон Обломова
               М. П. Клячко. Больной Обломов (Гончаров И. А. Собр. соч: в 8 т. М., 1952. Т. 2. («Обломов»); так же: Гончаров И. А. Обломов. Киев, 1957; М., 1958)
               М. П. Клячко. Обломов и Захар (Гончаров И. А. Собр. соч: в 8 т. М., 1952. Т. 2. («Обломов»); так же: Гончаров И. А. Обломов. Киев, 1957; М., 1958)
               М. П. Клячко. Обломов и Ольга (Гончаров И. А. Собр. соч: в 8 т. М., 1952. Т. 2. («Обломов»); так же: Гончаров И. А. Обломов. Киев, 1957; М., 1958)
               М. Я. Гафт. Шмуцтитул к Части второй (Гончаров И. А. Обломов. Иркутск, 1956)
               М. Я. Гафт. Шмуцтитул к Части первой (Гончаров И. А. Обломов. Иркутск, 1956)
               М. Я. Гафт. Шмуцтитул к Части третьей (Гончаров И. А. Обломов. Иркутск, 1956)
               М. Я. Гафт. Шмуцтитул к Части четвертой (Гончаров И. А. Обломов. Иркутск, 1956)
               Мария Яковлевна Чемберс-Билибина (1874–1962). Детство Обломова (иллюстрация к роману Обломов). (1908, картон, тушь, перо) (Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Мария Яковлевна Чемберс-Билибина (1874–1962). Сон Обломова (иллюстрация к роману Обломов) (1908, бум., накл. на картон, тушь, перо) (Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Михаил Брукман. Титульный лист (Гончаров И. А. Обломов. Кишинёв, 1969)
               Н. В. Щеглов. Заговор в трактире (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Обломов в доме Пшеницыной (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Обломов и Захар (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Обломов и Ольга (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Обломов и Штольц (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Ольга (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Ольга и Обломов в доме Пшеницыной (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Сон Обломова (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. Горбунов. Обломов в комнате (Гончаров И. А. Обломов. Пермь, 1984)
               Н. Горбунов. Обломов выгоняет Тарантьева (Гончаров И. А. Обломов. Пермь, 1984)
               Н. Горбунов. Обломов и Ольга (Гончаров И. А. Обломов. Пермь, 1984)
               Н. Горбунов. Обломов и Штольц (Гончаров И. А. Обломов. Пермь, 1984)
               Н. Горбунов. Обломов, лежащий на диване (Гончаров И. А. Обломов. Пермь, 1984)
               Н. Куликов. Адуев на рыбалке (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Адуев-младший в деревне (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Адуев-младший на балконе (илл. к Обыкновенной истории). (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Адуев-младший на прогулке (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Адуев-старший и Адуев-младший у камина (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Александр Адуев в гостях (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Дядя и племянник (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Молодой Адуев и слуга (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Н. Поплавская. Шмуцтитул к первой части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               Н. Н. Поплавская. Шмуцтитул к четвертой части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               Н. Н. Поплавская. Шмуцтитул ко второй части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
                    Н. Н. Поплавская. Шмуцтитул к третьей части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               П. Н. Пинкисевич. Агафья Матвеевна на кладбище (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. В Летнем саду (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. Заговор в трактире (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. Илюша и няня (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. Обломов и Мухояров (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. Обломов и Пшеницына (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. Ольга за роялем (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. Проводы Андрея Штольца (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               С. Михайленко. Шмуцтитул к первой части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               С. Михайленко. Шмуцтитул к третьей части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               С. Михайленко. Шмуцтитул к четвертой части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               С. Михайленко. Шмуцтитул ко второй части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               С. Соколов. Заговор в трактире (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               С. Соколов. Обломов в Петербурге (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               С. Соколов. Обломов и Захар (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               С. Соколов. Обломов и Ольга (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               С. Соколов. Ольга (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               С. Соколов. Письмо старосты (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               С. Соколов. Тарантьев (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               Сара Марковна Шор. Ветка сирени (концовка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Дом Пшеницыной (заставка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Захар на кладбище (концовка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Захар с сапогами (концовка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломов (иллюстрация; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломов и Захар (иллюстрация; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломов и Ольга(иллюстрация; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломов и Пшеницына (иллюстрация; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломов на диване (заставка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломов у дома Пшеницыной (иллюстрация; офорт, сухая игла)(Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломовы (иллюстрация; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Окно Пшеницыной (заставка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Ольга за роялем (заставка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Поднос (концовка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Сборы Илюши к Штольцу (иллюстрация; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Т. В. Прибыловская. Илюша Обломов с нянькой (Гончаров И. А. Обломов. Ижевск, 1988)
               Т. В. Прибыловская. Обломов и Ольга (Гончаров И. А. Обломов. Ижевск, 1988)
               Т. В. Прибыловская. Обломов на диване (Гончаров И. А. Обломов. Ижевск, 1988)
               Т. В. Прибыловская. Обломов с Андрюшей и Агафьей Матвеевной (Гончаров И. А. Обломов. М., 1988).
               Т. В. Прибыловская. Объяснение Обломова с Ольгой (Гончаров И. А. Обломов. Ижевск, 1988)
               Т. В. Прибыловская. Портрет И. А. Гончарова (авантитул) (Гончаров И. А. Обломов. Ижевск, 1988)
               Т. В. Шишмарева. Агафья Матвеевна (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. В Летнем саду (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Ворота в дом Пшеницыной (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Дорога деревенская (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Заговор в трактире (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Захар (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Илюша в Обломовке (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. На прогулке (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Обломов за столом у Пшеницыной (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Обломов и Захар (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Обломов и Ольга (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Обломов на диване (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Обломов, Штольц и Захар (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Ольга (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Письмо в Обломовке (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Слуги (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Ю. С. Гершкович. Захар (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Илюша с нянькой (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов и Агафья Матвеевна (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов и Захар (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов и Ольга (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов и Штольц (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов на диване (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов, Агафья и Андрюша (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Ольга (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Ольга у окна (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Семья Обломова (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Смерть Обломова (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Штольц (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
          "Обрыв". Иллюстрации к роману
               В. Домогацкий. (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1961)
               В. Домогацкий. Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1961)
               В. Домогацкий. Марфенька (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1961)
               В. Домогацкий. На скамейке (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1961)
               В. Домогацкий. Перед беседкой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1961)
               В. Домогацкий. Перед усадьбой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1961)
               Д. Б. Боровский. Игра на виолончели (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. «Объяснение», силуэт, заставка (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Бабушка (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Бабушка (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Бабушка и Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Бабушка и Нил Андреич (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Бабушка у беседки (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Беловодова (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера (заставка) Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера в часовне (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера за письменным столом (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера и Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера и Райский (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера и Райский (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера на обрыве (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вид на Волгу (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Викентьев (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Волохов (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Город (концовка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Женский портрет (Ульяна?) (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Заставка к Части первой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Игра в карты (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Козлов и Ульяна (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Концовка (книга и яблоки) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Крицкая и Мишель (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Крицкая позирует (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Марина (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Марк Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Марфенька (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. На скамейке (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Нил Андреич Тычков (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Общество (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Персонаж с хлыстом (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Подглядывающая прислуга (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Принадлежности художника (концовка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Прислуга (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Прощание (концовка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Райский (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Райский в постели (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Райский и бабушка (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Райский на скамейке (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Райский перед мольбертом (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Савелий (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Слуга с чемоданом (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Сплетницы (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Тит Никоныч (заставка) Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Тушин (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Усадьба (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Художник перед мольбертом (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Художник Райский (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Художник с палитрой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Шмуцтитул Второй части (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Шмуцтитул Главы третьей (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Шмуцтитул к Части первой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Шмуцтитул к Части пятой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Шмуцтитул к Части четвертой Боровский (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Н. Витинг. Бабушка (Гончаров И. А. Обрыв. Куйбышев, 1949)
               Н. Витинг. Вера (Гончаров И. А. Обрыв. Куйбышев, 1949)
               Н. Витинг. Вера (портрет) (Гончаров И. А. Обрыв. Куйбышев, 1949)
               Н. Витинг. Марк Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. Куйбышев, 1949)
               Н. Витинг. Марфенька (Гончаров И. А. Обрыв. Куйбышев, 1949)
               Н. Витинг. Райский (Гончаров И. А. Обрыв. Куйбышев, 1949)
               П. П. Гнедич. Один из чиновников (рисунок к Обрыву (1919?))(бум., кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               П. П. Гнедич. Сосед-помещик (рисунок к Обрыву (1919?)) (бум., кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               П. П. Гнедич. Тит Никоныч (рисунок к Обрыву (1919?)) (бум., кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               П. П. Гнедич. Тычков (рисунок к Обрыву (1919?)) (бум., кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               П. П. Гнедич. Уленька (рисунок к Обрыву (1919?)) (бум., кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               П. Пинсекевич. Бабушка (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. В Академии художеств (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. В беседке (Вера и Волохов) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Вера и Райский (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Крицкая (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Маленький Райский (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Марк Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. На балу (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Нил Андреич (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Приезд домой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Райский в Академии художеств (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Райский и Крицкая (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Райский и Марфенька (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Савелий и Марина (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Тит Никоныч (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Тушин и Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               Петр Михайлович Боклевский (1816–1897). Женский портрет (фрагмент) (иллюстрация к Обрыву) (бум., сангина; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Петр Михайлович Боклевский (1816–1897). Уленька (фрагмент) (иллюстрация к Обрыву) (бум., сангина; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Ю. Игнатьев. Бабушка (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Бабушка в кресле и Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Бабушка и Нил Андреевич (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. В гостинной (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. В гостях у бабушки (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. В Петербурге (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. В саду (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. В саду (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера в кибитке (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера в саду (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера в саду (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера и Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера и Райский перед домом (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера с письмом Райского (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Встреча друзей (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Комната (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Крицкая позирует Райскому (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Марк Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Марк и Вера в беседке (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Марфенька (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Марфенька в спальне (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. На скамейке (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Отъезд Райского (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. После церкви (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Райский (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Райский пишет (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Райский у мольберта (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Савелий и Марина (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. У дома (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев.На бричке (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
          "Обыкновенная история". Иллюстрации к роману
               А. Д. Силин. Экипаж на набережной (заставка к Обыкновенной истории) (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
          "Фрегат "Паллада"". Иллюстрации к книге
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «Атлантический океан и остров Мадера» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «До Иркутска» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «На мысе Доброй Надежды» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «На мысе Доброй Надежды» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «Острова Бонин-Сима» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «От Кронштадта до мыса Лизарда» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «От Манилы до берегов Сибири» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «От мыса Доброй Надежды до острова Явы» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «Плавание в атлантических тропиках» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «Русские в Японии» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «Сингапур» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе ««Манила» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Гон-Конг» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «До Иркутска» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Ликейские острова» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «На мысе Доброй Надежды» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Острова Бонин-Сима» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «От Кронштадта до мыса Лизарда» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «От Манилы до берегов Сибири» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «От мыса Доброй Надежды до острова Явы» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Плавание в атлантических тропиках» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Русские в Японии» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Русские в Японии» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Сингапур» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Иллюстрация к главе «Из Якутска» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Иллюстрация к главе «Манила» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Иллюстрация к главе «Обратный путь через Сибирь» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Иллюстрация к главе «Обратный путь через Сибирь» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Иллюстрация к главе «Русские в Японии» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Иллюстрация к главе «Шанхай» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Шмуцтитул к главе «Из Якутска» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Шмуцтитул к главе «Шанхай» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Карта плавания фрегата «Паллада» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Л. Горячева. Форзац (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». Саратов, 1986)
               Л. Горячева. Форзац (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». Саратов, 1986)
               М. Хусеянов. Модель фрегата «Паллада» (1980, Вышний Волочок)
               План залива Нагасаки, помещенный в атласе И. Ф. Крузенштерна (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Японская картина, изображающая посольство вице-адмирала Е. В. Путятина в Японии в 1853 г. (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Японский свиток с изображением русского посольства Е. В. Путятина в Японии в 1853 г. (конвой, левый фрагмент) (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Японский свиток с изображением русского посольства Е. В. Путятина в Японии в 1853 г. (левый фрагмент) (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Японский свиток с изображением русского посольства Е. В. Путятина в Японии в 1853 г. (правый фрагмент) (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Японский свиток с изображением эскадры русского посольства Е. В. Путятина в Японии в 1853 г. (левый фрагмент) (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Японский свиток с изображением эскадры русского посольства Е. В. Путятина в Японии в 1853 г. (правый фрагмент) (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
          Видео
               "Обыкновенная история".
          Гончаров
               Барельеф работы З. Цейдлера.
               Бюст работы Л. А. Бернштама, 1881.
               Гончаров в своем рабочем кабинете
               Гончаров на смертном одре
               Гравюра И. И. Матюшина, 1876.
               Дагерротип, нач. 1840-х гг.
               И. С. Панов. Портрет И. А. Гончарова.
               Литография В. Ф. Тимма, 1859
               Литография П. Ф. Бореля, 1869.
               Литография, 1847.
               М. В. Медведев. Гончаров на смертном одре (СПб., 1891) (картон с глянцевым покрытием, тушь, перо, процарапывание; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Памятник И. А. Гончарову в Ульяновске
               Петр Ф. Борель (ум. 1901). Гончаров в кабинете (бум., накл. на карт., тушь, перо, процарапывание; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Портрет работы И. П. Раулова, 1868.
               Портрет работы К.А. Горбунова
               Портрет работы Н. А. Майкова, 1859.
               Статуэтка работы Н. А. Степанова
               Фото К. А. Шапиро, 1879.
               Фото начала 1850-х гг.
               Фото начала 1860-х гг.
               Фото С. Л. Левицкого, 1856.
          Музей
          Памятные места
          Разное
          Современники
               АННЕНКОВ, Павел Васильевич
               БЕЛИНСКИЙ Виссарион Григорьевич
               БЕНЕДИКТОВ Владимир Григорьевич
               БОБОРЫКИН Петр Дмитриевич
               БОТКИН Василий Петрович
               ВАЛУЕВ Петр Александрович
               ГОНЧАРОВ Владимир Николаевич
               ГОНЧАРОВА Авдотья Матвеевна
               ГРИГОРОВИЧ Дмитрий Васильевич
               ДРУЖИНИН Александр Васильевич
               ЗАБЛОЦКИЙ-ДЕСЯТОВСКИЙ Андрей Парфеньевич
               ИННОКЕНТИЙ (в миру Иван Евсеевич Вениаминов,)
               КОНИ Анатолий Федорович
               КРАЕВСКИЙ Андрей Александрович
               МАЙКОВ Аполлон Николаевич
               МАЙКОВ Николай Аполлонович
               МАЙКОВА Евгения Петровна
               МАЙКОВА Екатерина Павловна
               МУЗАЛЕВСКИЙ Петр Авксентьевич
               МУРАВЬЕВ-АМУРСКИЙ Николай Николаевич
               НИКИТЕНКО Александр Васильевич
               НОРОВ Авраам Сергеевич
               ПАНАЕВ Иван Иванович
               ПОЛОНСКИЙ Яков Петрович
               СКАБИЧЕВСКИЙ Александр Михайлович
               СТАСЮЛЕВИЧ Михаил Матвеевич
               ТРЕГУБОВ Николай Николаевич
               ТРЕЙГУТ Александра Карловна
Новости
О творчестве
          В. Азбукин. И.А.Гончаров в русской критике
          Е. Ляцкий. Гончаров: жизнь, личность, творчество
          Из историй
               История русского романа
                    Пруцков Н. И. "Обломов"
                    Пруцков Н. И. "Обыкновенная история"
                    Пруцков Н. И. Обрыв
               История русской критики
               История русской литературы в 4-х т.
          Из энциклопедий
               Краткая литературная энциклопедия
               Литературная энциклопедия
          Мазон А. Материалы для биографии и характеристики И.А.Гончарова
          Материалы конференций
               Материалы...1963
               Материалы...1976
               Материалы...1991
               Материалы...1992
                    В.А.Михельсон. Крепостничество у обрыва
                    В.А.Недзвецкий. Романы И.А.Гончарова
                    Э.А.Полоцкая Илья Ильич в литературном сознании 1880—1890-х годов
               Материалы...1994
               Материалы...1998
                    А. А. Фаустов. "Иван Савич...
                    А. В. Дановский. Постижение...
                    Алексеев П.П. Ресурсы исторической...
                    Алексеев Ю.Г. О передаче лексических...
                    Аржанцев Б.В. Архитектурный роман
                    Балакин А.Ю. Ранняя редакция очерка...
                    В. А. Недзвецкий. И. А. Гончаров...
                    В. И. Глухов. Образ Обломова...
                    В. И. Мельник. "Обломов" как...
                    Владимир Дмитриев. Кто...
                    Г. Б. Старостина. Г. И. Успенский
                    Герхард Шауманн. "Письма...
                    Д. И. Белкин. Образ Волги-реки...
                    Елена Краснощекова. И. А. Гончаров...
                    И. В. Пырков. Роман И. А. Гончарова...
                    И. В. Смирнова. К истории...
                    И. П. Щеблыкин. Необыкновенное...
                    Кадзухико Савада. И. А. Гончаров...
                    Л. А. Кибальчич. Гончаров...
                    Л. А. Сапченко. "Фрегат "Паллада"...
                    Л. И. Щеблыкина. А. В. Дружинин...
                    М. Г. Матлин. Мотив пробуждения...
                    М. М. Дунаев. Обломовщина...
                    М.Б. Жданова. З.А. Резвецова-Шмидт...
                    Микаэла Бёмиг. И. А. Гончаров...
                    Н. М. Нагорная. Нарративная природа...
                    Н. Н. Старыгина. "Душа...
                    Н.Л. Вершинина. О роли...
                    О. А. Демиховская. "Послегончаровская"...
                    Петер Тирген. Замечания...
                    С. Н. Шубина. Библейские образы...
                    Т. А. Громова. К родословной...
                    Т. И. Орнатская. "Обыкновенная история"...
                    Такаси Фудзинума. Студенческие...
                    Э. Г. Гайнцева. И. А. Гончаров...
               Материалы...2003
                    А.А. Бельская. Тургенев и Гончаров...
                    А.В. Быков. И. А. Гончаров – писатель и критик...
                    А.В. Лобкарёва. К истории отношений...
                    А.М. Сулейменова. Женский образ...
                    А.С. Кондратьев. Трагические итоги...
                    А.Ю. Балакин. Был ли Гончаров автором...
                    В.А. Доманский. Художественные зеркала...
                    В.А. Недзвецкий. И. А. Гончаров - оппонент...
                    В.И. Холкин. Андрей Штольц: поиск...
                    В.Я. Звиняцковский. Мифологема огня...
                    Вероника Жобер. Продолжение традиций...
                    Даниель Шюманн. Бессмертный Обломов...
                    Е.А. Балашова. Литературное творчество героев...
                    Е.А. Краснощекова. И. А. Гончаров: Bildungsroman...
                    Е.В. Краснова. «Материнская сфера»...
                    Е.В. Уба. Имя героя как часть...
                    И.А. Кутейников. И. А. Гончаров и ососбенности...
                    И.В. Пырков. «Сон Обломова» и...
                    И.В. Смирнова. Письма семьи...
                    И.П. Щеблыкин. Эволюция женских...
                    Л.А. Сапченко. Н. М. Карамзин в восприятии...
                    Л.В. Петрова. Японская графика
                    М.Б. Юдина. Четвертый роман...
                    М.В. Михайлова. И. А. Гончаров и идеи...
                    М.Г. Матлин. Поэтика сна...
                    М.Ю. Белянин. Ольга Ильинская в системе...
                    Н.В. Борзенкова. Эволюция психологической...
                    Н.В. Володина. Герои романа....
                    Н.В. Миронова. Пространство...
                    Н.Л. Ермолаева. Солярно-лунарные...
                    Н.М. Егорова. Четыре стихотворения...
                    Н.Н. Старыгина. Образ Casta Diva...
                    Н.П. Гришечкина. Деталь в художественном...
                    О.Б. Кафанова. И. А. Гончаров и Жорж Санд...
                    О.Ю. Седова. Тема любви...
                    От редакции
                    П.П. Алексеев. Цивилизационный феномен...
                    С.Н. Гуськов. Сувениры путешествия
                    Т.А. Карпеева. И. А. Гончаров в восприятии...
                    Т.В. Малыгина. Эволюция «идеальности»...
                    Т.И. Бреславец. И. А. Гончаров и японский...
                    Ю.Г. Алексеев. Некоторые стилистические...
                    Ю.М. Алексеева. Роман И.А. Гончарова...
               Материалы...2008
                    Т. М. Кондрашева. Изображение друга дома...
          Монографии
               Peace. R. Oblomov: A Critical Examination of Goncharov’s Novel
               Setchkarev V. Ivan Goncharov
               Краснощекова Е. А. Мир творчества
                    Вступление
                    Глава вторая
                    Глава первая
                    Глава третья
                    Глава четвертая
               Криволапов В.Н. «Типы» и «Идеалы» Ивана Гончарова
               Н. И. Пруцков. Мастерство Гончарова-романиста.
                    Введение
                    Глава 1
                    Глава 10
                    Глава 11
                    Глава 12
                    Глава 13
                    Глава 14
                    Глава 15
                    Глава 2
                    Глава 3
                    Глава 4
                    Глава 5
                    Глава 6
                    Глава 7
                    Глава 8
                    Глава 9
                    Заключение
               Недзвецкий В.А. Романы И.А.Гончарова
               Отрадин М. В. Проза И. А. Гончарова...
               Постнов О. Г. Эстетика И. А. Гончарова
               Цейтлин А.Г. И.А. Гончаров.
                    Введение
                    Глава восьмая
                    Глава вторая
                    Глава двенадцатая
                    Глава девятая
                    Глава десятая
                    Глава одиннадцатая
                    Глава первая
                    Глава пятая
                    Глава седьмая
                    Глава третья
                    Глава четвертая
                    Глава шестая
               Чемена О.М. Создание двух романов
          Обломовская энциклопедия
          Покровский В.И. Гончаров: Его жизнь и сочинения
          Роман И.А. Гончарова "Обломов" в русской критике
          Статьи
               Бухаркин П. Е. «Образ мира, в слове явленный»
               Строганов М. Странствователь и домосед
Полное собрание сочинений
          Том восьмой (книга 1)
          Том второй
          Том первый
          Том пятый
          Том седьмой
          Том третий
          Том четвертый
          Том шестой
Произведения
          Другие произведения
                Пепиньерка
                    Пепиньерка. Примечания
               <Намерения, идеи и задачи романа «Обрыв»> (1872)
               <Упрек. Объяснение. Прощание>
                    <Упрек...>. Примечания
               <Хорошо или дурно жить на свете?>
                    <Хорошо или дурно жить на свете?> Примечания
               «Атар-Гюль» Э. Сю (перевод отрывка)
                    "Атар-Гюль" Э. Сю (перевод отрывка). Примечания
               «Христос в пустыне», картина Крамского (1875)
               Автобиографии 1-3 (1858; 1868; 1873-1874)
               В университете
                    В университете. Примечания
               В. Н. Майков
                    В. Н. Майков. Примечания
               Возвращение домой (1861)
               Два случая из морской жизни (1858)
               Е. Е. Барышов (1881)
               Заметки о личности Белинского (1880)
               Иван Савич Поджабрин
                    Иван Савич Поджабрин. Примечания
               Из воспоминаний и рассказов о морском плавании (1874)
               Литературный вечер
                    Литературный вечер. Примечания
               Лихая болесть
                    Лихая болесть. Примечания
               Лучше поздно, чем никогда (1879)
               Май месяц в Петербурге (1891)
               Материалы для заготовляемой статьи об Островском(1874)
               Мильон терзаний
                    Мильон терзаний. Примечания
               Музыка госпожи Виардо... (1864)
               Н. А. Майков (1873)
               На родине
                    На родине. Примечания
               Нарушение воли (1889)
               Необыкновенная история
               Необыкновенная история (1878)
               Непраздничные заметки (1875)
               Несколько слов по поводу картин Верещагина (1874)
               Обед бывших студентов Московского ун-та (1864)
               Опять «Гамлет» на русской сцене
               Петербургские отметки (1863–1865)
               Письма столичного друга...
                    Письма столичного друга... Примечания
               По Восточной Сибири (1891)
               По поводу юбилея Карамзина (1866)
               По поводу... дня рождения Шекспира (1864)
               Поездка по Волге
                    Поездка по Волге. Примечания
               Попечительный совет заведений... (1878)
               Последние пиесы Островского
               Превратность судьбы (1891)
               Предисловие к роману «Обрыв» (1869)
               Рождественская елка (1875)
               Светский человек…
                    Светский человек... Примечания
               Слуги старого века
                    Слуги старого века. Примечания
               Спасительные станции на морях и реках (1871)
               Стихотворения
                    Стихотворения. Примечания
               Счастливая ошибка
                    Счастливая ошибка. Примечания
               Уваровский конкурс (1858–1862)
               Уха (1891)
               Цензорские отзывы (1856–1859; 1863–1867)
          Обломов
               варианты и редакции
               Галерея
               Иллюстрации видеоряд
               комментарий
               критика
          Обрыв
          Обыкновенная история
          Фрегат «Паллада»
               I.II
                    I.II. Примечания
               I.III
                    I.III. Примечания
               I.IV
                    I.IV. Примечания
               I.V
                    I.V. Примечания
               I.VI
                    I.VI. Примечания
               I.VII
                    I.VII. Примечания
               I.VIII
                    I.VIII. Примечания
               II.I
                    II.I. Примечания
               II.II
                    II.II. Примечания
               II.III
                    II.III. Примечания
               II.IV
                    II.IV. Примечания
               II.IX
                    II.IX. Примечания
               II.V
                    II.V. Примечания
               II.VI
                    II.VI. Примечания
               II.VII
                    II.VII. Примечания
               II.VIII
                    II.VIII. Примечания
               Фрегат "Паллада". I.I
                    I.I. Примечания
Ссылки