Поиск на сайте   |  Карта сайта   |   Главная > О творчестве > Монографии > Цейтлин А.Г. И.А. Гончаров. > Глава вторая
Официальный сайт Группы по подготовке Академического полного собрания сочинений и писем И. А. Гончарова Института русской литературы (Пушкинский Дом) Российской Академии наук
Напишите нам группа Гончарова
Официальный сайт Группы по подготовке Академического  полного собрания сочинений и писем И. А. Гончарова Института русской литературы (Пушкинский Дом) Российской Академии наук
Официальный сайт Группы по подготовке Академического полного собрания  сочинений и писем И. А. Гончарова Института русской литературы (Пушкинский Дом) Российской Академии наук


ВПЕРВЫЕ В СЕТИ!!! Все иллюстрации к роману "Обломов". Смотреть >>
Фрагменты телеспектакля ОБЫКНОВЕННАЯ ИСТОРИЯ Смотреть >>

Опубликован очерк "От Мыса Доброй Надежды до острова Явы" (Фрегат "Паллада").Читать далее >>


Опубликована книга "И.А.Гончаров в воспоминаниях современников". Л., 1969.Читать >>

Глава вторая

Цейтлин А.Г. И.А. Гончаров. Глава вторая

 

Глава вторая
«ОБЫКНОВЕННАЯ ИСТОРИЯ»

1

Роман «Обыкновенная история» — первое произведение Гончарова, которое он признал достойным печати. Этот роман был написан уже тогда, когда Гончаров вступил в зрелый период жизни. В начале 1840-х годов это внутренне уравновешенная, духовно оформившаяся личность, «человек взрослый, совершеннолетний», как скажет о нем вскоре после их знакомства Белинский1. Духовная зрелость Гончарова во всей полноте отразилась в его первом романе.

Тема «Обыкновенной истории» постепенно созревала в творческом сознании ее автора. Тот процесс духовного перерождения романтика, который находился в центре внимания Гончарова, представлял собою в первую очередь факт его личного развития. На автобиографическую подоснову «Обыкновенной истории» указывал позднее сам романист: «Когда я писал “Обыкновенную историю”, я, конечно, имел в виду и себя, и многих подобных мне...» (VIII, 212). В том же духе Гончаров высказывался и в своем письме к С.А. Никитенко от 16 августа 1862 г.: «...я основываюсь на опыте; со мною то же бывало, и я, бывало, подобно бабушкам, терялся в мечтаниях, тогда как натура моя говорила мне: делай, работай, думай. А я лез на стену, глядел на луну — и если б был не так толст, то, пожалуй, и плакал бы, а чего доброго и свихнулся бы. Но страстишка к жизненным наслаждениям и отчасти сметливость спасли меня»2. Это любопытнейшее признание свидетельствует о том, что Гончаров сам пережил подобный душевный кризис. Не чуждый в ранние годы жизни сентиментальности и романтики, он, как и Александр Адуев, постепенно превращался в трезвого и деловитого человека.

56

Автобиографичность основной темы «Обыкновенной истории» нисколько не мешала тому, что романист опирался в изображении среды на конкретных лиц, с которыми он сталкивался и которых наблюдал в 30-40-е годы. Мать Гончарова дала ему немало черт для Анны Павловны Адуевой. Преданных слуг, Никиту и Софью, Гончаров «поразительно верно» изобразил под именами Евсея и Аграфены3. Особенно значительную роль реальные прототипы сыграли в изображении центральных образов и конфликтов романа. По утверждению А. Старчевского, «героем для повести Гончарова послужил его покойный начальник Владимир Андреевич Солоницын и Андрей Парфенович Заблоцкий-Десятовский, брат которого, Михаил Парфенович, бывший с нами в университете и знакомый Ивана Александровича, близко познакомил автора с этой личностью. Из двух героев, положительных и черствых, притом не последних эгоистов, мечтавших только о том, как бы выйти в люди, составить капиталец, сделать хорошую партию, Иван Александрович выкроил своего главного героя. Племянничек с желтыми цветами составлен из Солика (племянника Владимира Андреевича Солоницына — Владимира Аполлоновича Солоницына) и Михаила Парфеновича Заблоцкого-Десятовского...»4 Свидетельство это любопытно, но недостаточно. Нам нет нужды возводить образы дяди и племянника к определенным лицам: как это почти всегда бывает, черты жизненного прототипа перерабатывались Гончаровым в соответствии с его творческим замыслом. К тому же петербургская жизнь начала 40-х годов, пора интенсивного развития капиталистических отношений и связанной с этим ломки дворянской патриархальности, изобиловала такими людьми, как Адуевы.

Роман «Обыкновенная история» написан был Гончаровым сравнительно быстро, без той медлительности и сомнений, которые так характерны были для него впоследствии, во время работы над «Обломовым» и «Обрывом». «Роман задуман был в 1844 году, писался в 1845, и в 1846 мне оставалось дописать несколько глав», — вспоминал Гончаров впоследствии (НИ, 7). Повидимому, уже в 1845 г. «Обыкновенная история» читалась Гончаровым в салоне Майковых, и автор романа внес в свой текст некоторые изменения, сообразно с указаниями Валериана Майкова5. Затем рукопись «Обыкновенной истории» в течение довольно долгого времени находилась у М.А. Языкова, который должен был, по просьбе Гончарова, передать ее Белинскому, но не делал этого, считая роман малозначительным. Положение спас Некрасов, который взял эту рукопись у Языкова и вручил ее Белинскому6. Повидимому, весной 1846 г. Гончаров читал первую часть «Обыкновенной истории» в кружке Белинского; великий критик слушал

57

Гончарова «все с более и более возраставшим участием и любопытством»7. «Белинский, месяца три по прочтении, — вспоминает Гончаров, — при всяком свидании осыпал меня горячими похвалами, пророчил мне много хорошего в будущем» (НИ, 7). Горячие похвалы Белинского принесли роману шумную известность еще до того, как он был напечатан. 1 апреля 1846 г. Ф.М. Достоевский писал своему брату Михаилу: «Явилась целая тьма новых писателей. Иные мои соперники. Из них особенно замечателен Герцен (Искандер) и Гончаров. Первый печатался, второй начинающий и не печатавшийся нигде. Их ужасно хвалят»8.

Убедившись в том, что «Обыкновенная история» представляет собою замечательное произведение, Белинский предложил Гончарову отдать этот роман в альманах «Левиафан», который Белинский предполагал издать в 1846 г. 14 мая 1846 г. Белинский писал жене: «Скажи Маслову, что Некрасов будет в Питере в половине июля, и попроси его вложенное здесь письмо доставить по адресу хоть через Майковых, если он не знает, где живет Гончаров»9. Надо думать, что в этом письме Белинского речь шла об «Обыкновенной истории» для «Левиафана». В конце июня — уже после отъезда Белинского на юг — Некрасов разговаривал на эту тему с Гончаровым, но без всякого успеха10. Осенью мысль об издании альманаха окончательно отпала, и «Обыкновенная история» была куплена Некрасовым и Панаевым для «Современника». «Мы объяснили Гончарову дело о журнале, — писал Некрасов Белинскому, — он сказал, что Краевский ему дает по 200 рублей за лист; мы предложили ему эти же деньги, и роман этот будет у нас. Другую его повесть я тоже купил у него»11.

В феврале 1847 г. Гончаров, по свидетельству И.И. Панаева, «сияет, читая свои корректуры, и дрожит от восторга, стараясь в то же время прикинуться совершенно равнодушным»12. «Обыкновенная история» появилась в третьей и в четвертой (мартовской и апрельской) книгах журнала «Современник». В 1848 г. роман Гончарова был выпущен в свет отдельным изданием13.

2

Автор «Обыкновенной истории» — не сатирик или гуманистически настроенный моралист-проповедник, а писатель-«социолог», видевший свое назначение в глубоком и максимально объективном изображении наиболее характерных процессов общественной эволюции.

В основе «Обыкновенной истории» лежат три темы. Первая из них — это романтика, вырастающая на основе паразитической

58

жизни русского крепостнического дворянства. Вторая тема посвящена буржуазии, деловой и деляческой в одно и то же время. И наконец, третья тема касается женщины, страдающей в золоченой клетке буржуазного комфорта. Все эти три мотива «Обыкновенной истории» сплетены между собою в едином эпическом повествовании, вбирающем в себя и ряд иных тем, второстепенных по своему значению, но необходимых для уяснения главного. Уже в первом большом романе Гончарова проявляется одна из отличительных особенностей его творческого метода. «Обыкновенная история» «монографична»: в основе ее лежит отображение определенных жизненных проблем, разрешение их во внутренней связи и взаимной обусловленности.

В центре внимания Гончарова находится Александр Адуев. Этот образ мечтательного юноши не был новым для русской литературы: он в значительной мере предопределен был Ленским. Пушкинского романтика роднила с гончаровским их общая «идеальность», отрыв «высокой мечты» от «низкой» реальности, постоянное витание в мире иллюзий. Александр Адуев младший брат Ленского, и недаром он так часто говорит в романе словами пушкинского романтика, так часто оказывается поставленным в характерные для Ленского сюжетные ситуации14.

Однако, избрав общий с Пушкиным образ, Гончаров пошел гораздо дальше своего учителя в раскрытии социальных судеб Ленского-Адуева. В середине 20-х годов (шестая глава, о которой пойдет речь ниже, писалась в 1826 г.) Ленский казался Пушкину положительным явлением:

Быть может он для блага мира,
Иль хоть для славы был рожден;
Его умолкнувшая лира
Гремучий, непрерывный звон
В веках поднять могла. Поэта,
Быть может, на ступенях света
Ждала высокая ступень...

В этом варианте своего дальнейшего развития образ Ленского окружен был ореолом гражданственного героизма: он мог быть даже «повешен, как Рылеев». Знаменательно, однако, что автор «Евгения Онегина» считался и с другой возможностью:

А может быть и то: поэта
Обыкновенный ждал удел.
Прошли бы юношества лета:
В нем пыл души бы охладел.
Во многом он бы изменился,
Расстался б с музами, женился,
В деревне счастлив и рогат
Носил бы стеганый халат;

59

Узнал бы жизнь на самом деле,
Подагру б в сорок лет имел,
Пил, ел, скучал, толстел, хирел,
И наконец в своей постеле
Скончался б посреди детей,
Плаксивых баб и лекарей.

Эта строфа шестой главы «Евгения Онегина» предвосхищала собою трактовку образа романтика писателями «натуральной школы». Мы не находим здесь ни тени идеализации: пред нами обыденный и неизбежный конец рядового представителя русского дворянского общества. Известно, с какой энергией одобрил Белинский этот второй, реалистический вариант развития образа. «Мы убеждены, — писал критик в восьмой статье своего пушкинского цикла, — что с Ленским сбылось бы непременно последнее. В нем было много хорошего, но лучше всего то, что он был молод и во-время для своей репутации умер. Это не была одна из тех натур, для которых жить — значит развиваться и итти вперед. Это — повторяем — был романтик и больше ничего. Останься он жив, Пушкину нечего было бы с ним делать, кроме как распространить на целую главу то, что он так полно высказал в одной строфе»15.

Эти строки писались Белинским в 1844 г. и были напечатаны в последней, двенадцатой, книге «Отечественных записок» за указанный год. Нельзя сомневаться в значении, которое они имели для Гончарова, только что принявшегося тогда за писание своего романа. Автор «Обыкновенной истории» шел за Пушкиным, впервые у нас определившим «обыкновенный удел» романтика, и за Белинским, считавшим «прозаический» вариант развития образа единственно возможным и типичным. Развивая сказанное Пушкиным и Белинским, Гончаров представил нам перерождение Ленского из восторженного мечтателя в законченного филистера, мещанина. Пушкин наметил этот путь как один из двух вероятных; Белинский сделал на нем резкий акцент; Гончаров раскрыл русским читателям процесс превращения романтика в филистера, все сложные перипетии его жизненной трансформации.

Обратившись к оценке романтического мировоззрения на два десятилетия позднее Пушкина, Гончаров имел, конечно, возможность увидать тупики, в которые пришло это когда-то плодотворное течение русской культуры. Передовые русские люди начала 40-х годов не раз говорили об этих тупиках. В дневнике 1843 г. А.И. Герцен записал: «Период романтизма исчез, тяжелые удары и годы убили его. Мы, не останавливаясь, шли вперед, многого достигли, но юные формы приняли мускулезный и похудевший вид путника усталого, сожженного солнцем, искусившегося всеми тягостями пути, знающего теперь

60

все препятствия и пр... Мне кажется, наступает теперь новая эпоха успокоения совершеннолетнего и деятельности, более развитой. А впрочем, поживем — увидим»16.

С еще большей решительностью Герцен говорил о судьбах романтического мировоззрения во второй статье цикла «Дилетантизм в науке»: «Кто нынче говорит о романтиках, кто занимается ими, кто знает их? Они поняли ужасный холод безучастия и стоят теперь со словами черного проклятия веку на устах, печальные и бледные; видят, как рушатся замки, где обитало их милое воззрение; видят, как новое поколение попирает мимоходом эти развалины, как не обращает внимания на них, проливающих слезы; слышат с содроганием веселую песню жизни современной, которая стала не их песнью, и со скрежетом зубов смотрят на век суетный, занимающийся материальными улучшениями, общественными вопросами, наукой. И страшно подчас становится встретить среди кипящей, благоухающей жизни этих мертвецов, укоряющих, озлобленных и не ведающих, что они умерли!»17 Вся эта статья представляла собою отходную романтическому миросозерцанию. Она была написана настолько резко, что ее автор писал в дневнике: «Или цензура ее изуродует, или эта статья может принести последствия, — может, третью ссылку»18.

Если Герцен говорил с такой резкостью о тупиках романтизма в науке, то Белинский с не меньшей решительностью боролся с романтизмом в русской литературе начала 40-х годов. Общеизвестно разоблачение выспренней романтики Бенедиктова, которое осуществлено было Белинским еще в середине 30-х годов, или та чрезвычайно резкая по тону статья, которую Белинский писал против трескучего романтизма Марлинского и необходимость которой он столь решительно отстаивал перед своими друзьями. «Статья о Марлинском, — писал он в 1840 г. В.П. Боткину, — тебе не понравится, но именно такие-то статьи я и буду отныне писать, потому что только такие статьи и доступны и полезны для нашей публики»19.

Борьба Белинского с ходульным романтизмом на этих статьях не закончилась. Он не прекращал ее и в 40-е годы, с особой настойчивостью разоблачая того псевдоромантического героя, с которым будет вскоре иметь дело автор «Обыкновенной истории».

Вспомним, например, что писал критик о двух крайних типах людей: одни «как будто совершенно лишены души и сердца», в них «нет никакого порыва к миру идеальному — это крайность; другие, напротив, как будто состоят только из души и сердца и как будто родятся гражданами идеального мира — это другая крайность»20. Эти строки годового обозрения Белинского «Русская литература в 1842 году» могли послужить темой

61

для романа Гончарова, который, как мы знаем, изображал именно такой резкий контраст двух натур. Гончаров почти буквально перекликался с Белинским, заявляя, что Адуева «была свидетельницею двух страшных крайностей в племяннике и муже. Один восторжен до сумасбродства, другой — ледян до ожесточения» (I, 195).

Свою антитезу Белинский повторил в статье 1845 г. «Петербург и Москва»: «Есть мудрые люди, которые презирают всем внешним; им давай идею, любовь, дух, а на факты, на мир практический, на будничную сторону жизни они не хотят и смотреть. Есть другие мудрые люди, которые, кроме фактов и дела, ни о чем знать не хотят, а в идее и духе видят одни мечты. Первые из них за особенную честь поставляют себе слушать с презрительным видом, когда при них говорят о железной дороге. Эти средства к возвышению нравственного достоинства страны им кажутся и ложными, и ничтожными; они всего ждут от чуда и думают, что образование в одно прекрасное утро свалится прямо с неба, а народ возьмет на себя труд только поднять его да проглотить, не жевавши. Мудрецы этого разряда давно уже ославлены именем романтиков. Мудрецы второго разряда спят и видят шоссе, железные дороги, мануфактуры, торговлю, банки, общества для разных спекуляций; в этом их идеал народного и государственного блаженства; дух, идея в их глазах — вредные или бесполезные мечты. Это классики нашего времени. Не принадлежа ни к тем, ни к другим, мы в последних видим хоть что-нибудь, тогда как в первых — виноваты — ровно ничего не видим»21.

Едва ли можно сомневаться в том, что это место статьи Белинского было известно Гончарову: физиологический очерк «Петербург и Москва» появился в свет весной 1845 г., то-есть как раз в ту пору, когда началась работа Гончарова над «Обыкновенной историей». Предпочтение, которое Белинский отдавал «мудрецам второго разряда», предвосхищало его будущую снисходительность к Адуеву-старшему. Еще раньше, в статье «Драматургические сочинения и переводы Н.А. Полевого», критик создал такую характеристику «прекрасных душ», которая как нельзя более подходила к Александру Адуеву. «Сердце у этих людей действительно доброе, ума в них также отрицать нельзя; но они лишены всякого такта действительности. Они узнают высокое и прекрасное только в книге и то не всегда; в жизни же и в действительности они никогда не узнают ни того, ни другого, и от этого скоро разочаровываются (любимое их словцо!), холодеют душою, стареются во цвете лет, останавливаются на полудороге и оканчивают тем, что или (и это по большей части) примиряются с действительностью, какова бы она ни была, то-есть с облаков прямо падают в грязь, или делаются

62

мистиками, мизантропами, лунатиками, сомнамбулами»22. Как полно в этой характеристике предсказан Александр Адуев — разлад между «мечтой» и действительностью, приводящий его к преждевременной старости души и примирению с действительностью, которая раньше им так настойчиво отрицалась.

Позднее, в статье «Русская литература в 1845 году», Белинский вновь обратится к типу «романтических ленивцев и вечно бездеятельных или глуподеятельных мечтателей», которые «неизбежно... прогуливаются по дороге жизни». «Не жить, но мечтать и рассуждать о жизни — вот в чем заключается их жизнь... Нельзя не подивиться, что юмор современной русской литературы до сих пор не воспользовался этими интересными типами, которых так много теперь в действительности, что ему было бы где разгуляться!»23 Гончаров прочитал эти строки ежегодного обозрения Белинского в ту пору, когда его работа над «Обыкновенной историей» близилась к концу и перед самым своим знакомством с критиком. Его роман как бы явился ответом на приглашение, которое Белинский сделал передовым русским писателям: он был посвящен всестороннему изображению «романтического ленивца» и «бездеятельного или глупо-деятельного мечтателя».

В уже цитировавшейся выше статье «Петербург и Москва» Белинский предвосхитил гончаровскую тему отрезвления романтика, очутившегося в Петербурге. «Куда деваются высокопарные мечты, идеалы, теории, фантазии! Петербург, в этом отношении, — пробный камень человека: кто, живя в нем, не увлекся водоворотом призрачной жизни, умел сберечь и душу и сердце не на счет здравого смысла, сохранить свое человеческое достоинство, не предаваясь донкихотству, — тому смело можете вы протянуть руку, как человеку... Петербург имеет на некоторые натуры отрезвляющее свойство: сначала кажется вам, что от его атмосферы, словно листья с дерева спадают с вас самые дорогие убеждения; но скоро замечаете вы, что то не убеждения, а мечты, порожденные праздною жизнию и решительным незнанием действительности, — и вы остаетесь, может быть, с тяжелою грустью, но в этой грусти так много святого, человеческого... Что мечты! Самые обольстительные из них не стоят в глазах дельного (в разумном значении этого слова) человека самой горькой истины, потому что счастие глупца есть ложь, тогда как страдание дельного человека есть истина, и притом плодотворная в будущем»24.

Как перекликаются эти слова Белинского с тем, что Александр Адуев напишет в конце романа своей тетке: «Стыжусь вспомнить, как я, воображая себя страдальцем, проклинал свой жребий, жизнь. Проклинал! Какое жалкое ребячество и неблагодарность! Как я поздно увидел, что страдания

63

очищают душу, что они одни делают человека сносным и себе и другим, возвышают его... Признаю теперь, что не быть причастным страданиям, значит не быть причастным всей полноте жизни...» (I, 377). Гончаров почти текстуально повторил в своем романе мысль Белинского о благотворности страдания для «некоторых натур». Впрочем, далее он доказал ее и способом доказательства от противного: перестав ощущать необходимость в духовных исканиях, Александр Адуев остановился в своем развитии и сделался безнадежным филистером. Белинский предусмотрел и этот конец, признав его вполне типичным для известной категории мечтателей.

Проведенные выше параллели говорят о том, что Гончаров в период своей работы над «Обыкновенной историей» не только хорошо был знаком со статьями Белинского, но и был с ним во многом солидарен.

Тема «Обыкновенной истории» не была новой для русской литературы 40-х годов, но никто из писателей той поры не сделал столько для художественного раскрытия этой темы, как Гончаров. Автор не утверждает в этом своем романе ничего такого, что не содержалось бы — иногда в зародыше — в творчестве его великих учителей. Но подытоживая и творчески развивая сказанное до него Пушкиным, Лермонтовым, Гоголем, Белинским и другими, автор «Обыкновенной истории» создает необычайно широкую картину духовной эволюции «мечтателя» и его неудач, завершившихся полным крахом «героя».

3

Исследователи «Обыкновенной истории» не занимались еще установлением хронологии ее событий; между тем она существенна для суждений о реализме этого произведения. Начало произведения, судя по всему, относится к самому концу 20-х годов, вернее всего к 1830 г. Живущая в далекой провинции тетка Александра Адуева, Мария Горбатова, интересуется «сочинениями господина Загоскина» (I, 37) — не одним только «Юрием Милославским», вышедшим в 1829 г., а именно его сочинениями, шумная слава которых докатилась до глухих мест России. На протяжении всего повествования Гончаров не раз указывает на то, что действие «Обыкновенной истории» происходит в 30-40-е годы. Мария Михайловна Любецкая читает «M?moires du diable», принадлежащие перу «приятного» французского писателя Сулье (I, 115; произведение это вышло в свет в 1838 г.). Она же просит у Александра Адуева «Peau de chagrin» Бальзака (I, 141), очевидно только что полученную в книжных магазинах Петербурга («Шагреневая кожа» вышла

64

в свет в Париже в 1831 г.). В эпилоге романа говорится о том, что «на нынешнюю зиму ангажирован сюда» Рубини (1,391). Этот знаменитый итальянский певец действительно гастролировал в Петербурге в начале 1840-х годов25.

Как мы знаем, Александр Адуев уехал в Петербург 20-летним юношей (I, 3). В конце романа он женится на тридцать пятом году (I, 399). Четырнадцать лет жизни Александра Адуева с наибольшим вероятием можно приурочить к 1830-1843 гг. Таким образом, в этом романе раскрывается сложная, полтора десятилетия продолжавшаяся ломка сознания человека, долгая история крушения его иллюзий. Уже в «Обыкновенной истории», следовательно, Гончаров избрал предметом своего внимания продолжительный, на много лет растянувшийся период русской жизни. Этот способ построения сюжета сделается в дальнейшем у него излюбленным.

Избранный Гончаровым в качестве главного объекта изображения человек не блещет достоинствами. Он не обладает талантом поэта или писателя, хотя и имеет некоторую склонность к художественному творчеству. Он не очень умен, не очень настойчив — это рядовой человек своего общества. Отличие сюжета Гончарова от сюжетов романтической литературы в том именно и состоит, что и самая эта история, и герой, который в ней действует, вполне «обыкновенны». Белинский видел «существенную заслугу новой литературной школы» в том, что «от высших идеалов человеческой природы и жизни, она обратилась к так «называемой толпе», исключительно избрала ее своим героем, изучает ее с глубоким вниманием и знакомит ее с нею же самою»26. Это указание имеет непосредственное отношение к первому роману Гончарова. Александр Адуев — один из представителей этой «толпы»; вся драма его жизни обусловлена тем, что он рядится в одежды исключительной, героической личности, не имея на то никаких внутренних оснований. Адуев вырос в захолустной усадьбе; это — обеспеченный юноша, у которого не было нужды бороться за кусок хлеба и которого — по позднейшему определению Некрасова —

Наследье богатых отцов
Освободило от малых трудов.

Как указывает Гончаров, «жизнь от пелен ему улыбалась: мать лелеяла и баловала его, как балуют единственное чадо; нянька все пела ему над колыбелью, что он будет ходить в золоте и не знать горя; профессоры твердили, что он пойдет далеко, а по возвращении его домой, ему улыбнулась дочь соседки» (I, 12). Окружающая патриархальная среда баловала и холила Александра, который рос в изоляции от всего

65

неприятного, тяжелого. «О горе, слезах, бедствиях он знал только по слуху, как знают о какой-нибудь заразе, которая не обнаружилась, но глухо где-то таится в народе. От этого будущее представлялось ему в радужном свете» (I, 13).

Оптимизм Александра Адуева был обычным «прекраснодушием» барича, никак не подготовленного к предстоявшей ему борьбе за жизнь. «Он прилежно и многому учился», замечает Гончаров, тут же добавляя: «В аттестате его сказано было, что он знает с дюжину наук, да с полдюжины древних и новых языков»27.

С таким багажом отправляется Александр Адуев на борьбу за «карьеру и фортуну». Он знает то, что ему не понадобится в жизни, и не знает того, что ему в ней окажется необходимо знать. И что хуже всего — он не закален к этой борьбе нравственно.

Исключительно внимательный к вопросам воспитания, Гончаров указывал на эту сторону дела в особой характеристике, написанной с определенностью учебника по педагогике. Мы читаем здесь, что мать Александра Адуева, «при всей своей нежности, не могла дать ему настоящего взгляда на жизнь и не приготовила его на борьбу с тем, что ожидало его и ожидает всякого впереди. Но для этого нужно было искусную руку, тонкий ум и запас большой опытности, не ограниченной тесным деревенским горизонтом. Нужно было даже поменьше любить его, не думать за него ежеминутно, не отводить от него каждую заботу и неприятность, не плакать и не страдать вместо его и в детстве, чтоб дать ему самому почувствовать приближение грозы, справиться с своими силами и подумать о своей судьбе...» (I, 14).

Этот отрывок примечателен не только для «Обыкновенной истории». Здесь впервые у Гончарова прозвучала та критика патриархального барского воспитания, которая с еще большей полнотой развернется в «Обломове» и «Обрыве». Александр Адуев должен был сделаться беспочвенным романтиком. Еще в усадьбе своей матери он витал в мире высоких мечтаний, из которого он никогда не согласился бы обратиться к жизненной прозе: «Перед ним расстилалось множество путей и один казался лучше другого. Он не знал, на который броситься. Скрывался от глаз только прямой путь: заметь он его, так тогда, может быть, и не поехал бы» (I, 13). Но Александр не видит этого «прямого пути», не хочет его видеть. Его заслоняют «обольстительные призраки», которых юноша не может, как следует, разглядеть. Мечты Александра отличаются книжностью: он грезил «о колоссальной страсти, которая [обуревает героев романов], не знает никаких преград и свершает громкие подвиги» (I, 13)28.

66

Романтизм Александра Адуева характеризуется и еще одной чертой — доверчивостью, принявшей у юноши необычайно широкие размеры: «Природа так хорошо создала его, что любовь матери и поклонение окружающих подействовали только на добрые его стороны, развили, например, в нем преждевременно сердечные склонности, поселили ко всему доверчивость до излишества» (I, 14). Эти «стороны» были «добрыми» только номинально: в действительности они лишь усугубили трудное положение Адуева в жизненной борьбе.

Воспитанный в патриархальном барском духе, Александр Адуев едет в Петербург.

Автор «Обыкновенной истории» не рисует нам широкой картины общественной жизни Петербурга — это не входит в его задачу. Мы видим в романе Гончарова только некоторые уголки столицы, в которых на время оказывается Александр. И чаще всего видим мы здесь дядю Александра, Петра Иваныча, который все время демонстрирует нам нежизненность идеалов Александра: «здесь все эти понятия надо перевернуть вверх дном» (I, 51). Петербург с его реальными противоречиями взрывает и рушит прекраснодушный романтизм юноши. Этот процесс крушения продолжителен, он растягивается на ряд лет. Он многообразен, ибо крушение иллюзий происходит в самых различных сферах сознания Александра.

Всего раньше это — крушение «по службе». Александр непрочь занять «на первый раз место столоначальника», с тем, однако, чтобы «месяца через два» стать «начальником отделения» (I, 67). Эти помыслы Александра фантастичны: для бюрократического Петербурга не представляют никакой ценности ни проекты, которые «обрабатывал» Александр еще в университете, ни его оторванные от жизни знания. Александра делают чиновником департамента, причем службу он из-за плохого почерка начинает с переписывания... отпусков. «Вскоре и Адуев стал одною из пружин машины. Он писал, писал, писал без конца, и удивлялся уже, что по утрам можно делать что-нибудь другое; а когда вспоминал о своих проектах, краска бросалась ему в лицо» (I, 75).

Но если в отношении службы дело обошлось одной только краской стыда, то гораздо болезненнее Александр преодолевал романтику любви. В деревне он мечтал о «колоссальной страсти». Даже переменив свою точку зрения на свет, Александр Адуев продолжает еще жаждать любви, ее «дивных минут», ее «сладостных страданий», «трепета блаженства, слез и проч.» (I, 81). Мечты о такой страсти были непременной принадлежностью ходульного романтизма: мы обнаружим их в лирике Бенедиктова, в ряде светских повестей Марлинского 30-х годов, в драматургии Кукольника. Гончаров не случайно поставил

67

любовную тему «Обыкновенной истории» в центр своего внимания .

Гончаров дискредитирует эти романтические представления Александра рядом любовных увлечений, каждое из которых не похоже на другое. Увлечение Наденькой Любецкой привело к тому, что Александр был покинут — Наденька увлеклась другим человеком, который давал ее уму больше пищи. Отношения с Юлией Тафаевой наскучили самому Александру и были им оборваны. Наконец, в истории с Лизой он выступил как прямой соблазнитель неопытной и готовой ему довериться девушки, но был застигнут отцом Лизы, давшим Александру жестокий урок. Все эти три любовные увлечения оказали сильнейшее воздействие на Александра. Еще недавно отвергавший «холодный анализ» своего дяди (I, 103; ср. 125, 183), Александр увидел, что мужской деспотизм не принес ему счастья. К другой же любви он не был способен.

Третий род иллюзий Адуева-младшего заключался в надежде стать писателем. Этот план развития образа намечен в «Обыкновенной истории» так же настойчиво, хотя и не так разносторонне, как любовный. Александр начинает свое творчество с любовных элегий «о ней», с романтических размышлений о жизни, дружбе и проч. Он сочиняет повести в характерном для романтика духе, героем которых являлся он сам (I, 129). Гончаров неоднократно подчеркивает, что для Александра смысл творчества был ограничен его собственным «я», что литература сделалась для него средством излечить себя от любовной тоски, средством закончить борьбу «одним благородным усилием» (I, 224). Однако ни экзотические повести из американской жизни, о которой Александр знал только из произведений романтического толка, ни псевдореальные повести о тамбовской усадьбе, в которых действовали «клеветники, лжецы, и всякого рода изверги» (I, 225), не могли принести Александру успеха. Мода на ходульный романтизм безвозвратно минула. Устами редактора журнала сочинительству Александра выносится приговор беспощадный: автор «не глуп, но что-то не путем сердит на весь мир. В каком озлобленном, ожесточенном духе пишет он! Верно разочарованный» (I, 230). Редактор рисует перед Александром программу иного творчества: писатель «должен обозревать покойным и светлым взглядом жизнь и людей вообще, — иначе выразит только свое я, до которого никому нет дела... Второе и главное условие... нужен талант, а его тут и следа нет» (I, 231). Александр скоро убеждается в справедливости этих слов: он «бессилен как писатель» (I, 330). Творчество было у него всего лишь результатом неудовлетворенной любви: «У меня есть чувство, была горячая голова; мечты я принял за творчество и творил. Недавно еще я начал

68

кое-что из старых грехов, прочел — и самому смешно стало. Дядюшка прав, что принудил меня сжечь все, что было» (I, 332).

Вся эта совокупность жизненных разочарований — в службе, любви, творчестве, родственных чувствах и дружбе29 — сломили Александра. Для него наступил период пресыщения и отчаяния. Не остается ни одной мечты, ни одной надежды, которые могли бы поддержать этого романтика: «Прошлое погибло, будущее уничтожено, счастья нет: все химера — а живи!»(1, 294). Не видя исхода из омута сомнений, Александр начинает жестоко хандрить. Теперь он желает только «забвения прошедшего, спокойствия, сна души» (I, 298). Он хотел бы избрать себе такой быт, где жизнь меньше заметна (I, 328), и горько жалеет о том, что уехал из деревни: «Зачем я уезжал? Я бы не узнал там, что счастья нет, и был бы счастлив этим самым незнанием, был бы беспечен, как слепой на краю пропасти, и никогда не прозрел бы, никогда бы не упал! А теперь!» (I, 298)30. Александр уезжает из Петербурга, который изобличается им как царство обмана и вырождения, как «город поддельных волос, вставных зубов, ваточных подражаний природе, круглых шляп, город учтивой спеси, искусственных чувств, безжизненной суматохи!» (I, 343).

До сих пор Александр Адуев оставался романтиком. Теперь, в деревне, у него проходит и романтическая восторженность, и романтическая мизантропия. Адуев отдыхает душой, стремясь найти себе счастье на лоне природы. Однако деревенская тишь не приносит Александру желаемого исцеления — он уже отравлен ядом столичной цивилизации. Гончаров показывает, как томится его герой в родовом гнезде, с которым уже порвались у него внутренние связи, как ноет сердце Александра и просится обратно, «в омут» петербургской жизни (I, 375). Убедившись в том, что романтического покоя нет, Александр мало-помалу «помирился с прошедшим: оно стало ему мило. Ненависть, мрачный взгляд, угрюмость, нелюдимость смягчились уединением, размышлением» (I, 375). В духовном развитии героя «Обыкновенной истории» наступает перелом: он понимает, что отъезд его из Петербурга был ошибкой, «...необходимо ехать; нельзя же погибнуть здесь. Там тот и другой — все вышли в люди... Я только один отстал... да за что же?» (I, 375). Романтизм Александра рушится окончательно. Он уже не считает себя исключительной личностью, он готов жить вместе с «толпой», которую еще недавно так ненавидел. «К вам, — пишет Александр тетке, — приедет не сумасброд, не мечтатель, не разочарованный, не провинциал, а просто человек, каких в Петербурге много и каким бы давно мне пора быть» (I, 376).

69

Перерождение Александра, всего резче проявившееся в эпилоге «Обыкновенной истории», вызвало резкую критику Белинского, считавшего, что романист пошел здесь в разрез с четко намеченным ранее рисунком образа. В статье Белинского «Взгляд на русскую литературу 1847 года» мы читаем: «Петр Иваныч выдержан от начала до конца с удивительною верностью; но героя романа мы не узнаем в эпилоге: это лицо вовсе фальшивое, неестественное. Такое перерождение для него было бы возможно только тогда, если бы он был обыкновенный болтун и фразер, который повторяет чужие слова, не понимая их, наклепывает на себя чувства, восторги и страдания, которых никогда не испытывал, но молодой Адуев, к его несчастию, часто бывал слишком искренен в своих заблуждениях и нелепостях. Его романтизм был в его натуре; такие романтики никогда не делаются положительными людьми (курсив мой. — А. Ц.). Автор имел бы скорее право заставить своего героя заглохнуть в деревенской дичи в апатии и лени, нежели заставить его выгодно служить в Петербурге и жениться на большом приданом. Еще бы лучше и естественнее было ему сделать его мистиком, фанатиком, сектантом; но всего лучше и естественнее было бы ему сделать его, например, славянофилом. Тут Адуев остался бы верным своей натуре, продолжал бы старую свою жизнь и между тем думал бы, что он и бог знает, как ушел вперед, тогда как, в сущности, он только бы перенес старые знамена своих мечтаний на новую почву»31.

Белинский был прав в основном и определяющем: такие романтики, как Адуев, никогда не делаются «положительными людьми». Гончарову надо было или показать наличие элементов «положительности» в характере молодого Адуева или же, наоборот, изобразить его в эпилоге в какой-то мере связанным с романтическими настроениями своей юности. Автор «Обыкновенной истории» не сделал ни того, ни другого, и у него на это были свои причины, коренившиеся в особенностях его замысла. Если бы Александр Адуев с самого начала романа был наделен чертами «положительности», читатели сразу усомнились бы в серьезности его романтических иллюзий. Драматизм «Обыкновенной истории» был бы ослаблен; действие романа свелось бы к ряду не очень серьезных неувязок, обусловленных тем, что Александр не познал самого себя, воображал себя романтиком без всякого на то внутреннего права. Написать роман так — значило бы, конечно, обеднить общественно-психологический рисунок его героя.

Имелся и другой выход, который и предлагал Белинский: романист мог «заставить своего героя заглохнуть в деревенской дичи в апатии и лени». Однако и он был для Гончарова неприемлем:

70

такой вариант сюжета был намечен уже Пушкиным и не содержал бы в себе ничего принципиально нового и характерного для действительности 40-х годов. Больше оснований было сделать Адуева славянофилом. Это было бы злободневно — совсем недавно происходили ожесточенные схватки между реакционным движением славянофилов, умеренно-либеральным «западничеством» и первыми русскими революционными демократами, во главе которых стоял Белинский, самым решительным образом критиковавший консервативный изоляционизм славянофилов и беспочвенный, «безродный» космополитизм западников. Тенденции космополитизма никогда не были присущи Гончарову. К славянофильству он относился отрицательно, однако без той воинствующей нетерпимости революционного борца, которая отличала Белинского 40-х годов. Изобрази он Александра Адуева славянофилом, «Обыкновенная история» приобрела бы явный оттенок политической полемики и публицистичности, что вовсе не входило в задачи романиста и не отвечало возможностям его художественного метода. Так мог бы поступить Тургенев, в какой-то мере откликнувшийся на совет Белинского позднейшими своими образами Лежнева и Лаврецкого. Гончаров этого сделать не мог.

В результате образ Александра Адуева оказался внутренне противоречивым и не цельным. Может быть, сознавая это, Гончаров отделяет эпилог от романа четырьмя годами. Что делал Александр за это время, мы не знаем. Вероятно, в нем не раз возникали скорбные воспоминания о прошлом, в его душе еще сохранились, быть может, остатки былого романтизма. Однако обо всем этом не говорится ни слова. Читатель видит, что племянник превратился во второго дядюшку, в то самое время когда дядюшка готов был вступить на путь племянника.

Создавая «Обыкновенную историю» на основе резкого контраста между Александром и его дядей, Гончаров, естественно, стремился к тому, чтобы оба образа были раскрыты в разных, но четко определенных планах. Эпилог, о котором мы еще будем говорить дальше, был схематичен: оба образа вдруг оставляют занимаемые ими позиции. Именно этот схематизм сюжета и повлек за собою появление нового плана, ранее совершенно отсутствовавшего в образе Александра.

Все же Гончаров имел объективные основания сделать Адуева-младшего способным переродиться. Оставаться в деревне он не мог, возвратиться в город для него было гораздо легче. «Я смотрю яснее вперед: самое тяжелое позади», — писал он тетке. Александр Адуев не романтический герой, замкнувшийся в гордое сознание своего превосходства: он только рядится в одежды романтизма. И на службе, и в своих отношениях

71

с женщинами, и в творчестве Александр отличался крайней посредственностью. Отсюда естественность финала «Обыкновенной истории».

История Адуева-младшего драматична вплоть до эпилога, в котором она становится уже комедией. «Я краснею за свои юношеские мечты, но чту их: они залог чистоты сердца, признак души благородной, расположенной к добру» (I, 381). Эти слова своего письма к дяде Александр уже не повторит четырьмя годами позднее. В эпилоге перед нами — самодовольный бюрократ, женящийся на девушке с полумиллионным приданым. Александр откровенно сознается в том, что свою невесту он не любит: просто ему «одиночество наскучило, пришла пора... усесться на месте, основаться, обзавестись своим домком, исполнить долг» (I, 398). И когда тетка упрекает Адуева в измене юношескому идеализму, он отвечает ей с громким вздохом: «Что делать... век такой. Я иду наравне с веком: нельзя же отставать!» (I, 403).

На этом мы прощаемся с Адуевым-младшим. Духовная жизнь его завершилась. Он будет отныне «исполнять долг», жить «своим домком» богатого мещанина. Однако изображенные Гончаровым пятнадцать лет развития Александра полны глубоких переживаний. Александр «обыкновенный человек», но как мучительно идет он к ожидающему его «обыкновенному уделу». Процесс изживания им романтических иллюзий показан внимательно и всесторонне на всех его этапах — решающих и второстепенных, средствами глубоко разработанного психологического анализа. В Александре Адуеве Гончаров блестяще продемонстрировал нам характернейшие черты психологии барского романтизма: непонимание нужд и тенденций исторического развития, доходящее до полного забвения действительности; культ «мечты», подменяющей собою «жизнь»; гипертрофию чувствительности, анемию воли — приводящие человека к неспособности действовать.

Отношение Гончарова к своему герою сложно: он и критикует романтическую ограниченность, тепличность, искусственность, чувствительность и в то же самое время сочувствует Александру там, где тот становится на путь признания реальности. Являясь противником «иллюзий», Гончаров далеко не всякой реальности сочувствует. Самодовольство и карьеризм, свойственные Александру в эпилоге романа, возбуждают у Гончарова глубокую грусть. Вместе с Лизаветой Александровной он готов жалеть о том, что безвозвратно минула пора, когда Александр написал ей письмо из деревни: «...там вы были прекрасны, благородны, умны» (I, 403). Однако в отличие от своей героини Гончаров никогда не скажет: «зачем не остались такими?» Он знает, что то был лишь этап движения Александра

72

к буржуазному преуспеянию, что процесс не мог закончиться этим этапом, что, распрощавшись в письме к тетке с прошлым, Александр уже без колебаний и быстрыми шагами направится к своему будущему.

Н.К. Пиксанов считает, что «Гончаров одним из первых включился в круг писателей, изображавших лишних людей»32. Это утверждение неверно. Адуева-младшего никак нельзя назвать «лишним человеком» в обычном смысле этого слова. Его не характеризует ни политический либерализм, ни тяга к живому делу, которым ему мешает заняться феодально-крепостнический строй. Натура Александра Адуева неизмеримо мельче и ординарнее натуры Онегина или Бельтова, не говоря уже о Печорине. То, что Гончаров в конце концов приводит своего героя к «карьере и фортуне», свидетельствует о том, что он совсем иначе мыслит себе типологию Александра. Для всех, без исключения, «лишних людей» бюрократическая деятельность была только этапом их жизни, но никогда не бывала ее итогом.

4

Воплотив в Александре «всю праздную, мечтательную и аффектационную сторону старых нравов» (VIII, 213), Гончаров противопоставил ему нового человека, в общем гораздо более прогрессивного. Однако образ дяди получился в «Обыкновенной истории» далеко не идеальным. В обрисовке его сказалась та неудовлетворенность буржуазным прогрессом, которая уже в 40-х годах сделалась характерной особенностью идеологии Гончарова.

Петр Иваныч прошел сходный с Александром путь; в частности, у него также была своя возлюбленная, которой он клялся в вечной верности и для которой рвал в пруду «желтые цветы». Однако, будучи от природы положительной и практической натурой, Петр Иваныч быстро преодолел воздействие сентиментальной моды во вкусе молодого Жуковского33 и сделался деловым человеком. Возможен ли был уже в 20-е годы такой чиновник, который соединил государственную службу с промышленной деятельностью? Нет основания сомневаться в его реальности. Мы знаем, что именно с 20-х годов начало множиться чиновничество, которое комплектовалось из разных сословий николаевской России и прежде всего из среднего и менее достаточного слоя русского дворянства34. Нет ничего невероятного в том, что такой преуспевавший петербургский чиновник мог в конце 20-х годов стать совладельцем завода и таким образом наполовину сделаться фабрикантом. Почему бы столичный чиновник не мог стать на тот путь, которым уже шли многие помещики, заводившие у себя в крепостных

73

имениях фабрики и заводы? Разумеется, таких получиновников, полубуржуа в ту пору было еще немного. На это указывал и сам Гончаров, писавший: «Тогда, от 20-х до 40-х годов, это была смелая новизна, чуть не унижение... Тайные советники мало решались на это. Чин не позволял, а звание купца не было лестно» (VIII, 213). Однако в ту пору, когда Петр Иваныч стал фабрикантом, он еще не был «тайным советником».

В образе Петра Иваныча Адуева Гончаров создает тип буржуазного героя, к которому он неоднократно будет обращаться впоследствии. По своим воззрениям Адуев-старший — убежденный сторонник капитализма. Жизнь удалась ему — «он сам нашел себе дорогу» (I, 39), завоевал то счастливое сочетание «карьеры и фортуны», в поисках которых теперь явился в столицу его племянник. Адуеву-старшему глубоко чужда дворянская лень и квиетизм. Он до поздней ночи работает, он «читает на двух языках все, что выходит замечательного по всем отраслям человеческих знаний» (I, 63). Его разрыв с дворянской патриархальностью проявляется в самых различных сферах быта. Петр Иваныч издевается над хлебосольством провинциальных обывателей, которые «от скуки всякому мерзавцу рады». Он презрительно относится к людям, не приспособленным к жизненной борьбе, не умеющим владеть собою: «Восторги, экзальтация — тут человек всего менее похож на человека и хвастаться нечем. Надо спросить, умеет ли он управлять чувствами; если умеет, то и человек» (I, 82).

Адуев-старший — отъявленный враг романтизма, только отвлекающего людей от полезной деятельности в современном духе: «...мечтать здесь некогда; подобные нам ездят сюда дело делать» (I, 50). С особенной отчетливостью буржуазные взгляды Адуева-старшего проявляются в его отношении к искусству, в котором он всего выше ценит сосредоточенный труд, деятельное участие спокойного разума. Мысль поэта, может быть, и родится в экстазе, но она «выходит совсем готовая из головы... когда обработается размышлением» (I, 98). Человек «новой эпохи», Петр Иваныч знает, что теперь талант — это капитал, «чем больше тебя читают, тем больше платят денег» (I, 69). Тот же подход свойственен Петру Иванычу и к любви: здесь, по его мнению, как и всюду, царствует выгода. Племянник, верующий в вечность и неизменность любви, готовит себе тяжкие разочарования. Сам Петр Иваныч не заботится о любви, не ценит ее — для него гораздо важнее выгодный брак (I, 102). «И тут расчет, дядюшка? — Как и везде, мой милый» (I, 82).

То обстоятельство, что Адуев-старший легко одерживает верх над своим антагонистом, привело многих критиков «Обыкновенной истории» к мысли, что в этом образе отражается идеал

74

самого Гончарова. Такое утверждение не может быть принято. Нельзя отрицать, конечно, что в Адуеве-старшем имеется ряд положительных качеств: Нельзя отрицать и того, что Гончаров вкладывает в уста Петра Адуева некоторые свои взгляды. Об этом он прямо скажет в 1866 г. в своем письме к Е.П. Майковой: «Не я ли, печатно уличая старое общество в дремоте, не я ли еще в 40-х годах, в первой моей книжке, с сочувствием, в лице одного дяди ругал его племянника за его преподлые воззрения и указывал на необходимость труда...» (курсив мой. — А. Ц.)35.

Важность этого свидетельства не подлежит сомнению. И все же нельзя сказать, что Гончаров любуется своим персонажем, что он его идеализирует. Борясь с романтизмом, Адуев-старший, однако, лишен высокого идеала. Все положительные качества — честность, энергия и пр. направлены исключительно к достижению «карьеры и фортуны» и оттого теряют свою положительность36.

Сам Гончаров с недвусмысленной отчетливостью подчеркивал в Петре Иваныче черты филистера. Правда, он делал это не с самого начала «Обыкновенной истории», а со второй ее части, с того момента, как окончательно развеялись романтические иллюзии Александра. Как раз тогда, когда дядюшка оказывается, как будто бы, полным победителем, его принципы начинают подрываться. Гончаров осуществляет эту критику Петра Иваныча устами его жены: «Он понимал все тревоги сердца, все душевные бури, но понимал — и только. Весь кодекс сердечных дел был у него в голове, но не в сердце». Он женился «только для того, чтобы иметь хозяйку, чтоб придать своей холостой квартире полноту и достоинство семейного дома, чтоб иметь больше веса в обществе». Но брак, строящийся не на любви, а на холодном («ледяном») расчете, кажется Лизавете Александровне «холодной насмешкой над истинным счастьем» (I, 194).

Не следует думать, впрочем, что недостатки Адуева-старшего исчерпываются его отношением к жене. Он с цинической откровенностью ставит выше всего жизненные удобства, комфорт. Эгоистически настроенный, он высоко ценит богатство, доставляющее ему этот комфорт. Обладая большей трезвостью взглядов, нежели его племянник, Адуев-старший, однако, по-своему ограничен: у него мелкая душа, неспособная понять чужие страдания и тем более сочувствовать им. Присмотримся к поступкам Адуева-старшего в романе, например, к «шутке», которую он сыграл над своим компаньоном Сурковым, ухаживающим за Юлией и своим мотовством грозящим расстроить их общее дело по заводу. «Влюби-ка в себя Тафаеву... не давай Суркову оставаться с ней наедине... ну, просто, взбеси его...

75

Квартира тогда не понадобится, капитал останется цел, заводские дела пойдут своим чередом» (I, 238-239). Дядюшка, вероятно, и сам понимает, что эта авантюра не пройдет бесследно ни для его влюбчивого племянника, ни тем более для нервной и мечтательной Тафаевой. Но все эти соображения отступают на задний план, как только заходит речь о благополучии «заводских дел».

В конце романа Петр Иваныч сам со всей ясностью видит тупик, в который он завел себя и жену. Он, когда-то призывавший племянника «никогда не посягать на личность женщины ни словом, ни делом» (I, 181), осуществлял над самым близким ему человеком «холодную и тонкую тиранию» (I, 392). «Холодный пот» выступает на лбу Петра Адуева, когда он сознает, что убил свою жену «бесцветной и пустой жизнью». Уже три месяца, не зная покоя, он решается, наконец, выйти в отставку, продать завод. Слишком поздно, однако, приходит это решение, и ни Адуев, ни его жена не верят в то, что они будут счастливы. «Что-то будет! — подумал он. Долго сидели они, не зная, что сказать друг другу» (I, 396).

Гончаров испытывает буржуазного героя в сфере его личных отношений с женщиной: здесь всего резче проступают его эгоизм и делячество. Как мы увидим далее, в «Обломове», Гончаров повторит этот прием оценки. В «Обыкновенной истории» он употреблен резко и недвусмысленно.

Не может быть никакого сомнения в том, что Гончарову симпатична деловитость Петра Иваныча. Она ему представляется новой стадией в развитии русского общества. Эту мысль Гончаров с особой энергией развивает в своих позднейших автокомментариях к роману: «...здесь, в встрече мягкого, избалованного ленью и барством мечтателя-племянника с практическим дядей выразился намек на мотив, который едва только начал разыгрываться в самом бойком центре — в Петербурге. Мотив этот — слабое мерцание сознания необходимости труда, настоящего, не рутинного, а живого дела, в борьбе с всероссийским застоем» (VIII, 212). Автор «Обыкновенной истории» является убежденным противником этого «всероссийского застоя». Однако мы грубо ошиблись бы, если б считали Петра Иваныча носителем «не рутинного, а живого дела». Зорко наблюдая этого нового «героя времени», Гончаров сумел распознать в нем черты капиталистического делячества, проявления буржуазного и бюрократического эгоизма37. Сухость, черствость, Петра Иваныча Адуева говорят нам о том, что образ этот отнюдь не был идеализирован его создателем, что романист сумел в отношении его сохранить всю меру своей объективности.

В позднейшей своей статье «Лучше поздно, чем никогда» Гончаров указывал на то, что дядя и племянник были им изображены

76

в «Обыкновенной истории» не с равной степенью определительности. «Первое, т. е. старое, исчерпалось в фигуре племянника — и оттого он вышел рельефнее, яснее. Второе, т. е. трезвое сознание необходимости дела, труда, знания, выразилось в дяде, но это сознание только нарождалось, показались первые симптомы, далеко было до полного развития — и понятно, что начало могло выразиться слабо, неполно, только кое-где, в отдельных лицах и маленьких группах, и фигура дяди вышла бледнее фигуры племянника» (VIII, 213-214). Разумеется, Гончаров был прав, указывая на то, что «старое» ему было легче изображать в его вполне устоявшихся и определившихся формах. Но он обходил молчанием еще одно важное обстоятельство. Образ Адуева трудно было рисовать — он был одновременно и дидактическим и сатирическим образом. То, что с помощью образа Петра Иваныча в одно и то же время высмеивался дворянский романтизм и критиковалось буржуазное делячество, не могло не придать этому образу внутренней противоречивости.

Итак, ни племянник, ни дядя не вызвали к себе симпатии нашего романиста. Положительный образ «Обыкновенной истории» следует искать в той галлерее русских женщин, которая так широко представлена в этом первом гончаровском романе. Положительным образом этого рода, конечно, не является ни Анна Павловна Адуева, которая своим воспитанием только испортила сына, ни дочь соседней помещицы, Софья, глаза которой красноречиво говорили: «...буду любить просто, без затей, буду ходить за мужем, как нянька, слушаться его во всем и никогда не казаться умнее его; да и как можно быть умнее мужа? это грех!» (I, 24).

От этих представительниц патриархальной, невежественной крепостнической среды отличаются женщины, которых Александр встречает в Петербурге. В образе Юлии Павловны Тафаевой Гончаров блестяще развенчал светское воспитание женщины, обрекавшее ее на жалкое положение в обществе, делавшее ее предметом купли и продажи, уродовавшее ее характер романтическими причудами, первичностью, граничащей с истерией. Более положительна Наденька Любецкая, обладательница «ума пылкого, сердца своенравного и непосредственного» (I, 109), девушка, стоящая на пороге сознательной жизни, но не знающая еще путей в будущее. «Ее физиономия редко оставалась две минуты покойною. Мысли и разнородные ощущения до крайности впечатлительной и раздражительной души ее беспрестанно сменялись одни другими, и оттенки этих ощущений сливались в удивительной игре, придавая лицу ее ежеминутно новое и неожиданное выражение» (I, 109). Пылким умом, своенравным сердцем Наденька в какой-то мере

77

предвосхищает Веру из «Обрыва», однако у нее гораздо меньше «верных суждений», меньше сознания, и сам Гончаров недаром определял Наденьку как русскую девушку, делающую еще только «первый сознательный шаг» (СП, 156). На том же этапе развития находится и Лиза, простодушно поверившая в чувство Александра.

Из всей вереницы женских образов «Обыкновенной истории» (такого обилия их еще не знал ни один русский роман) особенного внимания заслуживает образ Лизаветы Александровны Адуевой. Эта женщина представляет собою положительное начало гончаровского романа, несет в себе то жизнеутверждающее идейное зерно, которого так недоставало ее мужу и племяннику. Вместе с самым романистом Лизавета Александровна отрицает обе эти враждующие друг с другом полярности. «Она была свидетельницею двух страшных крайностей — в племяннике и муже. Один восторжен до сумасбродства, другой ледян до ожесточения. Как мало понимают оба они, да и большая часть мужчин, истинное чувство! и как я понимаю его! — думала она: — а что пользы? Зачем?» (I, 195). Лизавета Александровна одна в романе является носительницей подлинного чувства — естественного, сильного, глубокого, «вечно женственного». Двадцати лет от роду она была выдана за мужчину вдвое ее старше; он не действовал «напрямик с ее сердцем», но стремился «хитро овладеть... ее умом, волей, подчинить ее вкус и нрав своему» (I, 176). Сердце не участвовало в его любви к ней, и это оскорбляло Лизавету Александровну. Правда, она «с героическим самоотвержением таила свою грусть, да еще находила довольно сил, чтобы утешать других» (I, 195). Однако душевная драма мало-помалу сломила эту тонко чувствующую натуру. «В ее безжизненно-матовых глазах, в лице, лишенном игры живой мысли и чувств, в ее ленивой позе и медленных движениях он прочитал причину того равнодушия, о котором боялся спросить...» (I, 392).

Гончаров избегает постановки здесь боевого для 40-х годов вопроса о социальном бесправии женщины. «Услышишь о свадьбе, пойдешь посмотреть — и что же? видишь прекрасное, нежное существо, почти ребенка... Ее одевают в газ, в блонды, убирают цветами и, несмотря на слезы, на бледность, влекут, как жертву, и ставят — подле кого же? подле пожилого человека, по большей части некрасивого, который уж утратил блеск молодости. Он или бросает на нее взоры оскорбительных желаний, или холодно осматривает ее с головы до ног, а сам думает, кажется: “хороша ты, да, чай, с блажью в голове: любовь да розы, — я уйму эту дурь, это — глупости! У меня полно вздыхать, да мечтать, а веди себя пристойно”, или еще хуже — мечтает об ее имении» (I, 97). Эта картина «неравного брака», увековеченная

78

в русской живописи Пукиревым, драматически разработанная Достоевским в его ранней новелле «Елка и свадьба» и Островским в его «Бедной невесте», — служит Гончарову только средством для изображения «дикого языка» Александра (он-то и рисует эту картину весьма спокойно к ней относящемуся дяде). Гончаров далек от мысли заклеймить буржуазный брак, представляющий собою акт купли и продажи. Нечего и сравнивать в этом плане роман Гончарова с таким образцом антикрепостнической сатиры, как «Кто виноват?» Герцена. Характерна в этом смысле и отчужденность Гончарова от Жорж Санд, эмансипаторские романы которой заслужили такую высокую оценку Герцена, Щедрина, и других38.

Гончаров не подымает руки на буржуазную семью, но ратует за внимание к женщине в пределах этой семьи. Он является убежденным противником тех, кто хотел бы заключить женщину в клетку буржуазного комфорта: она — показывает Гончаров — неизбежно погибнет в этой клетке, лишенная воздуха, света и главное — свободы. На примере Лизаветы Александровны, которая является «женщиной в благороднейшем смысле слова», созданной «на радость, на счастье мужчины», романист показывает гримасы капиталистического строя. За женщиной не признают прав на любовь, она не встречает необходимого ей чувства и гибнет в этой гнетущей атмосфере попирания ее человеческого достоинства. Едва ли нужно доказывать прогрессивность такой постановки темы женщины, хотя подобное разрешение вопроса и уступает по своей остроте произведениям Герцена, Щедрина, Некрасова.

Нельзя, вместе с тем, не отметить и того, что образ женщины, страдающей в буржуазной семье, лишен в «Обыкновенной истории» резкой протестующей тенденции. Лизавета Александровна не борется с окружающей средой, являясь скорее ее жертвой. Впрочем, такими же жертвами являются и Круциферская («Кто виноват?» Герцена), и Надя («Современная баллада» Некрасова), и Варенька («Бедные люди» Достоевского), и большинство других женщин 40-х годов. Русская литература первой половины XIX в. так и не создала образа смелой женщины, протестующей против цепей буржуазного брака — для этого не было еще необходимых социальных предпосылок.

Сравнивая «отрицательные» и положительные тенденции «Обыкновенной истории», нетрудно заметить, что первые решительно перевешивают. Одна Лизавета Александровна является в этом романе положительным образом, но и она, как мы уже отметили, скорее жертва в борьбе, чем ее активный фактор. Нравственное мещанство в этом романе побеждает, и хотя Гончаров относится к нему с безусловным отрицанием, он еще не видит тех сил, которые поднимутся против этого мещанства

79

из недр прогрессивной русской общественности. Это придает первому роману Гончарова некоторый отпечаток пессимистичности, который ввел в заблуждение значительную часть критиков и читателей, пришедших к выводу, что романист считает победу «адуевщины» неизбежной. Эта точка зрения безусловно ошибочна.

5

К 1847 г. русская литература уже знала «роман в стихах» («Евгений Онегин»), роман в повестях и новеллах («Герой нашего времени»), роман-«поэму» («Мертвые души»), «роман в письмах» («Бедные люди»). Однако в ней еще не существовало романа в собственном смысле этого слова, в котором «существенные стороны» жизни были бы раскрыты на широком, однородном по составу прозаическом полотне, отличном по своей структуре от смежных с романом видов прозы. «Обыкновенная история» была одним из первых39 реалистических русских романов этого типа.

Прежде чем обратиться к рассказу о переживаниях провинциала в столице, автор «Обыкновенной истории» создает экспозицию социальной среды, в которой жил и воспитывался его герой. Дворянская усадьба Адуевых охарактеризована Гончаровым с такой выпуклостью, что бытовые картины помещичьей жизни выдерживают сравнение даже с бытовыми зарисовками «Евгения Онегина» и «Мертвых душ». Эта картина заставляет нас вспомнить и о фонвизинском «Недоросле». Однако сатирический метод Фонвизина сменяется у Гончарова всесторонним психологическим показом социальной среды. Перед нами зажиточная барская усадьба: перед домом расстилаются пашни, леса обширны и богаты дичью, озеро «кишмя кишит» рыбой. В нескольких репликах Анны Павловны Адуевой раскрывается психология патриархальной помещицы, живущей продуктами своего хозяйства, очень экономной, суровой к своим крепостным, судьбой которых она распоряжается по своему усмотрению. Гончаров не сгущал красок, но и не рассеивал их40. Крепостнический произвол изображен в «Обыкновенной истории» не в каких-либо исключительно резких проявлениях, а в среднем, обыкновенном своем уровне: «Смотри же, Евсей, помни: будешь хорошо служить, женю на Аграфене, а не то...» (I, 30). Или в другом месте: «Присмотрите и за Евсеем: он смирный и не пьющий, да, пожалуй, там, в столице, избалуется, — тогда можно и посечь» (I, 38).

Адуева — помещица, «каких много» было в дворянской среде той поры. Гончаров не склонен был к сатирическому изобличению этого типа, предпочитая рассказать о нем без каких-либо

80

комментариев. Таков в конце романа эпизод с Александром, который однажды «встретил толпу баб и девок, шедших в лес за грибами, присоединился к ним и проходил целый день. Воротясь домой, он похвалил девушку Машу за проворство и ловкость, и Маша взята была во двор ходить за барином» (I, 374). Можно себе представить, как полно рассказал бы об этом эпизоде жизни дворянского героя Лев Толстой. Гончаров довольствуется здесь очень выразительным, правда, но и достаточно осторожным курсивом.

Подробно охарактеризовав поместную среду — мать Александра, любимую им дочь соседки Софью, приживальщика Антона Иваныча41, Гончаров переносит действие в Петербург. Здесь по ходу действия он выводит новых персонажей и прежде всего трех женщин, которых любит его герой. Каждая из этих экспозиций сжата; сделано исключение только для одной Юлии, на истории воспитания которой романист подробно останавливается, считая его типичным для молодой девушки из общества.

В центре внимания романиста находятся процессы социально-психологического превращения. История Александра— это история молодого человека той поры с его «обыкновенным» путем к «обыкновенному уделу». Почти не изображая нам жизни петербургского департамента, Гончаров, однако, исчерпывающим образом устанавливает типический путь своего героя, путь, который ведет именно в этот департамент.

Ни один из русских писателей XIX в. не изобразил с такой полнотой и так глубоко, как Гончаров, процесса превращения дворянина-романтика в бюрократического дельца. Он не ограничивается изображением чиновничества в юмористическом плане, но всесторонне характеризует процесс социальной трансформации 30-х годов.

Конфликты «Обыкновенной истории» Гончаров считал типичными не только для среднего чиновничьего круга, в пределах которого они происходили: «без сомнения то же — в таком же духе, тоне и характере, только в других размерах, разыгрывалось и в других, и высших и низших сферах русской жизни» (VIII, 213). Однако в основном это был конфликт «среднего чиновничьего круга»: с ним были связаны оба главных персонажа гончаровского романа. Тот и другой, представлявшие собою одно явление на разных этапах его развития, уже в 40-е годы были оценены как глубоко типические представители той мещанской среды, которая в конце концов отреклась от высоких идеалов времени, предпочитая им деньги, комфорт, сытое и покойное существование. В ее состав входят те, кто отличался срединностью натуры и променял мечту об идеале на «карьеру и фортуну».

81

Типичность этих образов подчеркивалась решительно всеми течениями русской критики. Даже рецензент реакционнейшей газеты 80-х годов «Новое время», Буренин, указывал на то, что сухой и рассудительный, самодовольный и эгоистический Петр Адуев «будет жить до тех пор, покуда будет существовать... петербургская канцелярская фабрика»42. Даже такой злобный клеветник, как Иванов-Разумник, и тот вынужден был признать, что «при всей пошлости и плоскости Адуева-старшего тип этот, однако, весьма широко захвачен... как тип, Адуев-старший нисколько не уступает в общности Обломову и вполне заслуживал бы нового словообразования “адуевщина” как символ сухого и плоского мещанства эпохи величия бюрократии и мундира...»43. Эти вынужденные признания врагов характерны. Знаменательно, что в юбилейные гончаровские дни 1912 г. образ Адуева-младшего послужил одному из критиков, Т. Ганджулевич, для характеристики новейших явлений в жизни буржуазного русского общества. Т. Ганджулевич доказывала, что тип Адуевых продолжает существовать и после первой русской революции. «Правда, — писала она, — Александр Адуев в наши дни не так интересуется и общественной жизнью, быть может, он побывал на баррикадах в Москве, был исключен из университета, как участник забастовки, и бедный дядюшка много имел возни с ним, ездил хлопотать в департамент, сердился и ругал всю эту нелепую молодежь»44. Не будем здесь спорить с критиком по существу его утверждений. Знаменательно самое наличие последних: оно говорит нам о том, что образу Адуева-младшего свойственна была несомненная типичность, далеко не ограничивавшаяся сороковыми годами или несколькими последующими десятилетиями.

В неопубликованном письме к А.А. Толстой Гончаров писал 12 августа 1878 г. об «Обыкновенной истории», которую он ей одновременно послал: «Надеюсь, что критика Ваша не будет строга к первому, молодому опыту, если она примет во внимание историческую перспективу. Книга появилась в первый раз в журнале в 1847 году, следовательно писалась в 1845 и 1846, более 30 лет тому назад. Сколько перемен с тех пор в понятиях, взглядах, вкусах и в самых внешних приемах литературных!»45. «Перемен» за эти годы было, действительно, много, но образы Адуевых пережили свою эпоху, и в 70-е годы они были так же типичны, как и в 40-е. Во всяком случае, они бесспорно выдержали суровое испытание временем.

Типичность свойственна была и прочим, менее значительным образам «Обыкновенной истории». Это в первую очередь относится к обитателям усадьбы Грачи и к тем, кто к этим обитателям близок. Образ Анны Павловны Адуевой выписан мягкой, но отчетливой кистью. Перед нами «добрая внучка злой госпожи

82

Простаковой», как охарактеризовал ее Белинский, Такими же типическими чертами наделены были Софья и деревенский приживал и всеобщий утешитель Антон Иваныч. Из многочисленной дворни Адуевых Гончаров остановил свое внимание только на двух — на Аграфене и Евсее. «Первая ключница» зажиточной помещицы, постоянно ворчащая Аграфена — один из наиболее удачных образов социального фона «Обыкновенной истории». Удачен и образ Евсея, флегматичного и робкого барского камердинера, прочно занимавшего «место и за печкой и в сердце Аграфены».

Далеко не все образы усадебной среды действуют на страницах «Обыкновенной истории»: о некоторых из них мы узнаем только из их писем. Таков, например, мелкий помещик Василий Тихоныч Заезжалов, столь усердно ходатайствующий за себя и своих знакомых. В письме к Петру Иванычу Заезжалов встает во весь рост со всем своим добродушием, патриархальностью и поистине младенческим представлением о столичных нравах и порядках. Точно так же одним своим письмом представлена в романе Гончарова и сестра Адуевой — Марья Горбатова, с ее восторженными чувствованиями и сентиментальным языком, с наивными воспоминаниями о «желтом цветке», который ей «с опасностию жизни и здоровья» достал когда-то из озера Петр Адуев. Оба эти образа, формально говоря, не участвуют в действии романа, однако они чрезвычайно важны для понимания деревенской среды, психологической эволюции Адуева-старшего и проч.

Еще полнее и разнообразнее типизированы в «Обыкновенной истории» люди Петербурга. Столоначальник, чувствующий «особое влечение» к небольшому капиталу Александра Адуева, напропалую жуирующий Сурков, придурковатый дворник Любецких, отец Лизы, петербургский мещанин Костяков — все эти люди необходимы для «Обыкновенной истории», для ее фона, для понимания ее героев. Особое место среди них занимают четыре главных женских образа романа — Наденька, Юлия, Лиза и особенно Лизавета Александровна. Каждая из них представляет собою своеобразный и, несомненно, типичный для своего круга женский характер.

Как ни значительны некоторые из этих образов, они все подчинены главному герою произведения. Романиста занимает прежде всего духовная эволюция Александра, и все в «Обыкновенной истории» служит раскрытию ее этапов. Ни один из этих образов не существует в романе для себя самого: они или контрастны Александру Адуеву, проходя с ним через весь роман (мать, дядя и тетка героя), или сопутствуют ему на определенном этапе его развития (Наденька, Юлия, Лиза). Ни в одном произведении русской литературы той поры, исключая «Героя нашего

83

времени», композиционная централизация не была доведена до такой степени, как в «Обыкновенной истории». Мы ничего не знаем, например, о жизни Наденьки Любецкой до ее встречи с Александром и особенно после их разрыва. Чем кончился ее роман с графом Новинским, женился ли он, бросил ли ее? Гончаров на эти вопросы не отвечает. Наденька его в дальнейшем интересует только в той мере, в какой отношения с ней отразились на психике Адуева-младшего. Точно так же мы мало что знаем о Лизавете Александровне. Сдавленный в своих берегах поток действия «Обыкновенной истории» движется только вперед, не растекаясь вширь и не образуя дополнительных сюжетных русел.

Однако стройность развития достигается в «Обыкновенной истории» за счет его полноты и многообразия. Правы те критики, которые считали этот первый роман Гончарова не лишенным схематизма. Всего больше этот недостаток проявляется в развитии сюжета. За исключением экспозиции романа, представляющей собою богатую подробностями картину жизни дворянского гнезда, все дальнейшее повествование построено по одному образцу: споры Александра с дядей, перемежающиеся любовными увлечениями Александра, всякий раз подтверждающими правоту Петра Иваныча. «Ты видал ее... как ее? Марья, что-ли?» — спрашивает племянника Петр Иваныч. «Наденька», — отвечает тот (I, 90). Этот прием намеренного забывания имени той девушки, которую любит Александр, повторяется затем семь раз: дядюшка последовательно называет эту девушку Анютой, Марьей, Катенькой, Юлией, Пашенькой, Груней, Дашенькой, а в журнальном тексте — Верочкой (см. I, 170, 171, 173, 283, 334, 335). Прием этот — совершенно новеллистический (или водевильный) — подчеркивает внутреннюю симметричность эпизодов романа.

Обратим внимание также на тот разговор о деньгах, который проходит через весь текст «Обыкновенной истории». Уже во время первого своего разговора с племянником Адуев-старший говорит ему: «Матушка просила снабжать тебя деньгами... Знаешь, что я тебе, скажу: не проси у меня их, это всегда нарушает доброе согласие между порядочными людьми. Впрочем не думай, что я тебе отказывал: нет, если придется так, что другого средства не будет, так ты, нечего делать, обратись ко мне... Все у дяди лучше взять, чем у чужого, по крайней мере без процентов» (I, 52). Александр не только хорошо запомнил это холодное предложение, но и дал ему почти аллегорическое истолкование. Для него одолжить у дядюшки деньги равносильно тому, чтобы в какой-то мере согласиться с его жизненной философией, пойти с ним на компромисс. «Я, кажется, не часто беспокоил вас», — холодно отвечает Александр дядюшке,

84

когда тот во время его романа с Наденькой предупреждает племянника, чтобы он не просил у него «презренного металла» (I, 93). Так же точно повторяется этот мотив далее (I, 164, 217, 342). Но вот Александр отрекся от своего юношеского романтизма, вступил на новую практическую дорогу. «Ну, неужели тебе и теперь не нужно презренного металла? Обратись же ко мне хоть однажды. — Ах, нужно, дядюшка: издержек множество. Если вы можете дать десять, пятнадцать тысяч...» (I, 405). Это согласие знаменует собою трогательный союз дяди и племянника, навсегда отрекшегося от своих былых романтических иллюзий. Александр соглашается взять деньги. «Насилу, в первый раз! — провозгласил Петр Иваныч. — И в последний, дядюшка: это необыкновенный случай! — сказал Александр» (I, 406). Герои романа как бы меняются здесь местами; каждый совершает «необыкновенный» поступок. Однако оба эти поступка говорят о вполне «обыкновенном» процессе примирения недавних противников на их общем пути к «карьере и фортуне». Пусть дядя не может итти далее — племянник займет отныне его место: «Адуевы делают свое дело!»

Приведенные примеры указывают нам на намеренную одноплановость сюжета «Обыкновенной истории»: в нем резко доминирует один образ, один конфликт, одна интрига. Однако «Обыкновенная история» — все же роман, а не новелла или повесть. Мы находим здесь общественный и социальный фон, раскрывающийся не только в бытовых картинах, но и в характеристиках и описаниях.

Описаниям в «Обыкновенной истории» отведено немаловажное место. Прежде всего это описания природы. «С балкона в комнату пахнуло свежестью. От дома на далекое пространство раскидывался сад из старых лип, густого шиповника, черемухи и кустов сирени. Между деревьями пестрели цветы, бежали в разные стороны дорожки; далее, тихо плескалось в берега озеро, облитое к одной стороне золотыми лучами утреннего солнца и гладкое, как зеркало; с другой — темносинее, как небо, которое отражалось в нем, и едва подернутое зыбью. А там нивы с волнующимися, разноцветными хлебами шли амфитеатром и примыкали к темному лесу» (I, 11). Этот пейзаж предвещает уже зрелого Гончарова — он свободен от субъективной окраски, столь частой у писателей романтического направления. Здесь все материально и конкретно, все полно оттенков и красок, предстает перед нами в широкой перспективе.

Пейзажное искусство «Обыкновенной истории» разнообразно: припомним картину грозы в деревне (I, 345-346), вечерней всенощной (I, 368) и проч. Но Гончаров не ограничивается деревней: мы находим в его романе замечательную по своей интимности картинку провинциального городка — описание его улиц,

85

домов, противопоставленных «колоссальным гробницам Петербурга» (I, 44 сл.). Разнообразно изображен и самый Петербург — летняя жара, ночь на Неве, зимний вечер на Литейном проспекте, окрестности Петербурга, по которым Адуев бродит вместе с Костиковым.

С пейзажем в «Обыкновенной истории» сочетается ее бытопись. «Картина теньеровская, полная хлопотливой семейной жизни» (I, 373) не раз предстает перед Александром в Грачах — припомним, например, беготню по дому перед пробуждением Александра, погрузку багажа в его коляску, деревенскую улицу и проч. Мы видим Александра Адуева в его петербургской мансарде, комфортабельную квартиру Адуева-дяди, дачу Любецких. Мы знакомимся с бытом Костякова или сослуживцев Александра по департаменту, с картиной светского концерта. Однако Гончаров не злоупотребляет этими бытовыми эпизодами. В журнальном тексте романа Адуева говорила сыну: «Книг много не покупай — зачем? их у тебя и так куча: в век не перечитаешь. Ты и так учен — не все же учиться, когда-нибудь надо и бросить. А то эдак долго ли уходить себя? Ты не учитель какой-нибудь! Я без тебя книги-то велю в чулан спрятать». Незачем доказывать бытовую колоритность этих материнских советов; тем не менее Гончаров решился ими пожертвовать в целях концентрации повествования.

Конфликты «Обыкновенной истории» отражены не только в поступках героев, но и в их устных и письменных высказываниях. Речь Александра Адуева насыщена трафаретными выражениями прекраснодушного мечтателя 30-х годов, который «избегал не только дяди, но и толпы, как он говорил46. Он или поклонялся своему божеству, или сидел дома в кабинете один, упиваясь блаженством, анализируя, разлагая его на бесконечно-малые атомы. Он называл это творить особый мир и, сидя в своем уединении, точно сотворил себе из ничего какой-то мир и обретался больше в нем, а на службу ходил редко и неохотно, называя ее горькою необходимостью, необходимым злом или печальной прозой» (I, 126).

Выспренней и цветистой фразеологии Александра в «Обыкновенной истории» противопоставлена контрастная ей речь Петра Иваныча. Его языку чужды романтические абстракции: в правилах Адуева-старшего называть все вещи своими именами. «Сердце любит однажды», — говорит Александр, а Петр Иваныч на это заявление романтика отвечает: «И ты повторяешь слышанное от других! Сердце любит до тех пор, пока не истратит своих сил» (I, 171). Деловитый Петр Иваныч неизмененно разоблачает «дикий» язык племянника, нарочито приподнятый и не соответствующий понятиям, которые им характеризуются. Александр говорит женящемуся дядюшке: «А я думал, вы прощаетесь

86

перед свадьбой с истинными друзьями, которых душевно любите, с которыми за чашей помяните в последний раз веселую юность и, может быть, при разлуке крепко прижмете их к сердцу». Дядюшка с насмешкой отвечает племяннику: «...в твоих пяти словах все есть, чего в жизни не бывает или не должно быть. С каким восторгом твоя тетка бросилась бы тебе на шею! В самом деле тут и истинные друзья, когда есть просто друзья, и чаша, тогда как пьют из бокалов или стаканов, или объятия при разлуке, когда нет разлуки. Ох, Александр!» (I, 105). Блестящим примером развернутой дискредитации романтической речи Александра являются два его письма к Поспелову — то, которое Александр пишет от себя, и особенно то, которое ему, в опровержение первого, диктует Петр Иваныч.

«Фраза, — писал Белинский в 1845 г., — потеряла свое очарование: ее сейчас разложат на слова, чтоб добиться, что за смысл скрывает она в себе; в реторике теперь упражняются только старые писатели, которые повыписались или совсем исписались»47. Гончаров как бы раскрывает в своем романе этот процесс испытания романтической речи, критики этой романтической «фразы».

Язык «Обыкновенной истории» отличается исключительной живостью. Он гибок и передает все оттенки романтизма (Александр), буржуазной деловитости (Петр Иваныч), патриархальной помещичьей психики (Анна Ивановна Адуева), вульгарной житейской «материальности» (Костяков). Что касается до языка самого автора «Обыкновенной истории», он полон разговорных интонаций. Автор словно беседует со своими читателями. «...когда Александр прильнул губами к ее губам, она отвечала на поцелуй, хотя слабо, чуть внятно. “Неприлично!” скажут строгие маменьки: — “одна в саду, без матери, целуется с молодым человеком!” Что делать! неприлично, но она отвечала на поцелуй» (I, 120). В таком шутливо-добродушном и лукавом тоне ведет Гончаров свой рассказ.

Отличительной особенностью речи первого гончаровского романа являются в изобилии разбросанные диалоги. Каждый из беседующих между собою лиц «Обыкновенной истории» не только разговаривает, но и борется, нападает или защищается, выдвигая свои самые веские аргументы. Эта манера особенно характерна для дяди и племянника:

« — Вы, дядюшка, удивительный человек! Для вас не существует постоянства, нет святости обещаний... Жизнь так хороша, так полна прелести, неги: она, как гладкое, прекрасное озеро...

— На котором растут желтые цветы, что ли? перебил дядя.

— Как озеро, продолжал Александр: — она полна чего-то таинственного, заманчивого, скрывающего в себе так много...

— Тины, любезный.

87

— Зачем же вы, дядюшка, черпаете тину, зачем вы разрушаете и уничтожаете все радости, надежды, блага... смотрите с черной стороны?

— Я смотрю с настоящей — и тебе тоже советую: в дураках не будешь» (I, 65).

Роль диалога в «Обыкновенной истории» чрезвычайно велика. Всюду он служит характеристике образа, всюду он оттеняет разницу взглядов действующих лиц на тот или иной предмет. В диалогах «Обыкновенной истории» завязываются и развиваются все конфликты романа. Это искусство гончаровского языка вообще и диалога в частности отмечал уже Белинский, писавший, что к «особенным достоинствам» «Обыкновенной истории» относятся «язык чистый, правильный, легкий, свободный, льющийся»48. «Рассказ г. Гончарова в этом отношении не печатная книга, а живая импровизация. Некоторые жаловались на длинноту и утомительность разговоров между дядею и племянником. Но для нас эти разговоры принадлежат к лучшим сторонам романа. В них нет ничего отвлеченного, не идущего к делу; это не диспуты, а живые, страстные, драматические споры, где каждое действующее лицо высказывает себя, как человека и характер, отстаивает, так сказать, свое нравственное существование. Правда, в такого рода разговорах, особенно при легком, дидактическом колорите, наброшенном на роман, всего легче было споткнуться хоть какому таланту; но тем больше чести г. Гончарову, что он так счастливо решил трудную самое по себе задачу и остался поэтом там, где так легко было сбиться на тон резонера»49.

6

Вокруг романа Гончарова сразу после его появления в «Современнике» вспыхнула борьба. Она не была особенно оживленной и в этом отношении ее нельзя сравнивать с борьбой вокруг «Обломова» или, тем более, «Обрыва». Однако это все же была полемика, в процессе которой представители различных литературных групп расценивали роман Гончарова в соответствии со своими общественно-политическими воззрениями. Полемика эта почти не освещалась литературоведами50. Нам ее нужно хотя бы вкратце коснуться, поскольку в спорах вокруг «Обыкновенной истории» начали уже кристаллизоваться основные формы отношения русской критики к Гончарову.

Раньше других выступил с оценкой «Обыкновенной истории» «Московский городской листок», в котором напечатана была библиографическая статья А.Г. Скрывшийся под этими инициалами Аполлон Григорьев дал роману Гончарова чрезвычайно хвалебную оценку. «“Обыкновенная повесть” г. Гончарова — может быть, лучшее произведение русской литературы

88

со времени появления “Мертвых душ”, первый опыт молодого таланта... опыт, по простоте языка достойный стать после повестей Пушкина и почти на ряду с “Героем нашего времени” Лермонтова, а по анализу, по меткому взгляду на малейшие предметы, вышедший непосредственно из направления Гоголя»51. Московская газета указала на типичность образов «Обыкновенной истории». Мать Адуева «это просто добрая женщина, хоть не простая женщина, русская деревенская барыня, которая беззаветно и непосредственно любит сына, подчиняется его влиянию, живет его волею, прощает и забывает все, не смеет жаловаться — но в которой уничтожение собственного эгоизма дошло до уничтожения понятия всякого долга нравственного до того, что она готова потакать всякой сыновней мерзости...»52. Столь же типично и «лицо Антона Иваныча, мастерски схваченного типа из русской жизни, живущего необходимо именно потому, что ему незачем и не для чего бы, кажется, жить; советодателя, именно потому, что он в жизнь свою не подал ни одного совета; распорядителя везде и всегда, не распоряжавшегося ровно ничем». «Московский городской листок» отдал должное и мастерству «сцен домашнего быта», нарисованных Гончаровым «sine ira et studio, без намеренной злости, проговаривающейся часто в остроумных описаниях И.И. Панаева»53. Критик горячо хвалил выразительность языка действующих лиц «Обыкновенной истории», даже самых второстепенных. Аграфена говорит уезжающему Евсею: «У, проклятый!» «Это — грубое восклицание, — комментировал рецензент, — в котором осязательно, ощутительно высказывалось все, — и горе разлуки, и злость жены, и благодарность, нежная по-своему, за ревность, высказанную на прощанье Евсеем, и воспоминание, наконец, о многих минутах, в которые это слово — у, проклятый! — было выражением полного экстаза женщины...»54.

«Современник» отозвался об этой статье А. Григорьева критически, назвав ее «весьма неловкой» и даже «несчастной статьей одного незначительного листка»55. Он напал на «Московский городской листок» за неумеренность его похвал, способствовавших демагогической кампании «Северной пчелы»: «...мало ли кому придет в голову сравнивать “Обыкновенную историю” с “Героем нашего времени”: г. Гончаров не может запретить писать о нем хотя бы и вздор; но зато не может и отвечать за него». А. Григорьев, переходя всякие границы, называл чувство Аграфены к Евсею «низшей ступенью Freude, той струи, бегущей по жилам мироздания, связи миров повсюду сущих, который расцвел в великолепии розы, в обаянии любви Ромео и Юлии, в божественном гимне Шиллера» и проч. «Современник» сурово оценил эту критику: «Дело ясно говорит само за себя: в этих надутых фразах, в этой великолепной шумихе звонких

89

слов, в этих общих риторических местах не видно даже юношеского энтузиазма, который бы давал им смысл и до некоторой степени оправдывал их, а видна только претензия на философское глубокомыслие, проникнутое лирическим пафосом. Но из всего этого нисколько не следует, чтобы натуральная школа должна была отвечать за всякую печатную болтовню, за всякий печатный вздор»56.

Заметим, что Аполлон Григорьев вскоре резко изменил свою оценку «Обыкновенной истории», заявив, что в «Обыкновенной истории» «голый скелет психологической задачи слишком выдается из-за подробностей», что «сухой догматизм постройки «Обыкновенной истории» кидается в глаза всякому»57. Григорьев ошибочно увидел в Адуеве-старшем риторического героя «в роде Стародумов, Здравомыслов и Правосудовых», не понимая того, что образ этот подвергнут был Гончаровым суровой критике.

Апологетической статьей Аполлона Григорьева не замедлила воспользоваться, как мы уже сказали, враждебная «натуральной школе» газета «Северная пчела», писавшая: «Стоустая молва, схватив подмышку две книжки “Современника” и досадуя, что не поспела еще железная дорога, поскакала в Москву по шоссе, и вот “Московский городской листок”, это послушное эхо известной литературной партии, торжественно провозгласил, что “Обыкновенная история”, роман г. Гончарова лучшее произведение русской литературы со времени появления “Мертвых душ”, первый опыт молодого таланта, опыт, по простоте языка достойный стать (а может быть и сесть) подле58 повестей Пушкина и почти (?) на ряду с “Героем нашего времени” Лермонтова... Наша обязанность — короче познакомить читателей с произведением, возбудившим такие преувеличенные похвалы». Эту свою «обязанность» «Северная пчела» выполнила с обычным для нее лицеприятием, употребляя множество демагогических оговорок: «Необыкновенного в ней, поистине, не много, хотя она действительно выходит из ряда дюжинных журнальных повестей, что не весьма трудно собственно по тому самому, что они именно дюжинные, а как первый опыт лица, едва выступающего на литературное поприще, справедливо должна обратить на себя внимание публики и критики».

«Северная пчела» хвалила Гончарова в оскорбительно-снисходительном тоне, она как бы похлопывала его по плечу: «Автор владеет языком твердо и искусно, и хотя не печатался до сих пор, но видно, что давно уже пишет: с первого раза, вдруг, нельзя приобресть той чистоты, правильности и определенности выражения, каким отличаются его гладкие и округленные периоды, обличающие руку уже навыкшую и довольно

90

опытную». Но похваливая в таких выражениях Гончарова, «Пчела» одновременно поругивала его собратьев по «натуральной школе»: «Видно, что новый автор уже не в первом цвете юности, что он успел уже несколько пожить и поразмыслить о жизни, что он рассуждает о дружбе и любви после любви и дружбы, т. е. после испытания той и другой, не в пример тем решительным юношам, которые утвердительно толкуют обо всем, ничего не испытавши... Первые сцены романа происходят в деревне. Деревенская природа, деревенские лица и нравы изображены верно и схвачены с натуры, без преувеличения и злости сатиры, отличия других повествователей наших, изображающих провинцию, не зная провинции, и нелепо на нее наговаривающих»59.

Наряду с этими двусмысленными похвалами «Северная пчела» высказала несколько уже совершенно недвусмысленных порицаний. Ее шокировал, во-первых, образ Адуева-старшего: «Он не зол, но и доброты его ни в чем не проявляется; он не подлец, но автор не привлек нас к этому характеру ни одним великодушным поступком его: повсюду виден в нем если не отвратительный, то сухой и холодный эгоист, человек почти совершенно бесчувственный, измеряющий счастие и несчастие людское одними лишь денежными приобретениями или потерями». Ополчаясь на этого противника романтизма, «Северная пчела» решительно встала на защиту последнего. Ее симпатии и сочувствие целиком были отданы дворянской «идеальности». «Видя, с какой любовью и сосредоточенностью рисует автор характер Петра Ивановича, как бы влагая в уста его собственные суждения и собственный взгляд на предметы, замечая старание его опошлить всякое сердечное движение Александра, всякий порыв чувств его, столь свойственные и извинительные молодости, не можем не заключить о другом, повидимому гораздо сильнейшем желании автора, именно доказать, что все порядочные люди должны походить на Петра Ивановича, тогда как Петр Иванович машина, мастерски слепленный автомат, а не живой человек»60.

Приведенные цитаты показывают, что реакционная петербургская газета истолковала роман Гончарова с предельной грубостью, отказав ему в поэзии: «творческого таланта здесь, заметим мимоходом, вовсе не оказывается». «Обыкновенная история», по мнению «Северной пчелы» — это «следствие долговременной и даже усильной (! — А. Ц.) работы. Да, видно, что повесть писалась долго, старательно обрабатывалась, обдумывалась, оттого в ней и нет промахов в отношении к внешней постройке, к расположению частей и целого, но нет также и прелести, теплоты создания, нет почти ничего возбуждающего сочувствие и живой интерес со стороны читателя. Это не повесть,

91

а скорее холодное рассуждение в лицах на заданную тему, скрывающую в себе притом мысль ложную, тонкий парадокс, которому автор тщетно силился придать неоспоримость аксиомы»61.

Газету Булгарина не удовлетворила, например, близость Александра с Лизаветой Александровной: «Они целые дни проводят наедине, между тем, как положительный Петр Иваныч занят своими делами. Будь племянник менее честен и более догадлив, он при сем случае легко мог бы преподать практическому дяде важный урок, так что Петр Иваныч, несмотря на всю свою рассудительность и систематичность, конечно, разгорячился бы и невольно схватился бы за лоб свой. Но племянник не догадался, может быть к некоторому тайному неудовольствию прекрасной тетушки»62.

Это высказывание полностью разоблачило пошлый вкус и разнузданное воображение реакционного фельетониста. Ему не понравилась развязка, которая, по его мнению, «оставляет какое-то неприятное впечатление, ничего не говорит сердцу, и только один грустный, задумчивый образ бедной Лизаветы Александровны, лучшее создание авторского воображения, слишком тяжело ложится на душу читателя...» Слишком тяжело! «Северная пчела» хотела бы искусства успокоительного, которое не объявляло бы столь беспощадной войны барскому романтизму. Вот почему она просила Гончарова «не строить больше повестей на песке, то-есть на шатком основании ложной или насильственной мысли. Благоразумие и строгие указания рассудка — великое условие в жизни, но не делайте из нее исключительно какого-то завода, управляемого гг. Адуевыми, или приходо-расходной книги на фабрике. Позвольте нам снисходительно предаваться иногда и сердечным радостям бытия и задушевным его отрадам; позвольте не отвергать сладостных обаяний любви и дружбы» и т. д.63.

Все эти обвинения были демагогическими. Гончаров, конечно, никому не запрещал «предаваться сердечным радостям». Он не только не создавал в своем романе апофеоза «рассудку», но, наоборот, жестоко критиковал его «строгие указания». «Северная пчела» извратила идейные тенденции романа, стремясь всеми средствами «извинить» романтическую «идеальность» Адуева-младшего.

7

На фоне сбивчивых или демагогических суждений об «Обыкновенной истории» особенно четко выделяются высказывания об этом романе В.Г. Белинского. В своем «Взгляде на русскую литературу 1847 года» он назвал Гончарова «лицом совершенно новым в нашей литературе», но уже «занявшим в ней одно из

92

самых видных мест». «Обыкновенную историю» Белинский характеризовал в сопоставлении с романом Герцена «Кто виноват?» — «не для того, чтобы показать их сходство, которого между ними, как произведениями совершенно различными по их существу, нет и тени, а для того, чтобы самою их взаимною противоположностью вернее очертить особенность каждого из них и показать их достоинства и недостатки». В противовес Герцену, «главная сила» которого «не в творчестве, не в художественности, а в мысли, глубоко прочувствованной, вполне сознанной, развитой», Гончаров, по утверждению Белинского, представляет собою «поэта-художника и больше ничего. У него нет ни любви, ни вражды к создаваемым им людям, они его не веселят, не сердят, он не дает никаких нравственных уроков ни им, ни читателю, он как будто думает: кто в беде, тот и в ответе, а мое дело сторона»64.

Такое утверждение содержало в себе известную долю порицания. Белинский 1847 г. был пропагандистом «субъективного» искусства. В той же статье он писал, что «в картинах должна быть мысль, производимое ими впечатление должно действовать на ум читателя, должно давать то или другое направление его взгляду на известные стороны жизни». Наиболее близким и приемлемым для Белинского этих лет был писатель «с большим талантом», человек «с глубоким, страстным стремлением к истине, с горячим и задушевным убеждением», человек, «которого волнуют вопросы времени и которого вся жизнь принадлежит мысли»65.

По мнению Белинского, гончаровский роман не вполне удовлетворял этим требованиям современного искусства: там, где Гончаров пробует свои силы «на почве сознательной мысли», он терпит неудачу. Его сила — в непосредственности таланта. «Верность рисунка», реализм — главное достоинство гончаровского метода; однако в отличие от Герцена этот писатель не ведет читателей по определенной, им избранной дороге: он предоставляет им самим «говорить и судить и извлекать нравственные следствия» из созданных им картин.

Говоря так, Белинский утверждал тот взгляд на Гончарова, который позднее был широко развит Добролюбовым. Через 12 лет после Белинского Добролюбов так же противопоставил Гончарова писателям, которые так ведут свой рассказ, что он оказывается «ясным и правильным олицетворением их мысли». Гончаров не таков: «он вам не дает и, невидимому, не хочет дать никаких выводов... он представляет вам живое изображение и ручается только за его сходство с действительностью...»66.

Этот важный недостаток гончаровского художественного метода не мешает Белинскому признать многие достоинства «Обыкновенной истории»: «изящество и тонкость кисти»

93

Гончарова сказались, например, в «необыкновенном мастерстве», с каким нарисованы им женские характеры.

С особым вниманием Белинский отнесся к образу Александра Адуева. Характеризуя этот глубоко ему антипатичный тип романтика, критик создает в своей статье своеобразную «физиологию» этого «типа». С каким остроумием, например, создан критиком комический образ «провинциала в Петербурге»: «В столице у него есть родственник, который лет уже двадцать как выехал из своего местечка и давным-давно перезабыл всех своих родных и знакомых. Наш провинциал летит к нему с распростертыми объятиями, с милыми детьми, которых надо разместить по учебным заведениям, и обожаемою супругою, которая приехала полюбоваться на столичные магазины мод. Раздаются ахи, охи, крик, писк, визг. “А мы прямо к вам, мы не смели остановиться в трактире!”. Столичный родственник бледнеет, не знает, что делать, что сказать; он похож на жителя города, взятого неприятелем, к которому в дом ворвалась толпа предавшихся грабежу неприятельских солдат. А между тем ему уже подробно изъяснено, как его любят, как его помнят, как о нем беспрестанно говорят, и как на него надеются, как уверены, что он непременно поможет определить Костеньку, Петеньку, Феденьку, Митеньку по корпусам, а Машеньку, Сашеньку, Любочку и Танечку в институт»67.

В этом и подобных ему эпизодах своей «физиологии провинциала в столице» Белинский как бы развивает то, что только пунктиром намечено было у автора «Обыкновенной истории». Критик превращается здесь в очеркиста, идеи и приемы которого созвучны идеям и приемам Гончарова: именно так ведь приехал бы со своими чадами и домочадцами в Петербург гончаровский Василий Тихоныч Заезжалов. Впрочем, говоря о жизненной эволюции Александра Адуева, Белинский оценивает ее с гораздо большей резкостью, чем Гончаров. Он тонко характеризует «породу людей», которых природа «с избытком» наделяет «нервическою чувствительностью», часто доходящею до «болезненной раздражительности». С язвительной иронией, часто переходящей в сарказм, говорит Белинский о деспотизме этих людей, презрении их к «толпе», неспособности к «тяжелому и продолжительному труду», об их своеобразном чувстве дружбы, в сущности являющемся ее отрицанием, об их глупом идеале любви и ее уродливых формах. Подобно тому, как позднее Добролюбов неизмеримо резче Гончарова осудил байбака Обломова, Белинский превзошел писателя в резкости отрицания адуевского романтизма.

В Петре Адуеве, «живом лице, фигуре, нарисованной во весь рост, кистью смелой, широкою и верною» Белинский проницательно увидел все его внутренние противоречия. Относительная

94

прогрессивность этого типа русской жизни не возбуждает в Белинском никаких сомнений. С одной стороны «он честен, благороден, не лицемер, не притворщик, на него можно положиться... Словом, это в полном смысле порядочный человек, каких, дай бог, чтоб было больше». И в то же время в «мантии его практической философии» оказалась прореха, «правда, одна только, но зато какая широкая»: «бедная жена» Адуева-старшего оказалась «жертвою его мудрости. Он заел ее век, задушил ее в холодной и тесной атмосфере. Какой урок для людей положительных...». Белинский, несомненно, понимал делячество Адуева-дяди, и если он не подчеркнул его резче, то только потому, что не хотел тем самым уменьшить значения этого образа для критики романтизма.

Статья Белинского об «Обыкновенной истории» в ряде случаев полемизирует с Гончаровым и в первую очередь — с объективистскими тенденциями в манере его повествования. Критик стремился перевести Гончарова «на почву сознательной мысли», он боролся за то, чтобы мировоззрение Гончарова сделалось определеннее и прогрессивнее. Он воспитывал своим отзывом Гончарова так же, как всех других русских писателей его поры.

«Повесть Гончарова произвела в Питере фурор — успех неслыханный! Все мнения слились в ее пользу. Даже светлейший князь Волконский, — через дядю Панаева, изъявил ему, Панаеву, свое удовольствие за удовольствие, доставляемое ему вообще “Современником” и повестью Гончарова в особенности. Действительно, талант замечательный. Мне кажется, что его особенность, так сказать, личность, заключается в совершенном отсутствии семинаризма, литературщины и литераторства, от которых не умели и не умеют освобождаться даже гениальные русские писатели. Я не исключаю и Пушкина. У Гончарова нет и признаков труда, работы; читая его, думаешь, что не читаешь, а слушаешь мастерской изустный рассказ. Я уверен, что тебе повесть эта сильно понравится. А какую пользу принесет она обществу!.. Какой она страшный удар романтизму, мечтательности, сентиментальности, провинциализму!». Так 17 марта 1847 г. Белинский писал В.П. Боткину68, ярко характеризуя прогрессивность гончаровского романа. Письмо это, между прочим, подтверждает, что Белинский отнюдь не считал роман Гончарова «объективистским»: если бы это было так, «Обыкновенная история» не могла бы, конечно, явиться «страшным ударом» и «принести пользу» русскому обществу сороковых годов. Успех романа был единодушным, его подтверждал и Некрасов, писавший об «эффекте», произведенном «Обыкновенной историей»69.

Любопытно свидетельство об «Обыкновенной истории» критика А.М. Скабичевского: «Роман этот был прочитан мною

95

в 1853 году, как раз в эпоху разгара моей влюбчивости, и произвел на меня ошеломляющее впечатление. В герое его, Александре Адуеве, я тотчас же увидел себя, столь же, как и он, сентиментально прекраснодушного и, подобно ему, занимающегося хранением волосков, цветочков и тому подобных вещественных знаков невещественных отношений. Мне так сделалось стыдно этого сходства, что я тот час же собрал все хранимые мною сувенирчики, предал их сожжению и дал себе слово никогда более не влюбляться»70.

Однако на Скабичевского-читателя произвела впечатление не только история романтика, столь поучительная для него самого, но и противоположный Александру Адуеву образ его дяди. Скабичевский увидел мастерски олицетворенный дух времени в этом получиновнике, полуфабриканте71. И он был в этом отношении не одинок. Г.Н. Потанин, который в своей юности, пришедшейся на конец сороковых годов, «ненавидел старого Адуева», в то же время нашел, что эта фигура чиновника-дельца «художественна и правдива, как сама жизнь»72.

Замечательны суждения об «Обыкновенной истории» Л.Н. Толстого. 4 декабря 1856 г. он записал в своем дневнике: «Читаю прелестную “Обыкновенную историю”»73. На следующий день Толстой продолжил чтение, а закончив роман, послал его В.А. Арсеньевой, которой писал: «С прошедшей почтой послал Вам книгу. Прочтите эту прелесть. Вот где учиться жить. Видишь различные взгляды на жизнь, на любовь, с которыми не можешь ни с одним согласиться, но зато свой собственный становится умнее и яснее»74. Л.Н. Толстой считал образы Адуевых типическими и говорил об «адуевщине» как о художественном выражении мещанского карьеризма, умеренности, аккуратности и самодовольства. В письме к В.А. Иславину, написанном в декабре 1877 г., Л.Н. Толстой говорил, что находит в нем «соединение адуевщины с самой несвойственной ей готовностью делать для других»75.

Роман «Обыкновенная история» занял видное и вместе с тем особое место в «натуральной школе» 40-х годов. Здесь не было того сентиментального «жаления» обездоленных людей, которое звучало в «Бедных людях», тех резко-социальных инвектив, которыми отличались «Противоречия» Щедрина и особенно его «Запутанное дело». Однако в то же время Гончаров шел в общем русле «натуральной школы» и некоторые поставленные ею проблемы решил с исключительной полнотой и отчетливостью. Так, например, он одним из первых в реалистической русской литературе изобразил в старшем Адуеве тип «приобретателя» — буржуа, который до того представлен был только гоголевским Чичиковым в обстоятельствах не совсем обычных. Из писателей натуральной школы людьми типа Адуева-старшего

96

не интересовался почти никто; заслуга Гончарова здесь неоспорима. Еще более велика она в отношении критики реакционного романтизма, которую Гончаров осуществил полностью, раскрыв перед читателями социальную подоплеку этого уже эпигонского явления русской культуры. Автор «Обыкновенной истории» столкнул между собою два противоположных друг другу мировоззрения буржуазно-дворянского общества, он дал совершенно самостоятельную постановку темы «отцов» и «детей» в условиях жизни петербургского общества 40-х годов. И вместе с тем Гончаров глубоко и отчетливо поставил в «Обыкновенной истории» тему нравственного мещанства. После Гончарова за нее возьмутся Помяловский и Чехов.

Излишне распространяться здесь о глубоком значении «Обыкновенной истории» для творческого развития самого Гончарова. Он говорил позднее в своем автокомментарии, что этот его ранний роман — «первая галлерея, служащая преддверием к следующим двум галлереям или периодам русской жизни, уже тесно связанным между собою, т. е. к “Обломову” и “Обрыву”« (СП, 157). Такая преемственность совершенно неоспорима. Темы, образы и ситуации, намеченные романистом в этой первой его «галлерее», будут вскоре продолжены и углублены Гончаровым. В «Обыкновенной истории» была вначале поставлена проблема острого конфликта между дворянской патриархальностью и романтикой, с одной стороны, и буржуазной деловитостью — с другой, проблема, которая с такой сложностью развернулась в «Обломове» и отчасти в «Обрыве». Уже в «Обыкновенной истории» Гончаров наносит «страшный удар» (Белинский) по многообразным порокам русского крепостнического общества, уже здесь он устанавливает духовную немощь и скудость буржуазной культуры. Не подлежит никакому сомнению факт развития в последующих произведениях Гончарова образов «Обыкновенной истории». От Александра Адуева ряд черт — и прежде всего его дворянский романтизм — переходит по наследству к Обломову и Райскому. Ряд существенных черт Адуева-старшего будет затем разработан в Штольце и — в несколько ином раккурсе — в Аянове. От Лизаветы Александровны Гончаров не случайно обратится затем к образу Ольги, от Наденьки и Лизы — к Вере, от Евсея — к Захару. Создав картину помещичьей усадьбы Грачи в «Обыкновенной истории», Гончаров вскоре изобразит ее в Обломовке, а затем и в Малиновке.

Эти параллели легко можно было бы умножить. Но и без этого очевидно, что «Обыкновенная история» представляет собою «преддверие» к последующим романам Гончарова.

97



1 В.Г. Белинский. Письма, т. III, СПб., 1914, с. 194.

2 Письмо это не опубликовано. Хранится в Рукоп. отдел. Ин-та рус. лит-ры АН СССР.

3 Г.Н. Потанин. Воспоминания о Гончарове. «Исторический вестник», 1903, № 4, с. 100.

4 А.В. Старчевский. Один из забытых журналистов. «Исторический вестник», 1886, № 2, с. 377.

5 Там же, с. 378.

6 И.И. Панаев считает, что рукопись «Обыкновенной истории» лежала у Языкова «с год». (И.И. Панаев. Литературные воспоминания. Л., 1928, с. 501). Срок этот кажется мне преувеличенным.

7 Там же, с. 502. — Надо думать, что Белинский сначала прочел только первую часть романа Гончарова. Об этом свидетельствует третья по счету автобиография писателя, в которой он писал о себе в третьем лице:

«В Петербурге Гончаров продолжал все свободное время заниматься и русскою, и иностранными литературами. Он читал все по-русски, по-немецки, по-французски и по-английски и дополнял свое образование, переводил иногда, писал сам и наконец в 1845 и 1846 годах написал роман в двух томах “Обыкновенная история”, послав первый том для прочтения Белинскому, когда еще не был кончен второй» (см. сб. «Огни», Пг., 1916, с. 167).

8 Ф.М. Достоевский. Письма, т. I. М.-Л. 1928, с. 89.

9 В.Г. Белинский. Соч., т. III. Л., 1948, с. 118.

10 См. исключительно резкое в отношении Гончарова письмо Н.А. Некрасова Белинскому осенью 1846 г. (В.Г. Белинский. Письма, т. III, с. 360).

11 Там же, т. III, с. 360. «Другая повесть» Гончарова — «Иван Савич Поджабрин», напечатанная в «Современнике» в 1848 г.

12 «Тургенев и круг “Современника”». Л., 1930, с. 13.

13 Отметим, что это отдельное издание романа «Обыкновенная история» расходилось туго: за 8 месяцев было продано лишь 200 экземпляров.

451

См. письмо Некрасова к Тургеневу от 12 сентября 1848 г. (Н.А. Некрасов. Соч., т. V, М.-Л., 1930, с. 122).

14 На первом месте стоят здесь прямые цитаты из речей Ленского или из характеристик, к нему относящихся. Узнав о свиданиях Наденьки с графом, Александр цитировал слова Ленского: «Не допущу, чтоб развратитель» и т. д. (I, 145). В письме к Поспелову (I, 54) он говорил о дядюшке: «Я думал делить с ним вместе время, не расставаться ни на минуту [делить, как говорит Пушкин, трапезу, мысли и дела...]». Слова, поставленные мною в скобки, имелись только в журнальной редакции. К цитатам из других произведений Пушкина Адуев прибегает на страницах 58, 160, 192, 195, 328, 373. «Цитатность» речей характерна для героя — этим приемом Гончаров подчеркивал его духовную несамостоятельность.

15 В.Г. Белинский. Полное собр. соч., т. XII, с. 113.

16 Запись в дневнике от 19 марта1843 г. (А.И. Герцен. Полное собр. соч. и писем, т. III. Пг., 1919, с. 102).

17 Там же, с. 192, 193.

18 Там же, с. 98.

19 В.Г. Белинский. Письма, т. II, с. 42.

20 В.Г. Белинский. Полное собр. соч., т. VIII, с. 12.

21 Там же, т. IX, с. 221-222.

22 Там же, т. VIII, с. 100.

23 Там же, т. X, с. 98.

24 Там же, т. IX, с. 235.

25 Об интересе семьи Майковых к итальянской опере в Петербурге, и в частности к выступлениям Рубини, см. Д.В. Григорович. Литературные воспоминания. Л., 1928, с. 192.

26 В.Г. Белинский. Полное собр. соч., т. X, с. 106.

27 В журнальном тексте «Обыкновенной истории» образование Александра характеризовалось еще резче: «В аттестате его сказано было, что он знает двадцать две науки, три искусства и еще два-три предмета — ни науки, ни искусства, а так, бог знает, что». Этот первоначальный текст, невидимому, не удовлетворял Гончарова из-за своей резкости.

28 Поставленные в скобки слова имелись только в журнальной редакции.

29 Разочарование в родственных чувствах принес Александру его дядя, в дружбе — его товарищ Поспелов (см. I, 196-199).

30 Подробность журнального текста, впоследствии устраненная.

31 В.Г. Белинский. Полное собр. соч., т. XI, с. 71.

32 Н.К. Пиксанов. Белинский в борьбе за Гончарова. «Ученые записки» Ленинградского ун-та, сер. филол. наук, вып. 11. 1941, с. 78.

33 Петру Ивановичу по роману лет на 15 больше, чем Александру, иначе говоря, он появился в Петербурге в ту пору, когда еще печатал свои баллады Жуковский, а сентиментализм был еще в довольно большой силе. Эта особенность эпохи тонко подчеркнута во фразеологии его «возлюбленной», Марии Горбатовой: «Кто та милая подруга, украсившая собою путь вашего бытия, назовите мне ее; я буду ее любить, как родную сестру... вы не поверите, как я много раз плакала, глядя на сей узор: что может быть святее дружбы и верности, где вам помнить бедную страдалицу, которая удалилась от света и льет слезы?» и т. д. (I, 36). Это язык Карамзина, молодого Жуковского, еще более — Шаликова и других эпигонов сентиментализма.

34 Белинский писал в статье о «Тарантасе» Соллогуба: «Разве барин — не чиновник? Много ли у нас дворян не служащих и не имеющих чина? Скажут: они служат в военной. Неправда! Их больше в статской, и статскою службою по большей части оканчивают и те, которые начали с военной» (В.Г. Белинский. Полное собр. соч., т. IX, с. 322).

452

35 Письмо это не опубликовано. В выдержках я его привожу ниже (см. прим. 94 к главе об «Обрыве»).

36 Этого не учитывал Н.К. Пиксанов, утверждавший в своей статье «Белинский в борьбе за Гончарова», что в лице Адуева-старшего выведен «герой-чиновник, герой-бюрократ», вполне позитивный по своей роли в романе, и что «сочувствие и уважение» автора «Обыкновенной истории» «всецело на стороне героя». Отсюда Пиксанов делал ничем не оправданный вывод о признании Гончаровым политической прогрессивности русской бюрократии (Н.К. Пиксанов. Ук. статья, с. 78).

37 Именно это имел в виду Горький, указывая, что Гончаров «враждебно подчеркивал новый тип дворянина, дворянина-бюрократа» (М. Горький. История русской литературы. М., 1939, с. 253).

38 Позднее Гончаров писал об отношении русских читателей 40-х годов к Санд: «О Жорж Занде тогда говорили беспрестанно, по мере появления ее книг, читали, переводили ее; некоторые женщины даже буквально примеряли на себе ее эмансипаторские заповеди...» (VIII, 190). Сам Гончаров уже в ту пору ценил в Жорж Санд не проповедника, а художника, наслаждаясь «вовсе не ее тенденцией освободить до такой степени женщину, до какой она освободила Лукрецию, а тонкой вдумчивой рисовкой характеров, этой нежностью очертаний лиц, особенно женских, ароматом ума, разлитым в каждой, даже мелкой заметке...» (VIII, 191). Н.К. Пиксанов считал, что Гончаров в 40-е годы «сближается с жоржсандизмом», утверждая, что «сильная, духовно богатая героиня оказывается мерилом духовной и общественной стоимости героя» (Ученые записки» Ленинградского ун-та, сер. филол. наук, вып. 1941, с. 78). Однако в русской литературе такое «мерило» существовало до Жорж Санд — его создал уже Пушкин своим противопоставлением Татьяны Онегину.

39 Если не считать романа Герцена «Кто виноват?», который вобрал в свою структуру многие элементы сатирического очерка. Сам Герцен признавался: «для меня повесть — рама для разных скипов и кроки», то-есть для эскизов и набросков. Разумеется, эта особенность «Кто виноват?» не снижает большой роли романа Герцена в развитии русской литературы 40-х годов.

40 Заметив в самом начале первой главы, что Анна Павловна наказывала своих крепостных «строгим выговором, обидным прозвищем, а иногда, по мере гнева и сил своих, и тычком», Гончаров затем оговаривался: «Впрочем, она была добрая барыня и многое спускала, но шуметь, когда спит Сашенька, не угодить ему, не исполнить скоро его желания — беда!» (I, 3). Характерно, однако, что эта смягчающая оговорка была затем устранена Гончаровым и уцелела только в первопечатном тексте.

41 Ему Гончаров уделил особенно много внимания. В журнальном тексте Антон Иваныч, между прочим, жаловался на издевательства над ним: «у Никанора Матвеича что ли сынок? да это просто зверь! — попробуй-ка заехать, так непременно какую-нибудь пакость надо мною и сотворит: или ночью сапоги унесет, или платье выворотит, не то так пуговицы у сюртука обрежет; намедни котенка под подушку посадил! Ведь этакий сорванец! Я думал мышь, да ночью-то босиком выбежал на двор — сам ни жив ни мертв, — так и трясусь, а он хохочет. Я словно мученик какой-нибудь дался ему. Что он за хлеб, за соль, что ли, так насмехается? Так я не нуждаюсь: мне, слава богу, везде двери отворены, ешь — не хочу. Да и добро бы разливанное море было, а то в доме, поверите ли, насилу пустых щей дождешься, а лошадь так не кормленная и простоит». Этот богатый бытовыми подробностями эпизод был изъят Гончаровым, повидимому, потому, что он задерживал развитие действия.

42 Цит. по книге В.А. Азбукина «И.А. Гончаров в русской критике», Орел, 1916, с. 57.

453

43 Р.В. Иванов-Разумник. История русской общественной мысли, т. I, СПб., 1907, с. 175.

44 В.А. Азбукин, указ. книга, с. 259.

45 Письмо это хранится в Рукоп. отдел. Публичной б-ки им. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде.

46 Курсив здесь и далее принадлежит Гончарову; он указывает на ироническое отношение автора к этой фразеологии.

47 В.Г. Белинский. Полное собр. соч., т. IX. СПб., 1910, 134.

48 В.Г. Белинский. Соч., т. III. М., 1948, с. 830. — Теперь, через сто лет после того, как Белинский написал приведенные слова, мы могли бы также назвать язык «Обыкновенной истории» «крылатым». Обратим внимание хотя бы на выражение Александра Адуева о «вещественных знаках невещественных отношений» (I, 56). Языковая формула эта запомнилась и с точением времени вошла в разговорную речь. Вспомним, например, письмо Щедрина А.Н. Пыпину от 2 апреля 1871 г.: «Но что такое Шубинский? По моему мнению, это своего рода тип или, говоря гончаровским слогом, это “вещественное выражение невещественных отношений”» (Н. Щедрин. Полное собр. соч., т. XVIII. М., 1937, с. 234).

49 В.Г. Белинский. Полное собр. соч., т. XI. Пг., 1917, с. 136.

50 Если не считать сводки, сделанной в статье: П. Васильев. Обзор критических статей об «Обыкновенной истории», появившихся в момент выхода романа, и опыт учета их влияния на дальнейшие произведения Гончарова. «Известия Горского пед. ин-та», т. V, Владикавказ, 1929.

51 «Московский городской листок», 1847, № 66, с. 264.

52 Там же, № 67, с. 268.

53 Там же, № 119, с. 477.

54 Там же, № 66, с. 265.

55 В.Г. Белинский. Полное собр. соч., т. XIII. М., 1948, с. 217 и 222.

56 Там же, с. 223, 426, 468. — Авторство Белинского установлено редактором этого тома В.С. Спиридоновым.

57 А. Григорьев. И.С. Тургенев и его деятельность. «Русское слово», 1859, № 8, с. 6.

58 В «Московском городском листке» напечатано было «после», но газета Булгарина и Греча, как всегда, не брезговала прямой передержкой.

59 «Северная пчела», 1847, № 88, с. 531.

60 Там же, 1847, № 89, с. 535.

61 Там же.

62 Там же, 1847, № 88, с. 531; № 89, с. 535.

63 Там же, № 89, с. 535 и 536.

64 В.Г. Белинский. Полное собр. соч., т. XI, с. 119.

65 Там же, т. IX, с. 26.

66 Н.А. Добролюбов. Полное собр. соч., т. II. Л., 1935, с. 6.

67 В.Г. Белинский. Полное собр. соч., т. XI, с. 121.

68 В.Г. Белинский. Письма, т. III, с. 207.

69 Н.А. Некрасов. Письмо от 24 июня 1847 г. Соч., т. V, с. 86.

70 А.М. Скабичевский. Литературные воспоминания. М., 1928, с. 63.

71 Там же, с. 112.

72 Г.Н. Потанин. Ук. статья, с. 108 и 107.

73 Л.Н. Толстой. Полное собр. соч., т. V. М.-Л., 1931, с. 103.

74 Цитирую по автографу письма, хранящегося в Рукоп. отдел. Гос. музея Л.Н. Толстого в Москве.

75 Летописи Гос. Литературного музея. — «Л.Н. Толстой», М., 1938, с. 54.

454

 



Сайт существует при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ), проект № 08-04-12135в.



Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100 Счетчик и проверка тИЦ и PR
Библиография
          Библиография И. А. Гончарова 1965–2010
          Описание библиотеки И.А.Гончарова
          Суперанский М.Ф. Каталог выставки...
Биография
          Биографические материалы
          Гончаров в воспоминаниях современников. Л., 1969.
               Анненков П.В. Шесть лет переписки...
               Барсов Н. И. Воспоминание об И. А. Гончарове
               Бибиков В. И. И. А. Гончаров
               Боборыкин П. Д. Творец "Обломова"
               Витвицкий Л. Н. Из воспоминаний об И. А. Гончарове
               Гнедич П.П. Из «Книги жизни»
               Гончарова Е.А. Воспоминания об И.А. Гончарове
               Григорович Д. В. Из "Литературных воспоминаний"
               К. Т. Современница о Гончарове
               Кирмалов М.В. Воспоминания об И.А. Гончарове
               Ковалевский П. М. Николай Алексеевич Некрасов
               Кони А.Ф. Иван Александрович Гончаров
               Кудринский Ф.А. К биографии И.А. Гончарова
               Купчинский И.А. Из воспоминаний об И.А. Гончарове
               Левенштейн Е.П. Воспоминания об И.А. Гончарове
               Либрович С.Ф. Из книги «На книжном посту»
               Никитенко А.В. Из «Дневника»
               Павлова С.В. Из воспоминаний
               Панаев И. И. Воспоминание о Белинском (Отрывки)
               Панаева А. Я. Из "Воспоминаний"
               Пантелеев Л. Ф. Из воспоминаний прошлого
               Плетнев А.П. Три встречи с Гончаровым
               Потанин Г. Н. Воспоминания об И. А. Гончарове
               Русаков В. Случайные встречи с И.А. Гончаровым
               Сементковский Р. И. Встречи и столкновения...
               Скабичевский А. М. Из "Литературных воспоминаний"
               Спасская В.М. Встреча с И.А. Гончаровым
               Старчевский А. В. Один из забытых журналистов
               Стасюлевич М.М. Иван Александрович Гончаров
               Цертелев Д. Н. Из литературных воспоминаний...
               Чегодаева В.М. Воспоминания об И. А. Гончарове
               Штакеншнайдер Е. А. Из "Дневника"
               Ясинский И.И. Из книги «Роман моей жизни»
          Из энциклопедий
Галерея
          "Обломов". Иллюстрации к роману
               Pierre Estoppey. В трактире (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. И. И. Обломов (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Илюша (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Илюша с матушкой (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Обломов за ужином (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Обломов и Штольц (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Обломовцы (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Портрет И. А. Гончарова (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Садовый натюрморт (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Юный Обломов (тушь, перо) (Paris, 1969)
               А. Д. Силин. Общество в парке (заставка к Обыкновенной истории) (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. Д. Силин. Петербург. Зимняя канавка (заставка к Обыкновенной истории)(бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. Д. Силин. Сцена у ворот (заставка к Обыкновенной истории) (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. Д. Силин. Шмуцтитул к Части 1 Обыкновенной истории (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. Д. Силин. Шмцтитул к части 2 Обыкновенной истории (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. Д. Силин. Шмцтитул к Эпилогу Обыкновенной истории (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. Д. Силин. Экипаж в поле (заставка к Обыкновенной истории) (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. М. Гайденков. Шмуцтитул к Первой части (Гончаров И. А. Обломов. М., 1947)
               А. М. Гайденков. Шмуцтитул к третьей части (Гончаров И. А. Обломов. М., 1947)
               А. М. Гайденков. Шмуцтитул к Четвертой части (Гончаров И. А. Обломов. М., 1947)
               А. М. Гайденков. Шмуцтитул ко Второй части (Гончаров И. А. Обломов. М., 1947)
               А. Ф. Сергеев. Форзац (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               А. Ф. Сергеев. Форзац (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               А. Ф. Сергеев. Шмуцтитул к ч.1 (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               А. Ф. Сергеев. Шмуцтитул к ч.2 (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               А. Ф. Сергеев. Шмуцтитул к ч.3 (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               А. Ф. Сергеев. Шмуцтитул к ч.4 (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Анатолий Васильевич Учаев. Заставка к ч.1 (Гончаров И. А. Обломов. Саратов, 1973)
               Анатолий Васильевич Учаев. Заставка к ч.2 (Гончаров И. А. Обломов. Саратов, 1973)
               Анатолий Васильевич Учаев. Заставка к ч.3 (Гончаров И. А. Обломов. Саратов, 1973)
               Анатолий Васильевич Учаев. Заставка к ч.4 (Гончаров И. А. Обломов. Саратов, 1973)
               Анатолий Васильевич Учаев. Обложка (Гончаров И. А. Обломов. Саратов, 1973)
               Анатолий Васильевич Учаев. Титульный лист (Гончаров И. А. Обломов. Саратов, 1973)
               В. В. Морозов. Андрюша и Агафья Матвеевна (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. В Летнем саду (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Гостиная (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Захар (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов в Петербурге (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Обломов входит в дом к Пшеницыной (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Обломов за столом и Захар (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Аксинья (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Андрюша (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Захар (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Иван Матвеевич (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Ольга(заставка) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Пшеницына (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Обломов и Тарантьев (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Штольц (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов на Гороховой (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Обломов с одним из его гостей (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов, Тарантьев и Иван Матвеевич (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Перед домом Пшеницыной (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Петербург (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Приезд Штольца (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Прогулка (на даче) (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Ссора с Тарантьевым (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Финал (встреча с Захаром) (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               Владимир Амосович Табурин (автотипии с рисунков). Обыкновенная история: Адуев-племянник сжигает свои рукописи (автотипия с рисунка Нива. 1898. № 42. С. 824.).
               Владимир Амосович Табурин. Обыкновенная история: Отъезд Адуева из Грачей (автотипия с рисунка Нива. 1898. № 41. С. 812.).
               Владимир Амосович Табурин. Обыкновенная история: Посещение молодым Адуевым Наденьки (автотипия с рисунка Нива. 1898. № 41. С. 813.).
               Владимир Амосович Табурин. Приезд Штольца (илл. к роману Обломов) (автотипия с рисунка Нива. 1898. № 45. С. 885).
               Владимир Амосович Табурин. Разрыв Обломова с Ольгой (илл. к роману «Обломов») (автотипия с рисунка Нива. 1898. № 48. С. 944).
               Владимир Амосович Табурин. Смерть Обломова (илл. к роману Обломов) (автотипия с рисунков Нива. 1898. № 48. С. 945).
               Владимир Амосович Табурин. Сон Обломова (илл. к роману Обломов) (автотипия с рисунка Нива. 1898. № 45. С. 884).
               Владимир Аркадьевич Хвостов. Обложка (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1969)
               Владимир Аркадьевич Хвостов. Шмуцтитул к ч.2 (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1969)
               Владимир Аркадьевич Хвостов. Шмуцтитул к ч.3 (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1969)
               Владимир Аркадьевич Хвостов. Шмуцтитул к ч.4 (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1969)
               Владимир Михайлович Меньшиков. Обложка (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1982)
               Владимир Михайлович Меньшиков. Спинка обложки (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1982)
               Г. Мазурин. В Летнем саду (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989).
               Г. Мазурин. Обломов и Ольга в саду (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Обломов на диванe (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Обломов на прогулке (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Объяснение Обломова с Ольгой (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Ольга у окна (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Тарантьев (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Штольц (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Штольц в гостях у Обломова за обедом (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Штольц и Ольга в Швейцарии (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Новожилов. Титульный лист (Гончаров И. А. Обломов. М., 1969)
               Г. Новожилов. Шмуцтитул к Части второй (Гончаров И. А. Обломов. М., 1969)
               Г. Новожилов. Шмуцтитул к Части первой (Гончаров И. А. Обломов. М., 1969)
               Г. Новожилов. Шмуцтитул к Части третьей (Гончаров И. А. Обломов. М., 1969)
               Г. Новожилов. Шмуцтитул к Части четвертой (Гончаров И. А. Обломов. М., 1969)
               Дмитрий Николаевич Кардовский (1866–1943). Захар (набросок к роману Обломов) (бум., кар. Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Дмитрий Николаевич Кардовский (1866–1943). Обломов (набросок к роману Обломов) (бум., кар. Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Заставка (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Концовка романа (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Шмуцтитул к послесловию (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Шмуцтитул к Части второй (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Шмуцтитул к Части первой (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Шмуцтитул к Части третьей (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Шмуцтитул к Части четвертой (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Елизавета Меркурьевна Бем (1843–1914). Силуэт «Сон Обломова» (бум, тушь, перо) (Литературный музей ИРЛИ РАН).
               И. Я. Коновалов. Дом у оврага (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Захарка с самоваром (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Зимние игры (левая часть) (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Зимние игры (правая часть) (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Илюша и Захарка (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Илюша с няней (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Илюшу отправляют к Штольцу (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Концовка (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Обложка (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Обломовка (заставка) (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Письмо (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Титульный лист (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. У бочки (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               К. Тихомиров (грав. на дер. К. Ольшевский). «Захар» (илл. к роману «Обломов») (Живописное обозрение. 1883).
               К. Тихомиров (грав. на дер. К. Ольшевский). «Обломов» (илл. к роману «Обломов») (Живописное обозрение. 1883).
               Константин Николаевич Чичагов (литограф. Худяков). Обломов и Захар (илл. к роману Обломов; Россия. 1885. № 10, прил.).
               Л. Красовский. Агафья Матвеевна после смерти Обломова (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. В гостиной Обломовки (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Заговор в трактире (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обложка книги (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обломов и Агафья Матвеевна (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обломов и Захар (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обломов и один из посетителей (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обломов и Ольга на прогулке (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обломов с Андрюшей (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обломов, Тарантьев и Захар (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Ольга за роялем (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Отец Обломова и крестьянка (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Пирог (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Письмо в Обломовке (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Приезд Штольца (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Признание в любви (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Слуги (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Ссора с Тарантьевым (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Титульный лист (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Лев Борисович Подольский. Заставка к ч.1 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Заставка к ч.2 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Заставка к ч.3 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Заставка к ч.4 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Концовка к ч.1 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Концовка к ч.2 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Концовка к ч.3 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Обложка (тушь, перо, акв.) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Титульный лист (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Шмуцтитул к ч.1 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Шмуцтитул к ч.2 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Шмуцтитул к ч.3 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Шмуцтитул к ч.4 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               М. П. Клячко Сон Обломова
               М. П. Клячко. Больной Обломов (Гончаров И. А. Собр. соч: в 8 т. М., 1952. Т. 2. («Обломов»); так же: Гончаров И. А. Обломов. Киев, 1957; М., 1958)
               М. П. Клячко. Обломов и Захар (Гончаров И. А. Собр. соч: в 8 т. М., 1952. Т. 2. («Обломов»); так же: Гончаров И. А. Обломов. Киев, 1957; М., 1958)
               М. П. Клячко. Обломов и Ольга (Гончаров И. А. Собр. соч: в 8 т. М., 1952. Т. 2. («Обломов»); так же: Гончаров И. А. Обломов. Киев, 1957; М., 1958)
               М. Я. Гафт. Шмуцтитул к Части второй (Гончаров И. А. Обломов. Иркутск, 1956)
               М. Я. Гафт. Шмуцтитул к Части первой (Гончаров И. А. Обломов. Иркутск, 1956)
               М. Я. Гафт. Шмуцтитул к Части третьей (Гончаров И. А. Обломов. Иркутск, 1956)
               М. Я. Гафт. Шмуцтитул к Части четвертой (Гончаров И. А. Обломов. Иркутск, 1956)
               Мария Яковлевна Чемберс-Билибина (1874–1962). Детство Обломова (иллюстрация к роману Обломов). (1908, картон, тушь, перо) (Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Мария Яковлевна Чемберс-Билибина (1874–1962). Сон Обломова (иллюстрация к роману Обломов) (1908, бум., накл. на картон, тушь, перо) (Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Михаил Брукман. Титульный лист (Гончаров И. А. Обломов. Кишинёв, 1969)
               Н. В. Щеглов. Заговор в трактире (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Обломов в доме Пшеницыной (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Обломов и Захар (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Обломов и Ольга (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Обломов и Штольц (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Ольга (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Ольга и Обломов в доме Пшеницыной (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Сон Обломова (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. Горбунов. Обломов в комнате (Гончаров И. А. Обломов. Пермь, 1984)
               Н. Горбунов. Обломов выгоняет Тарантьева (Гончаров И. А. Обломов. Пермь, 1984)
               Н. Горбунов. Обломов и Ольга (Гончаров И. А. Обломов. Пермь, 1984)
               Н. Горбунов. Обломов и Штольц (Гончаров И. А. Обломов. Пермь, 1984)
               Н. Горбунов. Обломов, лежащий на диване (Гончаров И. А. Обломов. Пермь, 1984)
               Н. Куликов. Адуев на рыбалке (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Адуев-младший в деревне (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Адуев-младший на балконе (илл. к Обыкновенной истории). (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Адуев-младший на прогулке (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Адуев-старший и Адуев-младший у камина (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Александр Адуев в гостях (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Дядя и племянник (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Молодой Адуев и слуга (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Н. Поплавская. Шмуцтитул к первой части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               Н. Н. Поплавская. Шмуцтитул к четвертой части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               Н. Н. Поплавская. Шмуцтитул ко второй части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
                    Н. Н. Поплавская. Шмуцтитул к третьей части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               П. Н. Пинкисевич. Агафья Матвеевна на кладбище (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. В Летнем саду (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. Заговор в трактире (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. Илюша и няня (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. Обломов и Мухояров (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. Обломов и Пшеницына (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. Ольга за роялем (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. Проводы Андрея Штольца (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               С. Михайленко. Шмуцтитул к первой части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               С. Михайленко. Шмуцтитул к третьей части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               С. Михайленко. Шмуцтитул к четвертой части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               С. Михайленко. Шмуцтитул ко второй части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               С. Соколов. Заговор в трактире (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               С. Соколов. Обломов в Петербурге (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               С. Соколов. Обломов и Захар (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               С. Соколов. Обломов и Ольга (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               С. Соколов. Ольга (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               С. Соколов. Письмо старосты (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               С. Соколов. Тарантьев (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               Сара Марковна Шор. Ветка сирени (концовка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Дом Пшеницыной (заставка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Захар на кладбище (концовка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Захар с сапогами (концовка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломов (иллюстрация; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломов и Захар (иллюстрация; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломов и Ольга(иллюстрация; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломов и Пшеницына (иллюстрация; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломов на диване (заставка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломов у дома Пшеницыной (иллюстрация; офорт, сухая игла)(Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломовы (иллюстрация; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Окно Пшеницыной (заставка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Ольга за роялем (заставка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Поднос (концовка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Сборы Илюши к Штольцу (иллюстрация; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Т. В. Прибыловская. Илюша Обломов с нянькой (Гончаров И. А. Обломов. Ижевск, 1988)
               Т. В. Прибыловская. Обломов и Ольга (Гончаров И. А. Обломов. Ижевск, 1988)
               Т. В. Прибыловская. Обломов на диване (Гончаров И. А. Обломов. Ижевск, 1988)
               Т. В. Прибыловская. Обломов с Андрюшей и Агафьей Матвеевной (Гончаров И. А. Обломов. М., 1988).
               Т. В. Прибыловская. Объяснение Обломова с Ольгой (Гончаров И. А. Обломов. Ижевск, 1988)
               Т. В. Прибыловская. Портрет И. А. Гончарова (авантитул) (Гончаров И. А. Обломов. Ижевск, 1988)
               Т. В. Шишмарева. Агафья Матвеевна (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. В Летнем саду (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Ворота в дом Пшеницыной (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Дорога деревенская (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Заговор в трактире (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Захар (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Илюша в Обломовке (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. На прогулке (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Обломов за столом у Пшеницыной (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Обломов и Захар (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Обломов и Ольга (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Обломов на диване (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Обломов, Штольц и Захар (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Ольга (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Письмо в Обломовке (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Слуги (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Ю. С. Гершкович. Захар (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Илюша с нянькой (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов и Агафья Матвеевна (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов и Захар (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов и Ольга (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов и Штольц (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов на диване (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов, Агафья и Андрюша (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Ольга (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Ольга у окна (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Семья Обломова (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Смерть Обломова (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Штольц (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
          "Обрыв". Иллюстрации к роману
               В. Домогацкий. (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1961)
               В. Домогацкий. Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1961)
               В. Домогацкий. Марфенька (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1961)
               В. Домогацкий. На скамейке (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1961)
               В. Домогацкий. Перед беседкой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1961)
               В. Домогацкий. Перед усадьбой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1961)
               Д. Б. Боровский. Игра на виолончели (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. «Объяснение», силуэт, заставка (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Бабушка (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Бабушка (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Бабушка и Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Бабушка и Нил Андреич (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Бабушка у беседки (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Беловодова (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера (заставка) Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера в часовне (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера за письменным столом (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера и Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера и Райский (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера и Райский (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера на обрыве (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вид на Волгу (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Викентьев (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Волохов (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Город (концовка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Женский портрет (Ульяна?) (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Заставка к Части первой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Игра в карты (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Козлов и Ульяна (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Концовка (книга и яблоки) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Крицкая и Мишель (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Крицкая позирует (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Марина (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Марк Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Марфенька (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. На скамейке (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Нил Андреич Тычков (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Общество (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Персонаж с хлыстом (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Подглядывающая прислуга (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Принадлежности художника (концовка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Прислуга (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Прощание (концовка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Райский (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Райский в постели (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Райский и бабушка (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Райский на скамейке (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Райский перед мольбертом (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Савелий (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Слуга с чемоданом (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Сплетницы (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Тит Никоныч (заставка) Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Тушин (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Усадьба (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Художник перед мольбертом (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Художник Райский (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Художник с палитрой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Шмуцтитул Второй части (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Шмуцтитул Главы третьей (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Шмуцтитул к Части первой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Шмуцтитул к Части пятой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Шмуцтитул к Части четвертой Боровский (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Н. Витинг. Бабушка (Гончаров И. А. Обрыв. Куйбышев, 1949)
               Н. Витинг. Вера (Гончаров И. А. Обрыв. Куйбышев, 1949)
               Н. Витинг. Вера (портрет) (Гончаров И. А. Обрыв. Куйбышев, 1949)
               Н. Витинг. Марк Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. Куйбышев, 1949)
               Н. Витинг. Марфенька (Гончаров И. А. Обрыв. Куйбышев, 1949)
               Н. Витинг. Райский (Гончаров И. А. Обрыв. Куйбышев, 1949)
               П. П. Гнедич. Один из чиновников (рисунок к Обрыву (1919?))(бум., кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               П. П. Гнедич. Сосед-помещик (рисунок к Обрыву (1919?)) (бум., кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               П. П. Гнедич. Тит Никоныч (рисунок к Обрыву (1919?)) (бум., кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               П. П. Гнедич. Тычков (рисунок к Обрыву (1919?)) (бум., кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               П. П. Гнедич. Уленька (рисунок к Обрыву (1919?)) (бум., кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               П. Пинсекевич. Бабушка (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. В Академии художеств (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. В беседке (Вера и Волохов) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Вера и Райский (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Крицкая (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Маленький Райский (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Марк Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. На балу (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Нил Андреич (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Приезд домой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Райский в Академии художеств (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Райский и Крицкая (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Райский и Марфенька (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Савелий и Марина (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Тит Никоныч (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Тушин и Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               Петр Михайлович Боклевский (1816–1897). Женский портрет (фрагмент) (иллюстрация к Обрыву) (бум., сангина; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Петр Михайлович Боклевский (1816–1897). Уленька (фрагмент) (иллюстрация к Обрыву) (бум., сангина; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Ю. Игнатьев. Бабушка (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Бабушка в кресле и Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Бабушка и Нил Андреевич (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. В гостинной (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. В гостях у бабушки (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. В Петербурге (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. В саду (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. В саду (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера в кибитке (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера в саду (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера в саду (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера и Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера и Райский перед домом (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера с письмом Райского (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Встреча друзей (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Комната (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Крицкая позирует Райскому (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Марк Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Марк и Вера в беседке (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Марфенька (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Марфенька в спальне (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. На скамейке (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Отъезд Райского (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. После церкви (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Райский (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Райский пишет (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Райский у мольберта (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Савелий и Марина (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. У дома (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев.На бричке (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
          "Обыкновенная история". Иллюстрации к роману
               А. Д. Силин. Экипаж на набережной (заставка к Обыкновенной истории) (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
          "Фрегат "Паллада"". Иллюстрации к книге
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «Атлантический океан и остров Мадера» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «До Иркутска» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «На мысе Доброй Надежды» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «На мысе Доброй Надежды» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «Острова Бонин-Сима» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «От Кронштадта до мыса Лизарда» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «От Манилы до берегов Сибири» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «От мыса Доброй Надежды до острова Явы» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «Плавание в атлантических тропиках» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «Русские в Японии» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «Сингапур» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе ««Манила» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Гон-Конг» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «До Иркутска» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Ликейские острова» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «На мысе Доброй Надежды» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Острова Бонин-Сима» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «От Кронштадта до мыса Лизарда» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «От Манилы до берегов Сибири» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «От мыса Доброй Надежды до острова Явы» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Плавание в атлантических тропиках» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Русские в Японии» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Русские в Японии» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Сингапур» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Иллюстрация к главе «Из Якутска» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Иллюстрация к главе «Манила» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Иллюстрация к главе «Обратный путь через Сибирь» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Иллюстрация к главе «Обратный путь через Сибирь» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Иллюстрация к главе «Русские в Японии» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Иллюстрация к главе «Шанхай» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Шмуцтитул к главе «Из Якутска» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Шмуцтитул к главе «Шанхай» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Карта плавания фрегата «Паллада» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Л. Горячева. Форзац (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». Саратов, 1986)
               Л. Горячева. Форзац (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». Саратов, 1986)
               М. Хусеянов. Модель фрегата «Паллада» (1980, Вышний Волочок)
               План залива Нагасаки, помещенный в атласе И. Ф. Крузенштерна (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Японская картина, изображающая посольство вице-адмирала Е. В. Путятина в Японии в 1853 г. (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Японский свиток с изображением русского посольства Е. В. Путятина в Японии в 1853 г. (конвой, левый фрагмент) (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Японский свиток с изображением русского посольства Е. В. Путятина в Японии в 1853 г. (левый фрагмент) (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Японский свиток с изображением русского посольства Е. В. Путятина в Японии в 1853 г. (правый фрагмент) (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Японский свиток с изображением эскадры русского посольства Е. В. Путятина в Японии в 1853 г. (левый фрагмент) (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Японский свиток с изображением эскадры русского посольства Е. В. Путятина в Японии в 1853 г. (правый фрагмент) (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
          Видео
               "Обыкновенная история".
          Гончаров
               Барельеф работы З. Цейдлера.
               Бюст работы Л. А. Бернштама, 1881.
               Гончаров в своем рабочем кабинете
               Гончаров на смертном одре
               Гравюра И. И. Матюшина, 1876.
               Дагерротип, нач. 1840-х гг.
               И. С. Панов. Портрет И. А. Гончарова.
               Литография В. Ф. Тимма, 1859
               Литография П. Ф. Бореля, 1869.
               Литография, 1847.
               М. В. Медведев. Гончаров на смертном одре (СПб., 1891) (картон с глянцевым покрытием, тушь, перо, процарапывание; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Памятник И. А. Гончарову в Ульяновске
               Петр Ф. Борель (ум. 1901). Гончаров в кабинете (бум., накл. на карт., тушь, перо, процарапывание; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Портрет работы И. П. Раулова, 1868.
               Портрет работы К.А. Горбунова
               Портрет работы Н. А. Майкова, 1859.
               Статуэтка работы Н. А. Степанова
               Фото К. А. Шапиро, 1879.
               Фото начала 1850-х гг.
               Фото начала 1860-х гг.
               Фото С. Л. Левицкого, 1856.
          Музей
          Памятные места
          Разное
          Современники
               АННЕНКОВ, Павел Васильевич
               БЕЛИНСКИЙ Виссарион Григорьевич
               БЕНЕДИКТОВ Владимир Григорьевич
               БОБОРЫКИН Петр Дмитриевич
               БОТКИН Василий Петрович
               ВАЛУЕВ Петр Александрович
               ГОНЧАРОВ Владимир Николаевич
               ГОНЧАРОВА Авдотья Матвеевна
               ГРИГОРОВИЧ Дмитрий Васильевич
               ДРУЖИНИН Александр Васильевич
               ЗАБЛОЦКИЙ-ДЕСЯТОВСКИЙ Андрей Парфеньевич
               ИННОКЕНТИЙ (в миру Иван Евсеевич Вениаминов,)
               КОНИ Анатолий Федорович
               КРАЕВСКИЙ Андрей Александрович
               МАЙКОВ Аполлон Николаевич
               МАЙКОВ Николай Аполлонович
               МАЙКОВА Евгения Петровна
               МАЙКОВА Екатерина Павловна
               МУЗАЛЕВСКИЙ Петр Авксентьевич
               МУРАВЬЕВ-АМУРСКИЙ Николай Николаевич
               НИКИТЕНКО Александр Васильевич
               НОРОВ Авраам Сергеевич
               ПАНАЕВ Иван Иванович
               ПОЛОНСКИЙ Яков Петрович
               СКАБИЧЕВСКИЙ Александр Михайлович
               СТАСЮЛЕВИЧ Михаил Матвеевич
               ТРЕГУБОВ Николай Николаевич
               ТРЕЙГУТ Александра Карловна
Новости
О творчестве
          В. Азбукин. И.А.Гончаров в русской критике
          Е. Ляцкий. Гончаров: жизнь, личность, творчество
          Из историй
               История русского романа
                    Пруцков Н. И. "Обломов"
                    Пруцков Н. И. "Обыкновенная история"
                    Пруцков Н. И. Обрыв
               История русской критики
               История русской литературы в 4-х т.
          Из энциклопедий
               Краткая литературная энциклопедия
               Литературная энциклопедия
          Мазон А. Материалы для биографии и характеристики И.А.Гончарова
          Материалы конференций
               Материалы...1963
               Материалы...1976
               Материалы...1991
               Материалы...1992
                    В.А.Михельсон. Крепостничество у обрыва
                    В.А.Недзвецкий. Романы И.А.Гончарова
                    Э.А.Полоцкая Илья Ильич в литературном сознании 1880—1890-х годов
               Материалы...1994
               Материалы...1998
                    А. А. Фаустов. "Иван Савич...
                    А. В. Дановский. Постижение...
                    Алексеев П.П. Ресурсы исторической...
                    Алексеев Ю.Г. О передаче лексических...
                    Аржанцев Б.В. Архитектурный роман
                    Балакин А.Ю. Ранняя редакция очерка...
                    В. А. Недзвецкий. И. А. Гончаров...
                    В. И. Глухов. Образ Обломова...
                    В. И. Мельник. "Обломов" как...
                    Владимир Дмитриев. Кто...
                    Г. Б. Старостина. Г. И. Успенский
                    Герхард Шауманн. "Письма...
                    Д. И. Белкин. Образ Волги-реки...
                    Елена Краснощекова. И. А. Гончаров...
                    И. В. Пырков. Роман И. А. Гончарова...
                    И. В. Смирнова. К истории...
                    И. П. Щеблыкин. Необыкновенное...
                    Кадзухико Савада. И. А. Гончаров...
                    Л. А. Кибальчич. Гончаров...
                    Л. А. Сапченко. "Фрегат "Паллада"...
                    Л. И. Щеблыкина. А. В. Дружинин...
                    М. Г. Матлин. Мотив пробуждения...
                    М. М. Дунаев. Обломовщина...
                    М.Б. Жданова. З.А. Резвецова-Шмидт...
                    Микаэла Бёмиг. И. А. Гончаров...
                    Н. М. Нагорная. Нарративная природа...
                    Н. Н. Старыгина. "Душа...
                    Н.Л. Вершинина. О роли...
                    О. А. Демиховская. "Послегончаровская"...
                    Петер Тирген. Замечания...
                    С. Н. Шубина. Библейские образы...
                    Т. А. Громова. К родословной...
                    Т. И. Орнатская. "Обыкновенная история"...
                    Такаси Фудзинума. Студенческие...
                    Э. Г. Гайнцева. И. А. Гончаров...
               Материалы...2003
                    А.А. Бельская. Тургенев и Гончаров...
                    А.В. Быков. И. А. Гончаров – писатель и критик...
                    А.В. Лобкарёва. К истории отношений...
                    А.М. Сулейменова. Женский образ...
                    А.С. Кондратьев. Трагические итоги...
                    А.Ю. Балакин. Был ли Гончаров автором...
                    В.А. Доманский. Художественные зеркала...
                    В.А. Недзвецкий. И. А. Гончаров - оппонент...
                    В.И. Холкин. Андрей Штольц: поиск...
                    В.Я. Звиняцковский. Мифологема огня...
                    Вероника Жобер. Продолжение традиций...
                    Даниель Шюманн. Бессмертный Обломов...
                    Е.А. Балашова. Литературное творчество героев...
                    Е.А. Краснощекова. И. А. Гончаров: Bildungsroman...
                    Е.В. Краснова. «Материнская сфера»...
                    Е.В. Уба. Имя героя как часть...
                    И.А. Кутейников. И. А. Гончаров и ососбенности...
                    И.В. Пырков. «Сон Обломова» и...
                    И.В. Смирнова. Письма семьи...
                    И.П. Щеблыкин. Эволюция женских...
                    Л.А. Сапченко. Н. М. Карамзин в восприятии...
                    Л.В. Петрова. Японская графика
                    М.Б. Юдина. Четвертый роман...
                    М.В. Михайлова. И. А. Гончаров и идеи...
                    М.Г. Матлин. Поэтика сна...
                    М.Ю. Белянин. Ольга Ильинская в системе...
                    Н.В. Борзенкова. Эволюция психологической...
                    Н.В. Володина. Герои романа....
                    Н.В. Миронова. Пространство...
                    Н.Л. Ермолаева. Солярно-лунарные...
                    Н.М. Егорова. Четыре стихотворения...
                    Н.Н. Старыгина. Образ Casta Diva...
                    Н.П. Гришечкина. Деталь в художественном...
                    О.Б. Кафанова. И. А. Гончаров и Жорж Санд...
                    О.Ю. Седова. Тема любви...
                    От редакции
                    П.П. Алексеев. Цивилизационный феномен...
                    С.Н. Гуськов. Сувениры путешествия
                    Т.А. Карпеева. И. А. Гончаров в восприятии...
                    Т.В. Малыгина. Эволюция «идеальности»...
                    Т.И. Бреславец. И. А. Гончаров и японский...
                    Ю.Г. Алексеев. Некоторые стилистические...
                    Ю.М. Алексеева. Роман И.А. Гончарова...
               Материалы...2008
                    Т. М. Кондрашева. Изображение друга дома...
          Монографии
               Peace. R. Oblomov: A Critical Examination of Goncharov’s Novel
               Setchkarev V. Ivan Goncharov
               Краснощекова Е. А. Мир творчества
                    Вступление
                    Глава вторая
                    Глава первая
                    Глава третья
                    Глава четвертая
               Криволапов В.Н. «Типы» и «Идеалы» Ивана Гончарова
               Н. И. Пруцков. Мастерство Гончарова-романиста.
                    Введение
                    Глава 1
                    Глава 10
                    Глава 11
                    Глава 12
                    Глава 13
                    Глава 14
                    Глава 15
                    Глава 2
                    Глава 3
                    Глава 4
                    Глава 5
                    Глава 6
                    Глава 7
                    Глава 8
                    Глава 9
                    Заключение
               Недзвецкий В.А. Романы И.А.Гончарова
               Отрадин М. В. Проза И. А. Гончарова...
               Постнов О. Г. Эстетика И. А. Гончарова
               Цейтлин А.Г. И.А. Гончаров.
                    Введение
                    Глава восьмая
                    Глава вторая
                    Глава двенадцатая
                    Глава девятая
                    Глава десятая
                    Глава одиннадцатая
                    Глава первая
                    Глава пятая
                    Глава седьмая
                    Глава третья
                    Глава четвертая
                    Глава шестая
               Чемена О.М. Создание двух романов
          Обломовская энциклопедия
          Покровский В.И. Гончаров: Его жизнь и сочинения
          Роман И.А. Гончарова "Обломов" в русской критике
          Статьи
               Бухаркин П. Е. «Образ мира, в слове явленный»
               Строганов М. Странствователь и домосед
Полное собрание сочинений
          Том восьмой (книга 1)
          Том второй
          Том первый
          Том пятый
          Том седьмой
          Том третий
          Том четвертый
          Том шестой
Произведения
          Другие произведения
                Пепиньерка
                    Пепиньерка. Примечания
               <Намерения, идеи и задачи романа «Обрыв»> (1872)
               <Упрек. Объяснение. Прощание>
                    <Упрек...>. Примечания
               <Хорошо или дурно жить на свете?>
                    <Хорошо или дурно жить на свете?> Примечания
               «Атар-Гюль» Э. Сю (перевод отрывка)
                    "Атар-Гюль" Э. Сю (перевод отрывка). Примечания
               «Христос в пустыне», картина Крамского (1875)
               Автобиографии 1-3 (1858; 1868; 1873-1874)
               В университете
                    В университете. Примечания
               В. Н. Майков
                    В. Н. Майков. Примечания
               Возвращение домой (1861)
               Два случая из морской жизни (1858)
               Е. Е. Барышов (1881)
               Заметки о личности Белинского (1880)
               Иван Савич Поджабрин
                    Иван Савич Поджабрин. Примечания
               Из воспоминаний и рассказов о морском плавании (1874)
               Литературный вечер
                    Литературный вечер. Примечания
               Лихая болесть
                    Лихая болесть. Примечания
               Лучше поздно, чем никогда (1879)
               Май месяц в Петербурге (1891)
               Материалы для заготовляемой статьи об Островском(1874)
               Мильон терзаний
                    Мильон терзаний. Примечания
               Музыка госпожи Виардо... (1864)
               Н. А. Майков (1873)
               На родине
                    На родине. Примечания
               Нарушение воли (1889)
               Необыкновенная история
               Необыкновенная история (1878)
               Непраздничные заметки (1875)
               Несколько слов по поводу картин Верещагина (1874)
               Обед бывших студентов Московского ун-та (1864)
               Опять «Гамлет» на русской сцене
               Петербургские отметки (1863–1865)
               Письма столичного друга...
                    Письма столичного друга... Примечания
               По Восточной Сибири (1891)
               По поводу юбилея Карамзина (1866)
               По поводу... дня рождения Шекспира (1864)
               Поездка по Волге
                    Поездка по Волге. Примечания
               Попечительный совет заведений... (1878)
               Последние пиесы Островского
               Превратность судьбы (1891)
               Предисловие к роману «Обрыв» (1869)
               Рождественская елка (1875)
               Светский человек…
                    Светский человек... Примечания
               Слуги старого века
                    Слуги старого века. Примечания
               Спасительные станции на морях и реках (1871)
               Стихотворения
                    Стихотворения. Примечания
               Счастливая ошибка
                    Счастливая ошибка. Примечания
               Уваровский конкурс (1858–1862)
               Уха (1891)
               Цензорские отзывы (1856–1859; 1863–1867)
          Обломов
               варианты и редакции
               Галерея
               Иллюстрации видеоряд
               комментарий
               критика
          Обрыв
          Обыкновенная история
          Фрегат «Паллада»
               I.II
                    I.II. Примечания
               I.III
                    I.III. Примечания
               I.IV
                    I.IV. Примечания
               I.V
                    I.V. Примечания
               I.VI
                    I.VI. Примечания
               I.VII
                    I.VII. Примечания
               I.VIII
                    I.VIII. Примечания
               II.I
                    II.I. Примечания
               II.II
                    II.II. Примечания
               II.III
                    II.III. Примечания
               II.IV
                    II.IV. Примечания
               II.IX
                    II.IX. Примечания
               II.V
                    II.V. Примечания
               II.VI
                    II.VI. Примечания
               II.VII
                    II.VII. Примечания
               II.VIII
                    II.VIII. Примечания
               Фрегат "Паллада". I.I
                    I.I. Примечания
Ссылки