Глава двенадцатая

 

Глава двенадцатая
ОБРАЗЫ ГОНЧАРОВА В ПРОИЗВЕДЕНИЯХ ЛЕНИНА

1

Владимир Ильич Ленин высоко ценил Гончарова, в котором видел одного из корифеев классической русской прозы. Истолкование Лениным гончаровских образов в громадной мере помогает оценке творческого наследия Гончарова с позиций нашей современности.

А.В. Луначарский в своих воспоминаниях свидетельствует, что во время своей беседы со студентами Вхутемаса Владимир Ильич говорил им: «Стихи Пушкина люблю, Гончарова люблю, а левых поэтов не понимаю, и читать не хочу, скучно, некогда»¹. Не случайно, быть может, вслед за Пушкиным Ленин называет здесь именно Гончарова.

Гончаров для Ленина являлся, прежде всего, автором «Обломова». Мы не найдем у Ленина цитат из «Обыкновенной истории», «Обрыва», «Фрегата Паллада». Зато образы «Обломова» часто приходили Ленину на память, занимая среди цитат Ленина в количественном отношении третье место после «Мертвых душ» и «Горя от ума».

Впервые Владимир Ильич обратился к Гончарову уже в своем письме к сестре Анне Ильиничне из петербургского дома предварительного заключения от 12 января 1896 г.: «Хлеба я ем очень мало, стараюсь соблюдать некоторую диэту, — а ты принесла такое необъятное количество, что его хватит, я думаю, чуть не на неделю, и он достигнет, вероятно, не меньшей крепости, чем воскресный пирог достигал в Обломовке»². В этом шутливом упоминании о крепости воскресного пирога, несомненно, содержался намек на следующие строки «Сна Обломова»: «Пекли исполинский пирог, который сами господа ели еще на

427

другой день; на третий и четвертый день остатки поступали в девичью; пирог доживал до пятницы, так что один совсем черствый конец, без всякой начинки, доставался, в виде особой милости, Антипу, который, перекрестясь, с треском неустрашимо разрушал эту любопытную окаменелость, наслаждаясь более сознанием, что это господский пирог, нежели самым пирогом...» (II, 144).

Цитата эта обладает большой выразительностью. Она свидетельствует о том, что Ленин хорошо знал «Обломова», ценил реалистическую выразительность его бытовых описаний и теплый гончаровский юмор.

Обломов любил донимать своего слугу Захара поучениями, которые, однако, плохо действовали на ленивого камердинера. «Обломов с упреком поглядел на него, покачал головой и вздохнул, а Захар равнодушно поглядел в окно и тоже вздохнул. Барин, кажется, думал: “Ну, брат, ты еще больше Обломов, нежели я сам”, а Захар чуть ли не подумал: “Врешь! Ты только мастер говорить мудреные, да жалкие слова, а до пыли и до паутины тебе и дела нет”» (II. 13). Однако в других случаях Захара раздражала эта манера его барина: «Мастер жалкие-то слова говорить: так по сердцу точно ножом и режет...» (там же, 120).

Выражение «жалкие слова» вошло в число наиболее употребительных литературных цитат Ленина, который пользовался им в определенном политическом значении. Те, кто употребляют «жалкие слова», чаще всего стремятся предотвратить историческую закономерность чисто словесными увертками, замазать действительность жалобами или увещаниями. «Жалкие слова» противников, — подчеркивает Ленин, — не смогут заставить большевиков ни на шаг изменить избранную ими правильную линию поведения и свидетельствуют только о бессилии противника³.

Еще чаще Ленин обращался к образу Обломова, этому помещику-байбаку, характеризуя им некоторые существенные стороны русской действительности.

В трактовке Ленина Обломов это прежде всего помещик-крепостник, живущий в условиях патриархального хозяйства. «Даже отработочная система, — которая прежде обеспечивала Обломову верный доход без всякого риска с его стороны, без всякой затраты капитала, без всяких изменений в исконной рутине производства, оказалась теперь не в силах спасти его от конкуренции американского фермера»⁴. «... новая организация хозяйства требует и от хозяина предприимчивости, знания людей и уменья обращаться с ними, знания работы и ее меры, знакомства с технической и коммерческой стороной земледелия, — т. е. таких качеств, которых не было и быть не могло у Обломовых

428

крепостной или кабальной деревни»⁵. В этих двух цитатах из книги «Развитие капитализма в России» прекрасно характеризуется классический облик Обломова — типического представителя старой, крепостнической России.

В следующих своих упоминаниях гончаровского образа Владимир Ильич имеет уже в виду не экономику обломовского хозяйства, а психологию самого Обломова. «Именно... благодаря громадному распространению в народных массах религиозных “заблуждений” “спят спокойно” и Стаховичи, и Обломовы, и все наши капиталисты, живущие трудом этих масс, да и сами “Моск. вед.”»⁶. Литературный образ поставлен здесь рядом с реальными людьми начала XX в., рядом с реакционной газетой. Все они объединены общим стремлением к безмятежному растительному существованию, вдали от неприятных для них социальных потрясений. Большевики борются за отмену «тех учреждений, которые задерживают преобразование патриархальной, застывшей в своей неподвижности, забитости и оброшенности обломовки...»⁷. В этой цитате прекрасно охарактеризована психологическая атмосфера родовой усадьбы Обломова⁸. Владимир Ильич пишет «обломовка» с маленькой буквы, тем самым подчеркивая ее типичность.

Однако Ленин не заключает Обломова в узкие границы крепостнической экономики или психологии. Он неоднократно говорит об «обломовщине» в среде мелкой буржуазии и защищающих ее интересы политических партиях. Он пишет о меньшевиках: «Людям, привыкшим к свободному халату и туфлям⁹ семейно-кружковой обломовщины, формальный устав кажется и узким, и тесным, и обременительным, и низменным, и бюрократическим, и крепостническим, и стеснительным для свободного “процесса” идейной борьбы»¹⁰. И позднее: «Наши фразы о необходимости сознать ошибки “миролюбивой” кадетской Думы, о необходимости сделать шаг дальше, — останутся пустыми фразами, если мы сами не сделаем шага дальше против обывательской, обломовской идеи: “блок всех левых партий”»¹¹. «Обломовщина» здесь — это стремление к безмятежному покою, это обывательские мечты о всеобщем согласии, это, наконец, наивные иллюзии. «Какое позорное зрелище! — скажет демократ из лучших народников. Какое поучительное зрелище! — добавим мы. Как оно отрезвляет тех, кто сентиментально смотрел на вопросы демократии, как оно закаляет все живое и сильное среди демократии, беспощадно отметая гнилые, барски-обломовские иллюзии!»¹².

Ленин употреблял литературный образ «обломовщины» и после Октября. В эту пору начала социалистического строительства с особенной досадой и возмущением ощущались

429

пережитки старой российской отсталости. Такова жизнь, в «крестьянских захолустьях», отделенных от города «десятками верст бездорожья»: «Разве не преобладает везде в этих местах... патриархальщина, обломовщина, полудикость?»¹³.

Наряду с этими пережитками обломовской лени в быту Владимир Ильич подчеркивал вред «обломовщины» как пережитка старой психологии. В своей записке наркому почты и телеграфа Ленин пишет: «Я очень боюсь, что это дело опять “заснуло” (по проклятой привычке российских Обломовых усыплять всех, все и вся)»¹⁴. Перед лицом грандиозных задач социалистического строительства Ленин указывал на необходимость создать работника нового типа, человека, который был бы свободен от каких бы то ни было черт лени, безответственности, разгильдяйства, которые он объединял в едином слове «обломовщина». В плане речи «Новая экономическая политика и задачи политпросветов» Ленин формулировал «четыре заповеди» и между ними такую: «Не мудрствуй лукаво, не важничай коммунизмом, не прикрывай великими словами халатности, безделья, обломовщины, отсталости...»¹⁵. «Обломовщина» в этом новом своем значении объявлена была Лениным злейшим врагом социалистического строительства.

В докладе «О международном и внутреннем положении Советской республики», сделанном 6 марта1922 г., Ленин исчерпывающе объяснил живучесть этого явления, питающегося бюрократическим отношением к труду. «Мы, действительно, находимся в положении людей (и надо сказать, что положение это очень, глупое), которые все заседают, составляют комиссии, составляют планы — до бесконечности. Был такой тип русской жизни — Обломов. Он все лежал на кровати и составлял планы. С тех пор прошло много времени. Россия проделала три революции, а все же Обломовы остались, так как Обломов был не только помещик, а и крестьянин, и не только крестьянин, а и интеллигент, и не только интеллигент, а и рабочий и коммунист. Достаточно посмотреть на нас, как мы заседаем, как мы работаем в комиссиях, чтобы сказать, что старый Обломов остался, и надо его долго мыть, чистить, трепать и драть, чтобы какой-нибудь толк вышел»¹⁶.

Враги народа использовали образ Обломова для гнуснейшей клеветы на русский народ, в течение многих веков героически сражавшийся со своими угнетателями, народ, на протяжении короткого исторического срока осуществивший три революции. Этот народ, конечно, никогда не имел в своем национальном характере черт «обломовщины». Сна существовала в феодально-крепостнической России, а отчасти и позднее в дооктябрьскую пору, как явление помещичьего,

430

а в известной мере буржуазного и мещанского паразитизма. Великая Октябрьская социалистическая революция, уничтожившая помещичий класс, тем самым обрекла на вымирание и эту паразитическую психологию. Однако с остатками этой психологии пришлось бороться. Послеоктябрьские высказывания Ленина об «обломовщине» относятся к тем годам, когда «разрушался, ломался старый, буржуазный государственный аппарат», а на его месте создавался «новый аппарат советского государства»¹⁷ В эту пору «в стране преобладали мелкобуржуазные элементы в хозяйстве»¹⁸. Партия большевиков «повела энергичную борьбу с расхлябанностью в производстве, с отсутствием трудовой дисциплины в промышленности»¹⁹. В этих условиях образ «обломовщины» стал синонимом организационного разгильдяйства, заседательской суетни, часто подменяющей собой живое дело, беспечности и прочих пережитков старого бюрократического строя.

Именно в этом точном и исторически ограниченном смысле и употреблял этот образ Ленин. Для того чтобы победоносно и быстро двигаться вперед, нужно со всей энергией взяться за полное искоренение пережитков этой болезни. «От этого врага мы должны очиститься и через всех сознательных рабочих и крестьян мы до него доберемся. Против этого врага и против этой бестолковщины и обломовщины вся беспартийная рабоче-крестьянская масса пойдет поголовно за передовым отрядом коммунистической партии. На этот счет никаких колебаний быть не может»²⁰.

В раскрытии социального смысла «обломовщины» Ленин опирался не только на романиста Гончарова, но и на лучшего истолкователя социального смысла «Обломова», Добролюбова. Перекличка Ленина с автором статьи «Что такое обломовщина?» обнаруживается при сравнении его речи с тем замечательным пассажем добролюбовской статьи, где говорилось о типичности гончаровского образа.

2

Перед нами прошел ряд ленинских высказываний, в той или иной мере опиравшихся на восходящее к Гончарову понятие «обломовщины». Постараемся теперь понять социальный смысл того, что говорил Ленин, и, базируясь на этом, ответить на вопрос о значении, которое гончаровское творчество имеет для нашей советской культуры.

Автор «Обломова» и «Обрыва» изображал, как известно, крепостническую Русь. Она лишь формально доживала тогда последние годы: существенные пережитки крепостничества сохранились в России до самого Октября. Ленин указывал на это

431

с исключительной настойчивостью. Он подчеркивал, что ни в одной стране не уцелело такого множества пережитков крепостничества, как в царской России²¹, что в 80-х годах этот строй возродился бы, не будь он формально запрещен законом²², что за крепостническим в своих симпатиях дворянством даже в XX в. сохранялся громадный земельный фонд²³, что царская монархия до самого конца своего охраняла эти крепостнические пережитки в деревне.²⁴ Все эти указания имеют непосредственное отношение к Гончарову: они объясняют нам актуальность «обломовщины» как социального явления. Оно не умерло во второй половине XIX в. и не могло умереть, так как питалось вожделениями тех 120 000 русских помещиков, которые хотели бы жить в тиши и довольстве в своих родовых поместьях. При этих условиях тема «обломовщины» полностью сохраняла свое политическое и литературное значение.

Однако не одно крепостническое дворянство питало собою «обломовщину» в пореформенную и предоктябрьскую пору. Она содержалась также в проклятой косности «притерпевшегося» российского обывателя. Правда, уже революция 1905 г. обладала «громадной просвещающей и организующей силой», вытаскивая «обывателей из их медвежьих углов, чердаков и подвалов» и заставляя их «становиться гражданами»²⁵. Однако процесс этот почти не происходил в конце XIX в. и замедлился после поражения революции 1905 г. Так или иначе, «обломовщина» была в эту пору явлением не только помещичьей реакционности, но и обывательской и мещанской косности: припомним, например, «Окуровскую» Русь.

Еще одна черта присуща «обломовщине» и гончаровскому герою, ее олицетворявшему, — это праздная мечтательность, не переключающаяся в дело. Черта эта глубоко враждебна революции: такого рода мечтательность представляет собою «удел слабых»²⁶. Ленин и большевистская партия непримиримо боролись с этой существенной чертой обломовской психологии: «не будем делать себе иллюзий», — говорил Ленин, например, в 1917 г.²⁷. Он отвергал воздыхания о том, что «потекут молочные реки и будут кисельные берега»²⁸, то-есть как раз те мечты, которым предавался Обломов в своем патриархальном довольстве: «Грезится ему, что он достиг той обетованной земли, где текут реки меду и молока...» (III, 259). Ленин был непримиримым противником убаюкивания «словами, декламацией»²⁹, на что, между прочим, был такой мастер Обломов. Ленин указывал, что «всякая доверчивость и наивность могут принести лишь гигантский вред»³⁰, возражая тем самым против одной из отличительных особенностей «обломовщины» — припомним, как наивно-доверчив был Обломов в своих отношениях с Тарантьевым, Мухояровым и Затертым.

432

Мы видели, как настойчиво изобличал Владимир Ильич пережитки «обломовщины» после Октября. Теперь они острее всего проявлялись в разгильдяйстве, с которым всеми средствами боролся Ленин³¹. Изобличая неорганизованность, ратуя за дисциплину, организацию³², Ленин считал «обломовщину» синонимом халатности и безделья. Он так и писал: «Халатность, безделье, обломовщина»³³, «патриархальщина, обломовщина, полудикость»³⁴, «проклятые обломовские нравы»³⁵. Знаменитое указание Владимира Ильича о том, что «Обломовы остались»³⁶, имело в виду именно эту организационную неразбериху, бестолковщину, безделье и прочие пороки, оставшиеся советской власти в наследство от старого строя и подчас сильно вредившие социалистическому строительству тех лет. «Сколько еще у нас обломовщины», говорил Ленин³⁷, имея в виду именно эти организационные неполадки первых лет пооктябрьской поры.

Лучшим, наиболее надежным противоядием от «обломовщины» Ленин считал революционную инициативу народа. В пору деятельности Гончарова масса народа была еще пассивной; ее разбудил 1905 год, окончательно же ликвидировала эту спячку только Великая Октябрьская социалистическая революция. «... загляните в самые недра трудового народа, в толщу масс, там кипит организационная, творческая работа, там бьет ключом обновляющаяся, освященная революцией жизнь»³⁸. Именно эта революционная инициатива народных масс и является самым сильным ударом по пережиткам «обломовщины» в советской стране.

Косность, инерция, лень, патриархальная нелюбовь к новизне, беспечность, разгильдяйство — все это взято в советской стране под самый беспощадный обстрел. Припомним указания товарища Сталина на «идиотскую болезнь беспечности», которые брали под обстрел некоторых преступно-беспечных работников. Припомним также сталинские слова о драгоценном чувстве нового, которое должно быть в советских людях и которое рождено грандиозными завоеваниями нашей эпохи. Этого чувства полностью лишены были Обломовы, смотревшие в прошлое, не видевшие и не желавшие видеть прогрессивности изменений. «Чувство нового» — социальный антипод и непримиримый противник обломовщины.

Большой реалистический талант Гончарова сделал его соучастником той грандиозной борьбы за политическую закалку характера русского человека, которая на протяжении всего прошлого столетия велась передовыми русскими писателями и которая так победоносно осуществляется в наше время. Гончарова, как и всякого иного писателя прошлого, нельзя «улучшать». Его художественному методу несомненно были

433

присущи элементы объективизма, его прогнозы будущего нередко страдали неопределенностью, а иногда и полной ошибочностью. Однако эти бесспорные недостатки Гончарова как писателя не лишают нас права говорить о больших заслугах Гончарова перед русским общественным движением и перед русской литературой.

Решая эти вопросы, мы всегда должны помнить мудрейшие слова Ленина: «Исторические заслуги судятся не по тому, чего не дали исторические деятели сравнительно с современными требованиями, а по тому, что они дали нового сравнительно с своими предшественниками»³⁹.

Как бы ни были отчетливы недостатки гончаровского художественного метода, его главнейшим завоеванием был показ исторической обреченности старого, беспомощности «обломовщины», ее пустоты и вредности. Показав это реалистически, Гончаров тем самым способствовал успехам борьбы за воспитание нового человека, которая с таким успехом осуществляется в нашей стране.

Товарищ Сталин писал в 1924 г.: «Русский революционный размах является противоядием против косности, рутины, консерватизма, застоя мысли, рабского отношения к дедовским традициям»⁴⁰. В свете этих слов особенно ярко определяется значение творчества Гончарова, который боролся против этих язв в ту пору, когда они еще обладали громадной силой. Косность и рутина, консерватизм и застой мысли, рабское отношение к дедовским традициям представляют собою характернейшие черты «обломовщины», и, изучая последнюю, мы начинаем лучше понимать существо этих враждебных нам явлений.

В докладе на курсах секретарей уездных комитетов при ЦК ВКП(б) 17 июня 1924 г. товарищ Сталин указывал: «Старые навыки и привычки, традиции и предрассудки, унаследованные от старого общества, являются опаснейшим врагом социализма. Они, эти традиции и навыки, держат в руках миллионные массы трудящихся, они захлестывают иногда целые слои пролетариата, они создают иногда величайшую опасность для самого существования диктатуры пролетариата. Поэтому борьба с этими традициями и навыками, обязательное их преодоление во всех сферах нашей работы, наконец, воспитание новых поколений в духе пролетарского социализма — являются теми очередными задачами нашей партии, без проведения которых невозможна победа социализма»⁴¹.

«Обломовщина», увековеченная Гончаровым в его романах, представляла собою безраздельное господство именно этих «старых навыков и привычек, традиций и предрассудков». Они с необычайной живучестью гнездились в «старом обществе», и даже их отдельные пережитки глубоко чужды и враждебны

434

нашей эпохе. Тем самым становится ясно, как важно изучить повадки этого врага, правдиво изображенного 100 лет тому назад одним из классиков русского реалистического романа.

3

Общеизвестны слова Маркса, сказанные им в исследовании «К критике политической экономии»: «...трудность заключается не в том, чтобы понять, что греческое искусство и эпос связаны известными формами общественного развития. Трудность состоит в понимании того, что они еще продолжают доставлять нам художественное наслаждение и в известном смысле сохраняют значение нормы и недосягаемого образца»⁴².

Говоря так, Маркс ставил вопрос о воспитательном значении классического искусства, имеющий громадное значение для всякого историка литературы. Мы подробно говорили о глубокой познавательной ценности творчества Гончарова, с беспримерной полнотой рассказавшего об укладе жизни русского крепостничества и процессе его социально-экономического и общественно-психологического распада в середине прошлого столетия. Однако произведения Гончарова не только «отражали» жизнь, но и воспитывали на протяжении своего векового существования сознание миллионов читателей нашей страны. Они и сегодня продолжают выполнять эту великую воспитательную роль, как часть того классического наследия русской литературы, которое высоко ценят советские люди.

Гончаров был большим русским художником, утверждавшим в своих произведениях прогрессивные идеалы своего времени. Ленин писал о «просветителе» Скалдине, что он, «как и большинство литературных представителей 60-х годов», был «одушевлен горячей враждой к крепостному праву»⁴³. В это «большинство литературных представителей» по праву входил и автор «Обломова».

Гончаров ратовал за прогрессивные идеалы. Он боролся за свободу личности, раскрепощенной от феодально-дворянской морали. Ему было свойственно то, что Ленин применительно к передовым людям 60-х годов называл «горячей защитой просвещения»⁴⁴. Со всей резкостью критикуя барский дилетантизм и пустопорожнюю романтику увядающей дворянской культуры, Гончаров неустанно боролся за то, чтобы творческий труд, одухотворенный прогрессивными идеалами, занял подобающее место в жизни русского общества.

Именно эта проповедь труда, просвещения и личной свободы и делала гончаровские образы близкими сознанию передовых читателей нашей страны. Эти читатели с глубоким вниманием следили за судьбой Обломова и Райского, людей не

435

без способностей, но развращенных и сломленных крепостническим строем и укладом жизни. Эти читатели вслед за Гончаровым отвергали сухое и черствое делячество Адуевых и Штольца. Эти читатели восторгались сильными женскими образами Гончарова, вступившими в борьбу с затхлой феодально-крепостнической моралью.

Русская классическая литература, — указывал Горький, — «сумела показать Западу изумительное, неизвестное ему явление — русскую женщину»⁴⁵. Среди этих русских женщин одно из самых видных мест принадлежит женщинам Гончарова. Душевная глубина и мягкость Лизаветы Александровны Адуевой, требовательность и воля Ольги Ильинской, независимый ум и сильное чувство Веры, все эти высокие качества человеческой души не могли не волновать русских читателей. В этих женских образах Гончаров раскрыл лучшие, благороднейшие черты русского национального характера.

Воспитательная роль женских образов Гончарова непреходяща, она не уменьшается с годами. Наоборот: наш советский свободный от предрассудков читатель с особенной полнотой способен оценить силу духа этих замечательных русских женщин⁴⁶.

Высоким достоинством художественного наследия Гончарова является его моральная чистота. Как и другие великие русские писатели XIX века, автор «Обломова» никогда не опускался до уровня развлекательности. Его творчество было одухотворено высоким нравственным идеалом. Он ратовал за независимость человеческой личности, за воспитание в ней ценнейших качеств. Произведения Гончарова направлены против разнообразных видов собственничества и деспотизма, за глубокие, естественные и свободные отношения людей.

Мы найдем эти тенденции во всех произведениях Гончарова, в том числе и в «Обрыве». Образ Волохова, клеветнический в отношении к революционной демократии, которой романист пробовал его адресовать, далеко не лишен типичности как выражение пошлой анархической философии. Насквозь эгоистическая и аморальная теория «любви на срок», запечатленная в образе Волохова в четвертой и пятой частях «Обрыва», получила впоследствии широкое развитие в литературе русского декаданса. Мы сочувствуем Вере в ее одухотворенной мечте о настоящем чувстве, полном глубокой духовной связи с любимым человеком.

Гончаров был убежденным русским патриотом, всю жизнь тревожившимся о судьбах своей родины. В течение всей своей жизни Гончаров неустанно боролся с проявлениями космополитизма в жизни и в искусстве. Буржуазно-дворянский космополитизм он всегда считал злейшим врагом национальной русской

436

культуры, проявлением духовной гнилости и маразма. Гончаровский патриотизм не был одухотворен революционным идеалом; однако умом большого русского художника Гончаров понял и отобразил пропасть, которая разделяет возможности русского народа от реального их воплощения в жизни. На путях Лизаветы Александровны, Ольги, Веры, Леонтия Козлова, Кириллова лежат трудности и непреодолимые для них препятствия. Эти люди страдают, в то время как торжествует пошлая обывательщина Адуевых и Штольцев. Гончаров-патриот отдает все свое сочувствие этим страдающим и борющимся русским людям; он всесторонне раскрывает перед нами их духовный мир, с большим художественным мастерством рисует перипетии их глубокой жизненной драмы.

Богатое содержание своего творчества Гончаров сумел воплотить в замечательную художественную форму. Он с исключительной широтой показал в своих романах и русский быт и русскую природу, которую он воссоздал во всей прелести ее простоты и беспредельной поэтичности. С особенной силой были Гончаровым показаны Волга, свежий воздух которой как бы наполняет собой страницы «Обрыва», Волга, которая так деятельно участвует в событиях этого романа. Гончаров является замечательным мастером неторопливо и обстоятельно развивающегося сюжета — широкого, как изображаемая им действительность, простого по вложенному в него жизненному содержанию и вместе с тем драматически напряженного.

Велик вклад, который Гончаров внес в развитие русского литературного языка. Речь его богата по своему словарному составу. Она чиста, ибо ориентируется не на то или иные узкоклассовые диалекты и жаргоны, а на разговорный язык русской нации. В поэтическую речь Гончарова широким потоком вливаются элементы русского просторечия, которые придают ей живость, колоритность, характеристичность. Языку Гончарова присуща гибкость синтаксических конструкций.

Классики русской литературы и критики, равно как и передовые читатели нашей страны, единодушно восхищались достоинствами гончаровского языка. Белинский называл этот язык «чистым, правильным, легким, свободным, льющимся», он отмечал, что, «читая Гончарова, думаешь, что не читаешь, а слушаешь мастерской изустный рассказ»⁴⁷. Тургенев — по его собственному признанию — «восхищался слогом» «Обломова» и «Обыкновенной истории»⁴⁸. Горький причислял Гончарова к той плеяде «великанов литературы нашей», которые «писали пластически, слова у них — точно глина, из которой они богоподобно лепили фигуры и образы людей, живые до обмана...»⁴⁹. Значение языка Гончарова неустанно подчеркивал и М.И. Калинин, говоривший: «Источники языка — это

437

Пушкин, Гоголь, Гончаров, Горький и другие наши классики, Прочтите “Фрегат Палладу” Гончарова. Скажете — скучно? А вы читайте с точки зрения языка, формы, как должен читать писатель, и совсем будет не скучно»⁵⁰.

Высокого идейно-художественного совершенства достиг мягкий по своей форме, но часто беспощадный по содержанию юмор Гончарова.

Беседуя с молодыми ударниками, вошедшими в литературу, Горький говорил им: «Нужно учиться давать синтезы, не отрывки и клочья. Нужно широкое обобщение, большие картины»⁵¹. Эти указания могли бы быть иллюстрированы творческим опытом Гончарова. Возьмем ли мы образы Обломова или Бабушки или неодушевленный образ «города» в «Обрыве» (IV, 232-234) — нас всюду поразит настойчивое стремление Гончарова создать самые широкие обобщения, отобразить в своих картинах всю полноту и многообразие русской жизни, его мастерство художественного и реалистического синтеза.

Гончаров — один из величайших мастеров русского романа, всю свою жизнь посвятивший этому наиболее сложному виду реалистического эпоса. Громадные по своему охвату, монументальные эпические полотна Гончарова по праву входят в сокровищницу русской литературной классики, в золотой фонд национальной культуры великого русского народа.

438