Поиск на сайте   |  Карта сайта   |   Главная > О творчестве > Монографии > Цейтлин А.Г. И.А. Гончаров. > Глава первая
Официальный сайт Группы по подготовке Академического полного собрания сочинений и писем И. А. Гончарова Института русской литературы (Пушкинский Дом) Российской Академии наук
Напишите нам группа Гончарова
Официальный сайт Группы по подготовке Академического  полного собрания сочинений и писем И. А. Гончарова Института русской литературы (Пушкинский Дом) Российской Академии наук
Официальный сайт Группы по подготовке Академического полного собрания  сочинений и писем И. А. Гончарова Института русской литературы (Пушкинский Дом) Российской Академии наук


ВПЕРВЫЕ В СЕТИ!!! Все иллюстрации к роману "Обломов". Смотреть >>
Фрагменты телеспектакля ОБЫКНОВЕННАЯ ИСТОРИЯ Смотреть >>

Опубликован очерк "От Мыса Доброй Надежды до острова Явы" (Фрегат "Паллада").Читать далее >>


Опубликована книга "И.А.Гончаров в воспоминаниях современников". Л., 1969.Читать >>

Глава первая

Цейтлин А.Г. И.А. Гончаров. Глава первая. Юность. Ранние литературные опыты.

Глава первая
ЮНОСТЬ. РАННИЕ ЛИТЕРАТУРНЫЕ ОПЫТЫ

1

Иван Александрович Гончаров родился в приволжском губернском городе Симбирске (ныне Ульяновске) 6 (18) июня 1812 г.1, за шесть дней до вторжения Наполеона в Россию. Родной Гончарову город выдвинул до него немало писателей и деятелей русской культуры — здесь родились Н.М. Карамзин, И.И. Дмитриев, братья Тургеневы, Н.М. Языков, П.В. Анненков, Д.В. Григорович и др. Все они были дворянами и воспитывались в условиях помещичьего уклада.

Совсем по-иному обстояло дело с Гончаровым, который происходил из зажиточного купеческого рода. Впрочем, дед Гончарова был армейским офицером и дослужился до чина капитана; но уже отец предпочел военной службе торговлю хлебом. Симбирское купечество не раз избирало Александра Ивановича Гончарова городским головой. Из купеческого рода происходила также и мать писателя, Авдотья Матвеевна Шахторина. В 1804 г., девятнадцати лет от роду, она вышла замуж за 50-летнего Гончарова. У них родилось шесть детей, однако выжили только четверо — Николай, Иван, Александра и Анна.2

Детские и отроческие годы Гончарова были безмятежными. Подобно одному из своих будущих героев, Гончаров провел их «в недрах провинции, среди кротких и теплых нравов и обычаев родины, переходя, в течение двадцати лет, из объятий в объятия родных, друзей и знакомых» (II, 70).

В семье Гончаровых не было тех жестоких расправ с крепостными, которые так омрачали детство Герцена, Тургенева, Щедрина, Некрасова. Вместе с тем здесь не было и той гнетущей бедности, которую испытали в детстве Помяловский, Решетников и другие демократические писатели 60-70-х годов.

17

Гончаров рос в обстановке приволья и материального довольства. «Дом у нас, — вспоминал он позднее, был — что называется, полная чаша... большой двор, даже два двора, со многими постройками: людскими, конюшнями, хлевами, сараями, амбарами, птичником и баней. Свои лошади, коровы, даже козы и бараны, куры и утки — все это населяло оба двора. Амбары, погреба, ледники переполнены были запасами муки, разного пшена и всяческой провизии для продовольствия нашего и обширной дворни. Словом, целое имение, деревня» (IX, 149). Обстановка в доме «была барская: большой зал с люстрой, нарядная гостиная с портретом хозяина и неизбежная диванная»3.

В сентябре 1819 г., в 65-летнем возрасте, скончался Александр Иванович Гончаров. Воспитанием детей и раньше занималась мать писателя, Авдотья Матвеевна, которая вела его умно и строго, без излишней сентиментальности и пристрастия к кому-либо из детей. Однако руководить образованием подраставших детей ей было трудно, и в этом Авдотье Матвеевне помог крестный отец детей, Николай Николаевич Трегубов. Есть основания предполагать, что в молодости он любил Гончарову такой же трогательной любовью, какую впоследствии в «Обрыве» Ватутин испытывал к бабушке. Когда умер Александр Иванович, Трегубов поселился в «усадьбе» Гончаровых и занялся воспитанием детей.

В прошлом Трегубов учился в Морском кадетском корпусе, служил во флоте, затем, выйдя в отставку, поселился в Симбирске. Это был передовой человек, много читавший, член тайной масонской ложи, знакомый со многими декабристами. Гончаров подробно охарактеризовал Трегубова в своих позднейших воспоминаниях «На родине», где он был назван «Якубовым». В отличие от строгого буржуазного воспитания, даваемого детям матерью, Трегубов относился к ним снисходительно и баловал их. «Добрый моряк, — вспоминал впоследствии Гончаров, — окружил себя нами, принял нас под свое крыло, а мы привязались к нему детскими сердцами, забыли о настоящем отце». Ванюша Гончаров был ему ближе других детей Авдотьи Матвеевны. Этот живой, любознательный и тогда уже впечатлительный мальчик являлся его «близким спутником и собеседником». «Просвещенный человек», по позднейшей характеристике Гончарова, Трегубов занимался с ним естественными науками, учил его математике, воспитывал в будущем писателе горячую любовь к морю и морским путешествиям.

Симбирск той поры был небольшим и тихим городком. Правда, В.А. Соллогуб, посетивший его проездом в 1822 г., справедливо указывал в своих воспоминаниях на шум и сутолоку, парившие на набережной, у волжских пристаней: «Тут

18

на узкой и грязной черте прибрежья бесновался хаос. Стояли обозы с бочками и кулями. Обозчики кричали и бранились. Бабы-торговки пискливо предлагали свой товар. У кабачков толпились и раскрасневшиеся мужички, и отставные солдаты в расстегнутых шинелях, с мутными глазами, в фуражках на затылках, и нищие, и изувеченные, и глазевшие, и ребятишки, и лошади, и волы, и всякая живность. На берегу стоял живой, неумолчный стон, смешанный с говором, плеском и живым журчанием речного прибоя».

По-иному выглядел самый Симбирск: трудно было «вообразить себе что-нибудь грустнее и однообразнее его прямых, широких, песчаных улиц, окаймленных низенькими деревянными домиками и досчатыми тротуарами»4. Наблюдавший родной ему город на протяжении многих лет своей жизни, Гончаров отметил впоследствии, что дворянско-буржуазный Симбирск мало изменился: «те же, большею частью деревянные, посеревшие от времени дома и домишки, с мезонинами, с садиками, иногда с колоннами, окруженные канавками, густо заросшими полынью и крапивой, бесконечные заборы; те же деревянные тротуары, с недостающими досками, та же пустота и безмолвие на улицах, покрытых густыми узорами пыли...» (IX, 161).

Эти картины сна и застоя закреплялись в сознании Гончарова, который впоследствии воссоздал их в «Обыкновенной истории» и — особенно полно — в «Обломове» и «Обрыве». Запоминались ему и провинциальные обыватели, жившие покойно и неторопливо. «Чиновник, советник какой-нибудь палаты, лениво, около двух часов едет из присутствия домой, нужды нет, что от палаты до дома не было и двух шагов. Пройдет писарь, или гарнизонный солдат еле-еле бредет по мосткам. Купцы, забившись в глубину прохладной лавки, дремлют или играют в шашки. Мальчишки среди улицы располагаются играть в бабки...» (IX, 161). Таким Симбирск выглядел даже в 30-х годах, когда Гончаров вернулся туда по окончании университета. Тем более патриархальным и тихим был этот город в годы детства писателя.

Дети Гончаровой учились в частных пансионах, каких было много в дворянском Симбирске. Положительному и деловому Трегубову эти частные учебные заведения не нравились, и, по его совету, Ванюша был отдан учиться за Волгу, в пансион одного священника, Федора Антоновича Троицкого. Его жена, немка, знавшая и по-французски, положила начало хорошему знанию Гончаровым этих языков: будущий писатель овладел ими уже в детстве. В доме Троицких Гончаров нашел заинтересовавшие его книги, возбудившие в нем пламенную охоту к чтению. Среди них были описания путешествий (Кука,

19

Крашенинникова на Камчатку, Мунго-Парка в Африку) и книги исторического содержания. Одновременно с этим мальчик читал русские сказки и лубочные книжки о Еруслане Лазаревиче, Бове Королевиче, сочинения Державина, Фонвизина, Озерова, Карамзина, Жуковского. Много прочитал мальчик и иностранной беллетристики: разрозненные томы Вольтера, Руссо, Фенелона, романы Радклиф, Жанлис и других «в чудовищных переводах», по собственному его выражению. Впоследствии Гончаров указывал, что «повальное чтение, без присмотра, без руководства и безо всякой, конечно, критики и даже порядка в последовательности, открыв мальчику преждевременно глаза на многое, не могло не подействовать на усиленное развитие фантазии, и без того слишком живой от природы»5.

В пансионе Троицких Гончаров пробыл два года. Летом 1822 г. его взяли оттуда, ибо мальчику пришла пора поступать в среднее учебное заведение. В Симбирске уже существовала гимназия, однако преподавали в ней плохо, к тому же А.М. Гончарова намерена была дать своим сыновьям такое образование, которое помогло бы им в будущем стать «негоциантами». 8 июля 1822 г. Ванюша был отправлен в Москву и определен в Коммерческое училище. Выбор этот оказался неудачным: возглавлявший училище Т.А. Каменецкий, карьерист и некультурный человек, заботился не столько об образовании учеников, сколько о «благопристойности» их поведения. Впоследствии Гончаров дал этому «милому училищу» резко отрицательную оценку: «По милости... Тита Алексеевича мы кисли там восемь лет, восемь лучших лет без дела! Да, без дела. А он еще задержал меня четыре года в младшем классе, когда я был там лучше всех, потому только, что я был молод, т. е. мал, а знал больше всех. Он хлопотал, чтобы было тихо в классах, чтобы не шумели, чтоб не читали чего-нибудь лишнего, не принадлежащего к классам, а нехватало его ума на то, чтобы оценить и прогнать бездарных и бестолковых учителей, как Алексей Логинович, который молол, сам не знал, от старости и от пьянства, что и как, а только дрался линейкой; или Христиан Иванович, вбивавший два года склонения и спряжения французского и немецкого, которые сам плохо знал; Гольтеков, заставлявший наизусть долбить историю Шрекка и ни разу не потрудившийся живым словом поговорить с учеником о том, что там написано. И какая программа: два года на французские и немецкие склонения и спряжения, да на древнюю историю и дроби; следующие два года на синтаксис, на среднюю историю (по Кайданову или Шрекку), да алгебру до уравнений, итого четыре года на то, на что много двух лет! А там еще четыре года на так называемую словесность иностранную и русскую, то-есть на долбление тощих тетрадок немца Валентина, плохо знающего

20

по-французски Тита и отжившего ритора Карецкого! А потом вершина образования — это quasi-естественные науки у того же пьяного Алексея Логиновича, то-есть тощие тетрадки, да букашки из домашнего сада, и лягушки, и камешки с Девичьего поля; да сам Тит Алексеевич, преподавал премудрость, т. е. математику, 20-летним юношам и хлопотал пуще всего чтоб его боялись. Нет, мимо это милое училище!»6 Эта беспощадно-отрицательная оценка Гончаровым преподавания в Московском коммерческом училище полностью совпадала с оценками других воспитанников училища. С.М. Соловьев, впоследствии известный русский историк, отозвался об училище кратко, но определительно: «Учили плохо, учителя были допотопные»7.

Подобное «обучение» могло принести Гончарову большой вред. Однако ему помогли два обстоятельства. Во-первых, мальчик ежегодно приезжал на летние каникулы в Симбирск и общался дома с Трегубовым, который продолжал заботиться о развитии своего любимца. Во-вторых, Гончаров много занимался в эти годы самообразованием. Двадцатые годы ознаменовались в русской литературе успехами романтизма и началом развития реализма, во главе которого стоял Пушкин. Гончаров еще в ранней юности оценил этого величайшего русского писателя. Уже стариком, в дни пушкинских торжеств 1880 г., он писал Л.А. Полонскому: «Первым прямым учителем в развитии гуманитета, вообще в нравственной сфере, был Карамзин, а в деле поэзии мне и многим сверстникам, 15-16-летним юношам, приходилось питаться Державиным, Дмитриевым, Озеровым, даже Херасковым, которого в школе выдавали тоже за поэта. И вдруг Пушкин! Я узнал его с “Онегина”, который выходил тогда периодически, отдельными главами. Боже мой! Какой свет, какая волшебная даль открывалась вдруг и какие правды — и поэзии, вообще жизни, притом современной, понятной, хлынули из этого источника, и с каким блеском, в каких звуках! Какая школа изящества, вкуса для впечатлительной натуры!»8. Тупая и официальная рутина Коммерческого училища столкнулась с благотворным воздействием передовой русской литературы и в конце концов была побеждена им.

В конце 20-х годов материальные дела Гончаровой, невидимому, пошатнулись. Зная об острой неудовлетворенности, которую испытывал в стенах Коммерческого училища ее младший сын, Авдотья Матвеевна подала Каменецкому прошение о его увольнении9. Гончаров покинул училище в сентябре 1830 г., «не окончив курса учения в училище преподаваемого», как значилось в выданном юноше свидетельстве. Там же были обозначены отметки Гончарова: по русскому и иностранным языкам, географии и истории — «очень хорошие», в коммерческой арифметике — «средственные».

21

Гончаров решил продолжать свое образование. Есть основания считать, что он (как впоследствии и его герой Райский) намеревался одно время стать живописцем10, однако вскоре отказался от этого намерения. Восемнадцатилетний юноша обладал неплохой подготовкой для университета, в частности, он «знал порядочно по-французски, по-немецки, отчасти по-английски и по-латыни» (IX, 100). Поступить тогда же в университет ему не удалось — в Москве свирепствовала холера, и лекции были отменены. Лишь осенью 1831 г. Гончаров без особого труда выдержал вступительные экзамены и был зачислен на филологический (или как его тогда называли «словесный») факультет Московского университета.

Старейший русский университет переживал в начале 30-х годов едва ли не самую трудную пору своего существования. Только что подавивший революционное движение декабристов, Николай I особенно возненавидел этот университет с тех пор как был арестован и сдан в солдаты студент, поэт Полежаев. «Но несмотря на это, опальный университет рос влиянием; в него, как в общий резервуар, вливались юные силы России со всех сторон, из всех слоев; в его залах они очищались от предрассудков, захваченных у домашнего очага, приходили к одному уровню, братались между собой и снова разливались во все стороны России, во все слои ее»11. Так характеризовал роль Московского университета А.И. Герцен. Профессорский состав этого учреждения не отличался в 30-х годах особой прогрессивностью, но в списке студентов значились имена Герцена и Огарева, Белинского и Станкевича, Лермонтова, Сатина, Пассека, К. Аксакова, Красова, Клюшникова и других.

В своих позднейших воспоминаниях «В университете» Гончаров идеализировал Московский университет 30-х годов, называя его воспитанников «малой ученой республикой». Если верить автору воспоминаний, над этой «республикой» «простиралось вечно ясное небо, без туч, без гроз и без внутренних потрясений, без всяких историй, кроме всеобщей и российской, преподаваемых с кафедр...» (IX, 108). В действительности университетская жизнь была не столь идилличной: припомним, например, известную историю с профессором Маловым, которому московские студенты устроили настоящую обструкцию. В 1826 г. в университете были запрещены лекции по философии И.И. Давыдова и сдан в солдаты Полежаев, в 1832 г. исключен Белинский, в 1834 г. арестованы и высланы недавно окончившие Московский университет Герцен и Огарев. Обо всем этом Гончаров даже не упомянул в своих воспоминаниях.

Прислушаемся к тем неизбежно субъективным, но характерным оценкам, которые Гончаров давал современной ему

22

профессуре Московского университета. Ко времени поступления Гончарова на словесное отделение там уже не было А.Ф. Мерзлякова. Из профессоров, преподававших в 1831-1834 гг., Гончаров отличал историка М.Т. Каченовского за его тонкий аналитический ум и «скептицизм в вопросах науки». Философ И.И. Давыдов и историк М.П. Погодин не снискали симпатий юноши; первый — из-за его карьеристских повадок; второй — потому, что, читая «скучно, бесцветно, монотонно и невнятно», был в то же время не искренен, прибегая к пафосу «ради поддержания тех или других принципов, а не по импульсу искренних увлечений» (IX, 124). Больше ценил Гончаров С.П. Шевырева, который «принес нам свой тонкий и умный критический анализ чужих литератур, начиная с древнейших — индийской, еврейской, арабской, греческой — до новейших западных литератур». Напомним, что в те годы Шевырев еще не сделался тем тупым и реакционным педантом, на которого написал свой замечательный памфлет Белинский.

Особенно высоко оценил Гончаров профессора теории изящных искусств и археологии Н.И. Надеждина за его многостороннюю ученость по части философии и филологии, а также за его талантливую манеру изложения: «Он один заменял десять профессоров». Излагая теорию изящных искусств и археологию, Надеждин вместе с тем читал и «историю Египта, Греции и Рима. Говоря о памятниках архитектуры, о живописи, о скульптуре, наконец о творческих произведениях слова, он касался и истории философии. Изливая горячо, почти страстно, перед нами сокровища знания, он учил нас и мастерскому владению речи» (IX, 119). Это глубоко-положительное отношение к Надеждину Гончаров сохранил на всю свою жизнь12.

Гончаров получил в Московском университете подчеркнуто «филологическое» образование. Его мало интересовали чисто политические проблемы, а также вопросы общего мировоззрения, связанные с философскими исканиями. Характерен рассказ Гончарова о И.И. Давыдове, который «прочел всего две или три лекции по истории философии; на этих лекциях, между прочим, говорят (я еще не был тогда в университете) присутствовал приезжий из Петербурга флигель-адъютант и вследствие его донесения будто бы лекции были закрыты. Говорили, что в них проявлялось свободомыслие, противное... не знаю чему. Я не читал этих лекций» (IX, 99). Невозможно представить, что с подобными лекциями не познакомились бы Белинский, Герцен, Огарев или Станкевич. Но осторожный Гончаров не интересовался этими происшествиями в жизни Московского университета начала 30-х годов. Вот почему он уверял в мемуарах, появившихся через 40 с лишком лет, что ему ничего не было известно «и об истории с Герценом и другими»,

23

которая «заставила начальство подтянуть университеты вообще» (IX, 132). Характерная формулировка, снимающая вину с «начальства» и перелагающая ответственность... на Герцена и его друзей!

В студенческой среде Гончаров держался обособленно; во всяком случае он не сблизился ни с одним представителем тогдашней передовой молодежи. «Перед нами, — вспоминал впоследствии Гончаров, — были Герцен и Белинский... но когда мы перешли на второй курс — их уже не было. Там были между прочим Станкевич, Константин Аксаков, Сергей Строев...» (IX, 108). Ни с одним из них Гончаров не завязал сколько-нибудь тесных сношений. Не был он знаком и с Лермонтовым, вскоре переехавшим в Петербург. Свою отчужденность от Станкевича и его кружка Гончаров объяснял тем, что он «сидел в другом конце обширной аудитории»! Нечего и говорить здесь о неудовлетворительности подобного объяснения. Гончаров, несомненно, не согласился бы с революционными призывами юношеской драмы Белинского или со смелыми высказываниями участников кружка Герцена и Огарева. Он оставался безразличным и к той новейшей философии, которую так пристально изучали в кружке13.

Из трех лет, проведенных Гончаровым в университете, наиболее плодотворным был второй по счету, 1832/33 учебный год; сам Гончаров называл его своим «золотым веком». В эту пору окончательно определилось влечение его к литературе. Отдав в свои доуниверситетские годы дань современным французским писателям, так называемой «неистовой словесности» «юной Франции» (куда входили Виктор Гюго с его романом «Бюг-Жаргаль», Жюль Жанен — автор романа «Мертвый осел или гильотинированная женщина», Евгений Сю и другие), Гончаров, однако, «быстро отрезвился от одностороннего влияния» этой словесности. Происходило это «отрезвление» по мере того, как Гончаров изучал классиков и знакомился с новейшим русским реализмом. «Непрерывным чередом» изучал он творения древних и прежде всего Гомера, произведения Данте, Сервантеса, Шекспира, Тассо. Из писателей позднейшей поры Гончаров пристально изучал «новейших эпиков» и особенно Вальтера Скотта14. Гораздо более сильным был интерес Гончарова к современной русской литературе. Как он сам писал о себе в третьем лице в автобиографии, «живее и глубже всех поэтов поражен и увлечен был Гончаров поэзией Пушкина в самую свежую и блистательную пору силы и развития великого поэта и в поклонении своем остался верен ему навсегда...» В знаменательный для него день 27 сентября 1832 г. Гончаров присутствовал при споре Пушкина с Каченовским в аудитории университета по вопросу о подлинности «Слова о полку Игореве»15.

24

Когда он вошел, «для меня точно солнце озарило всю аудиторию: я в то время был в чаду обаяния от его поэзии; я питался ею, как молоком матери; стих его приводил меня в дрожь восторга. На меня, как благотворный дождь, падали строфы его созданий («Евгения Онегина», «Полтавы» и др.). Его гению я и все тогдашние юноши, увлекавшиеся поэзиею, обязаны непосредственным влиянием на наше эстетическое образование» (IX, 11З).

Мы почти ничего не знаем о том, как протекала жизнь Гончарова за стенами университета. Потанин сообщает, впрочем, что в своих письмах к брату Гончаров описывал свое знакомство «с профессорами, которые с радушием принимали молодого человека в свои дома»16. Известно, что он любил посещать театры, и в особенности Малый театр, среди актеров которого высоко ценил М.С. Щепкина, П.С. Мочалова и других. Гончаров «знал этих старых артистов в их лучшей поре», как выразился он впоследствии в своем письме к П.Д. Боборыкину17. Особенно увлекался он — и не только как зритель — М.Д. Львовой-Синецкой, занимавшей в начале 30-х годов одно из видных мест среди актрис Малого театра. Гончаров вместе со своим тогдашним другом, Ф.А. Кони, часто бывал в доме Львовой-Синецкой18.

2

В июне 1834 г. Гончаров закончил свое университетское образование. «Я свободный гражданин мира, — восклицал он, — передо мною открыты все пути, и между ними первый путь — на родину, домой, к своим» (IX, 139). Университет заложил прочную основу для дальнейших занятий искусством и литературой, завершил умственную подготовку Гончарова.

На первый взгляд Симбирск мало изменился с того времени, как Ванюшу отвезли учиться в Москву, оставаясь тем же маленьким провинциальным городком (в 1838 г. там насчитывалось всего 18 000 жителей). Гончарова сразу охватил сонный и застойный быт далекой провинции, который был знаком ему еще с детских лет: «Так и хочется заснуть самому, глядя на это затишье, на сонные окна с опущенными шторами жалюзи, на сонные физиономии сидящих по домам или попадающиеся на улице лица. “Нам нечего делать!” — зевая думает, кажется, всякое из этих лиц, глядя лениво на вас: “мы не торопимся, живем — хлеб жуем, да небо коптим!”» (IX, 161).

Однако за двенадцать лет в Симбирске произошли немаловажные изменения. Разгром восстания декабристов отозвался и на этом тихом провинциальном уголке. Был арестован происходивший из симбирских дворян декабрист Ивашев. К нему в ссылку в Сибирь отправилась из Симбирска его невеста

25

Ледантю. В городе происходили обыски. Особенно усердствовал в этом отношении жандармский полковник Сигов, «прославившийся» жестокими порками, которым он подвергал симбирских крестьян19. Правительство обратило пристальное внимание на тайные заседания масонских лож и арестовало виднейшего симбирского масона Баратаева (Гончаров в своих позднейших воспоминаниях называл его Бравиным). Баратаев был человеком, глубоко проникнутым прогрессивными идеями своего времени. Знакомство с ним было для Гончарова благотворным.

Преследования испугали дворянское общество и усилили в нем реакционные настроения. Либералы «быстро превратились в ультра-консерваторов, даже шовинистов — иные искренно, другие надели маски... Все пошили себе мундиры; недавние атеисты являлись в торжественные дни на молебствие в собор, а потом с поздравлением к губернатору. Перед каждым, даже заезжим лицом крупного чина, снимали шляпу, делали ему визиты» (IX, 167). В числе людей, запуганных правительственной реакцией, оказался и такой близкий Ивану Александровичу человек, как Трегубов, настойчиво рекомендовавший своему крестнику вести себя осторожнее.

Вскоре после своего приезда в Симбирск Гончаров поступил в канцелярию губернатора Загряжского (в воспоминаниях он назван Углицким). Служить Гончарову было необходимо: правительство с подозрением взирало на всякого, кто уклонялся от своего «долга». Заниматься, по примеру своих родителей, торговлей Гончаров не желал, к армейской карьере он не чувствовал никакой склонности. Служба в губернаторской канцелярии была нетрудной: Гончарова, как и Викентьева (в «Обрыве»), не посылали по губернии «грязниться на следствиях». Он сделался своим человеком в семье губернатора и одновременно с этим — «одним из колес губернской административной машины» (IX, 210).

Перед молодым человеком раскрылась неприглядная картина лихоимства: все сколько-нибудь значительные чиновники брали взятки, брал их и сам губернатор. Гончаров понимал, что в этой атмосфере ему не ужиться. Родным, и прежде всего матери, хотелось удержать молодого человека дома, женить его; однако сам Гончаров мечтал о другом. Родной город не представлял «никакого простора и пищи уму; никакого живого интереса для свежих, молодых сил» (IX, 205). Мысли Гончарова были обращены к столице, он намерен был испытать себя на поприще литературы, не порывая при этом со службой. Зима 1834-1835 гг. прошла в безуспешных попытках уехать из Симбирска; Гончаров с ужасом чувствовал, что начинает погружаться в тину провинциального быта. Однако весною 1835 г.

26

обстановка резко изменилась: удерживавший его при себе губернатор был уволен и уехал в Петербург с целью добиться оправдания в тех обвинениях, которые против него возводились. Гончаров сопровождал Загряжского. Подобно своему будущему герою Александру Адуеву, уехал он в далекую северную столицу искать «карьеры и фортуны».

18 мая 1835 г. Гончаров был определен в число канцелярских чиновников министерства финансов, по департаменту внешней торговли. Служил он там в качестве переводчика, что давало возможность постоянно упражняться в иностранных языках (повидимому, к этому времени Гончаров овладел и английским языком). Как справедливо указывает Н.К. Пиксанов, «выбор службы был характерен для выходца из купечества, воспитанника Коммерческого училища: министерство финансов, департамент внешней торговли, должность переводчика иностранной переписки. Служба ввела Гончарова в особый мир, незнакомый русским беллетристам того времени: Тургеневу, Григоровичу, Достоевскому — мир коммерческий и бюрократический. Департамент внешней торговли сосредоточивал в себе руководство международной торговлей России; здесь встречались иностранные негоцианты и крупные русские экспортеры. Движение хозяйственной жизни страны, рост капитализма и русской буржуазии здесь ощущались весьма явственно. Здесь вырабатывался особый тип бюрократа: бюрократа-финансиста, стоящего на уровне международной финансовой политики. Через руки Гончарова, как переводчика иностранной переписки, проходили документы большого экономического значения. Несомненно, здесь, в департаменте внешней торговли, мысль впервые отчетливо осознала значение, рост русской буржуазии — не архаического провинциального торгового купечества, а буржуазии энглизированной, столичной, включенной в международные связи. Здесь подготовлялось понимание типа Адуева-старшего, понимание всемирной торговли, сказавшиеся потом во “Фрегате Паллада”, созревали у Гончарова мысли об Андрее Штольце»20.

Служба в Петербурге обрекала Гончарова на ряд неудобств и даже лишений. Характерно, что в своем позднейшем письмо к С.А. Никитенко Гончаров говорил: «У Вас (и во всей семье Вашей) вкоренилось убеждение, что я счастливейший смертный! Что же мне с этим делать!.. Но следили ли Вы, каким путем и когда достиг я этих благ и сколько лет пробивался сквозь тесноту жизни, чтобы добраться до этого, и то еще не совсем верного порта, т. е. до возможности не только всякий день обедать и спать на своей подушке, но даже и поехать за границу на казенный счет. А до тех пор? А пройденная школа двух десятков лет, с мучительными ежедневными помыслами о том, будут

27

ли в свое время дрова, сапоги, окупится ли теплая, заказанная у портного шинель в долг?»21.

У Гончарова были все основания делать подобные признания. «Факты совершенно опровергают... легенду о розах, которыми будто бы был усыпан, на первых же порах, служебный путь И.А. Гончарова: он, человек с высшим образованием, выдающихся дарований, знавший три иностранных языка, только через 16 лет по вступлении на службу получает место младшего столоначальника!» — правильно указывал биограф писателя, М.Ф. Суперанский22.

Любопытно позднейшее признание Гончарова в письме к А.А. Толстой: «А сколько теснот пришлось переживать: хотелось мне всегда и призван я был писать, а между тем должен был служить. Моему, нервозному, впечатлительно-раздражительному организму, нужен воздух, ясный и сухой, солнце, некоторое спокойствие, а я сорок лет живу под свинцовым небом, в туманах — и не наберу месяца в году, чтобы заняться, чем хотелось и чем следовало, и всегда делал то, чего не умел или не хотел делать»23.

Не следует, однако, преувеличивать роль этих неприятностей: они не заставили Гончарова изменить раз принятое решение. Чиновничья служба давала ему минимальное обеспечение и, не требуя, на первых порах, много времени, позволяла будущему писателю заниматься самообразованием, много читать и, главное, пробовать свои силы в области художественной литературы.

Вместе со всеми передовыми русскими людьми своего времени Гончарову пришлось пережить в начале 1837 г. трагическую гибель Пушкина. «Я был маленьким чиновником-“переводчиком” при министерстве финансов. Работы было немного, и я для себя, без всяких целей, писал, сочинял, переводил, изучал поэтов и эстетиков. Особенно меня интересовал Винкельман. Но надо всем господствовал он. И в моей скромной чиновничьей комнате, на полочке, на первом месте, стояли его сочинения, где все было изучено, где всякая строчка была прочувствована, продумана... И вдруг пришли и сказали, что он убит, что его более нет... Это было в департаменте. Я вышел в коридор и горько-горько, не владея собою, отвернувшись к стенке и закрывая лицо руками, заплакал»24.

Вскоре после приезда в Петербург Гончаров завязал знакомство с семейством Майковых. Сослуживец и начальник Гончарова по департаменту, В.А. Солоницын, познакомил его с Николаем Аполлоновичем и Евгенией Петровной Майковыми. Первый был известным в столице живописцем, вторая — довольно известной детской писательницей и поэтессой. Майковы пригласили Ивана Александровича заниматься с их

28

детьми историей русской литературы и теорией литературы. Сначала Гончаров вел эти занятия с Аполлоном Николаевичем Майковым, а затем, когда тот поступил в университет, — с его младшим братом, Валерианом. Оба мальчика обнаруживали несомненные литературные способности. Аполлон Майков вскоре сделался видным лирическим поэтом, и его юношеские стихотворения удостоились хвалебной рецензии Белинского. Валериан еще в ранней молодости «остротою и меткостью своих суждений о произведениях наук и искусств обнаружил будущий критический талант»25, впоследствии он сделался ведущим критиком в «Отечественных записках» Краевского. Оба брата были многим обязаны своему литературному наставнику.

Дом Майковых представлял собою один из самых известных литературных салонов Петербурга. Деятельность этого салона была пространно охарактеризована в воспоминаниях одного из его участников, журналиста А.В. Старчевского: «...начиная с обеда до поздней ночи, там почти ежедневно собиралось порядочное общество... Прибавьте ко всему этому милое, свободное, но всегда приличное обращение, откровенность, юмор, радушие хозяев и умение их поддерживать разговор, переплетая его оживленными эпизодами и отступлениями... В этом кругу никогда не происходило пошлых разговоров, не сообщалось двусмысленных анекдотов, никто не осуждался, никто не осмеивался, а между тем всем было весело, привольно, занятно, и постоянные посетители неохотно брались за шляпы в три часа ночи, чтобы отправиться во свояси»26. Примерно в тех тонах охарактеризовал салон Майковых и Д.В. Григорович, посещавший его позднее, в середине 40-х годов: музыка здесь «шла своим чередом, литература своим; раз в неделю, вечером, в небольшой, но изящно убранной гостиной Майковых можно было всегда встретить тогдашних корифеев литературы; многие являлись с рукописями и читали свои произведения. Вечер кончался ужином, приправленным интересной, одушевленной беседой»27.

Гораздо более сдержанную (и, невидимому, более близкую к действительности) оценку майковского кружка находим мы в воспоминаниях А.М. Скабичевского. «Это, — писал он, — был литературный салон, игравший некогда очень видную роль в передовых кружках 40-х годов. Сюда стекались все молодые корифеи, группировавшиеся вокруг “Отечественных записок”, здесь Гончаров учил маленького Майкова российской словесности, а затем вокруг Валериана Майкова группировались передовые люди более юной формации». Вместе с тем Скабичевский дал и довольно резкую критическую оценку семьи Майковых: «Я не знаю, — писал он позднее, — что представлял собою Валериан Майков, умерший до моего

29

знакомства с его семьею. Что же касается всех прочих членов семьи, то они всегда поражали меня строгой уравновешенностью их натур, крайнею умеренностью и аккуратностью во всех суждениях и поступках, наружным благодушием и мелкосердечием, под которым втайне гнездилось эгоистическое “себе на уме”, а порою и достаточная доза душевной черствости. Но все это окрашивалось таким светским тактом в обращении, как с выше, так и с ниже поставленными людьми, что находиться в их обществе было очень легко и приятно»28.

Сам Гончаров являлся одним из непременных участников салона и с удовольствием вспоминал его деятельность: «Семья Майковых кипела жизнью, людьми, приносившими сюда неистощимое содержание из сферы мысли, науки, искусств. Молодые ученые, музыканты, живописцы, многие литераторы из круга 30 и 40 годов — все толпились в не обширных, не блестящих, но приютных залах и все вместе с хозяевами составляли какую-то братскую семью или школу»29.

В барски-эстетском салоне Майковых бывал эпигон консервативного русского романтизма Бенедиктов, разоблаченный Белинским, но пригретый в этом кружке; бывали здесь и начинающие писатели — И.И. Панаев, С.С. Дудышкин; позднее Ф.М. Достоевский, И.С. Тургенев, Д.В. Григорович и др. Посещали Майковых и дилетанты вроде Солоницына-младшего, из которых в конце концов ничего не получилось.

В рукописных журналах «Подснежник» и «Лунные ночи» сотрудничали прежде всего члены майковской семьи — Евгения Петровна, Аполлон. Отец, Николай Аполлонович, иллюстрировал этот журнал своими рисунками и акварелями30. Общее направление обоих журналов можно было бы назвать шутливо-романтическим, — здесь господствовал тот же дух дружеской болтовни, который был характерен и для собраний кружка, для бесед его сочленов31.

3

Литературные дебюты Гончарова до последнего времени не были изучены. Однако публикация «Счастливой ошибки» и «Лихой болести», а затем и стихотворений молодого Гончарова открыли в творчестве писателя новый период, о существовании которого ранее можно было только догадываться32. Теперь стало очевидным, что Гончаров принялся за свою подготовку к литературному творчеству с самого начала 1830-х годов и что «Обыкновенной истории» предшествовал, по крайней мере, тринадцатилетний период учения! В январе 1884 г. Гончаров рассказывал об этом поэту К. Р. (К.К. Романову) в следующих выражениях:

30

«Что писать? Это скажет потом жизнь, когда выработается вполне орудие писания — перо. Юность, и прежде со старых времен, и теперь, начинает стихами, а потом, когда определится род таланта, — кончает часто прозой и нередко не художественными произведениями, а критикой, публицистикой или чем-нибудь еще... Я с 14-15-летнего возраста (то-есть с 1826-1827 гг.— А. Ц.), не подозревая в себе никакого таланта, читал все, что попадалось под руку, и писал сам непрестанно. Ни игры, ни потом, в студенчестве и позднее на службе, приятельские кружки и беседы — не могли отвлекать меня от книг. Романы, путешествия, исторические сочинения, особенно романы, иногда старые, глупые (Радклиф, Коттень и др.)— все поглощалось мною с невероятной быстротой и жадностью. Потом я стал переводить массы — из Гете, например — только не стихами, за которые я никогда не брался, а многие его прозаические сочинения, из Шиллера, Винкельмана и др. И все это без всякой практической цели, а просто из влечения писать, учиться, заниматься, в смутной надежде, что выйдет что-нибудь. Кипами исписанной бумаги я топил потом печки.

Все это чтение и писание выработало мне, однако, перо и сообщило, бессознательно, писательские приемы и практику. Чтение было моей школой, литературные кружки того времени сообщили мне практику, т. е. я присматривался к взглядам, направлениям и т. д. Тут я только, а не в одиночном чтении и не на студенческой скамье, увидел — не без грусти — какое беспредельное и глубокое море — литература, со страхом понял, что литератору, если он претендует не на дилетантизм в ней, а на серьезное значение, надо положить в это дело чуть не всего себя и не всю жизнь!..» (СП, 336-338).

Это письмо Гончарова указывает на то, как настойчиво работал автор «Обломова» над своим дарованием, как долго и упорно он готовил себя к профессии литератора.

Гончаров начал с того, что отдал значительную дань романтическому направлению. В различных своих проявлениях романтизм был чрезвычайно популярен в русской литературе 30-х годов. В духе глубоко прогрессивного романтизма писали не только молодой Гоголь, но и Лермонтов, тогда как Бенедиктов, Кукольник и другие представители «ложно-величавой школы» (выражение Тургенева) культивировали романтизм обывательский, аполитичный или открыто консервативный. Все молодые писатели, начинавшие свой путь в эту пору, прошли через увлечение тою или иною разновидностью романтизма33.

Эту связь с романтизмом Гончаров отметил позднее у героя своего первого печатного произведения. Александр Адуев «написал комедию, две повести, какой-то очерк и путешествие

31

куда-то. Деятельность его была изумительна, бумага так и горела под пером» (1,129).— В этих его литературных опытах заметно было «незнание сердца», излишняя пылкость, неестественность, ходульность (1,130). «Героем, возможным в драме или в повести» Адуев «воображал не иначе, как какого-нибудь корсара, или великого поэта, артиста и заставлял их действовать и чувствовать по-своему». Именно в таком духе выдержана была повесть Александра Адуева из американской жизни (1,130), судя по всему — эпигонское подражание романтической прозе Шатобриана.

Надо думать, что некоторые из литературных опытов Гончарова, которые он уничтожал тотчас после их написания, недалеко ушли от этих ультра-романтических повестей Александра Адуева. Характерно в этом плане обращение Гончарова к роману Евгения Сю «Атар-Гюль», две главы из которого он перевел для журнала «Телескоп» (1832, № 15 и 16). Случилось это в бытность Гончарова студентом первого курса словесного отделения. У нас нет точных данных о том, как возник этот первый литературный опыт Гончарова — предложил ли ему этот перевод Н.И. Надеждин, охотно привлекавший молодежь к участию в своем журнале, или же юноша сам решил взяться за перевод известного тогда у нас французского романа34. Во всяком случае, Гончаров сделал этот перевод не без успеха. Правда, переводчик не всегда был точным, кое-какие подробности выпускал, употреблял не соответствующие духу подлинника архаизмы. Однако ему все же удалось передать «неистовый» характер эпизода — преступления американского туземца, жестоко отомстившего европейским колонистам.

Прошло несколько лет, и Гончаров возобновил свои литературные занятия в салоне Майковых. Ему, без сомнения, нравилась эта интеллигентная дворянская семья с ее интересом к искусству и литературе. Со своей стороны Гончаров понравился Майковым, они называли его дружеской кличкой «принц де Лень». Гончаров втянулся в литературные интересы майковского салона, сблизился с его участниками, в частности с Бенедиктовым, дарование которого он впоследствии отстаивал в своих беседах с Белинским. Одновременно с этим Гончаров начал свое сотрудничество в майковских рукописных альманахах.

Здесь им были прежде всего опубликованы четыре романтические стихотворения. Сам Гончаров впоследствии отмечал, что «за стихи» он «никогда не брался». Это утверждение было категорическим, но неверным. Правда, трудно представить его стихотворцем. В отличие от Гоголя, Тургенева, Щедрина Гончаров, казалось, ограничил себя одной прозой и за всю жизнь не выходил за ее тесные границы. Единственной данью

32

Гончарова поэзии до сих пор считались шутливые стихи, адресованные им в конце 60-х годов чаеторговцу Боткину:

Сюрприз приятный, ящик чаю,
Сегодня с почтой получаю,
Сей чай от всех я отличаю,
И выпить в год его не чаю.
Тебе ж поклоном отвечаю,
Поклон и брату поручаю,
Вам руки дружески качаю,
Затем письмо мое кончаю,
И продолжать я дружбу чаю35.

Но если других стихотворений Гончарова известно не было, существование их вполне можно было предполагать. Гладкие, местами не без энергии и проникнутые пылким чувством стихи писал и Александр Адуев; их печатали, к ним «на минуту прислушалась и Наденька»: «писание стихов тогда было дипломом на интеллигенцию» (VIII, 215). Стихи писал и герой «Обрыва», Райский (IV, 110). Тридцатые годы представляли собою пору необычайно широкого распространения лирики в духе романтического эпигонства, и было вполне естественно, что Гончаров писал стихи, как и другие русские прозаики той поры.

Эти предположения сравнительно недавно оправдались: в 1938 г. А.П. Рыбасов опубликовал четыре стихотворения, помещенные в майковском альманахе «Подснежник» за 1835 г.36 Все они подписаны были буквой «Г» и восемью точками, что вполне соответствовало фамилии романиста: «Г[ончаровъ]». В «Подснежнике» сотрудничало довольно много лиц, но там не было никого с таким инициалом. Всего существеннее, однако, что эти стихотворения Гончаров впоследствии ввел в отрывках в свое первое печатное произведение — роман «Обыкновенная история»,

Лирика Гончарова не оригинальна: она вся соткана из подражаний модным романтическим поэтам. Мы убеждаемся в этом уже на основании первого стихотворения «Отрывок. Из письма к другу». Все в нем традиционно: и обращение к другу с лирической исповедью, и намек на пережитую другом любовную драму «в тот час, когда ее венчали», и образ «страдальца с пасмурным челом» и со «следами душевного ненастья», и бурный романтический пейзаж с «ветром» и «дико воющей пучиной». Гончаров пользуется здесь истертыми от долгого употребления штампами романтической поэзии37. В их духе созданы образы «юных дев», и «демон злой», лобзающий «Иудиным лобзанием». Трафаретные темы излагались здесь однообразным, лишенным выразительности, часто просто неправильным языком («сказав, души в.изнеможенье», «когда бы дружбе лицемерил»), деревянным стихом с крайне шаблонными рифмами.

33

Эпигонски-подражательным характером отличалось также и второе стихотворение Гончарова — «Тоска и радость». Это стихотворение, невидимому, написано было позднее предыдущего: стих в нем более гибок, образы не столь трафаретны, стихотворению присуща большая динамичность. Молодой поэт усложняет систему своих интонаций, вводит в текст несколько пауз, обрывает стихотворение лирически звучащим аккордом. Однако, при всем этом, и стихотворение «Тоска и радость» не выходило за границы подражания. И здесь мы находим «сумрачное ненастье», «вдруг побелевшее чело», «тайну роковую», «коварное молчанье», «пламенную струю», «надежд блестящий рой» и множество иных трафаретов романтического эпигонства. Гончаров как поэт совершенствуется, но он все-таки остается подражателем.

Третье стихотворение — «Романс» отличается от всех остальных своей строфикой. Составляющие его четыре четверостишия раскрывают тему утраченной любви. Развитию темы придан уже не только романтический, но и несколько сентиментальный колорит, наиболее отчетливо проступающий в концовке.

Четвертое стихотворение молодого Гончарова «Утраченный покой» — самое эклектическое из всех. Чего здесь только нет — и роскошный пейзаж цветущей земли, и поэтические раздумья счастливца, и изображение тягостного удела страданий. Конец стихотворения — неистово романтический; но в нем есть и стихи, идущие от сентиментальных песенников («Те сны мне больше не приснятся» или: «Объятья снова отворятся»). Как и в других стихотворениях Гончарова, здесь проступают неправильности в ударениях («так пр?спал дни моей весны»), в согласовании: «теперь мне ими не заснуть»). Некоторые места лишены смысла («прекрасных опытов прожить», «дано изведать мне собою»). В «Утраченном покое» особенно широк ассортимент различных литературных штампов.

Гончаров подражает здесь Бенедиктову, язык которого он позднее называл «роскошным, как эти небеса, языком богов» (VI, 152). Так — вероятно, не без иронии — определял Гончаров поэтическую манеру Бенедиктова в «Фрегате Паллада». В 30-е годы такой иронии могло еще не быть, этот ультраромантический поэт ему, несомненно, нравился. Впрочем, Гончаров опирался в своих стихах не только на Бенедиктова, но на всю плеяду эпигонов консервативного романтизма. Эти поэты, рассуждавшие о красе природы, бренности человеческого существования, сладости любви и пр., — в изобилии печатались, например, в «Библиотеке для чтения» Сенковского. Ко всем юношеским опытам Гончарова вполне применимы слова его позднейшего письма: «общие мотивы, остерегающие молодых поэтов от банальности, общих мест и вообще от стихов без

34

поэзии. Это все пишущие стихами должны иметь в виду, как ключ в нотах»38.

Если бы Гончаров продолжал писать в этом роде, он, конечно, остался бы самым незначительным из эпигонов и был бы забыт еще скорее, чем Тимофеев, Бороздна и подобные им поэты 30-х годов. Однако он, видимо, понял, что стихотворство — не его призвание. Мало этого: молодой поэт не только похоронил свои вирши на страницах рукописного альманаха — он подвергнул их язвительной пародии. Непонятно, как опубликовавший эти тексты А.П. Рыбасов не заметил автопародию, столь ярко характеризующую творческую эволюцию молодого писателя.

В вышедшем двенадцатью годами позднее романе «Обыкновенная история» провинциальный романтик Александр Адуев оставляет на своем письменном столе только что написанные им стихи, которые его трезвый и деловитый дядюшка начинает немедля разбирать по косточкам:

«Дядя взял сверток и начал читать первую страницу.

Отколь порой тоска и горе
Внезапной тучей налетят
И сердце с жизнию поссоря...

— Дай-ка, Александр, огня.

Он закурил сигару и продолжал:

В нем рой желаний заменят?
Зачем вдруг сумрачным ненастьем
Падет на душу тяжкий сон,
Каким неведомым несчастьем
Ее смутит внезапно он...

— Одно и то же в первых стихах сказано, и вышла вода, заметил Петр Иванович и читал:

Кто отгадает, отчего
Проступит хладными слезами
Вдруг побледневшее чело...

— Как же это так? Чело п?том проступает, а слезами — не видывал.

И что тогда творится с нами?
Небес далеких тишина
В тот миг ужасна и страшна...

— Ужасна и страшна — одно и то же.

Гляжу на небо: там луна...

35

— Луна непременно: без нее никак нельзя! Если у тебя тут есть мечта и дева — ты погиб: я отступаюсь от тебя.

Гляжу на небо: там луна
Безмолвно плавает, сияя,
И мнится в ней погребена
От века тайна роковая.

— Не дурно! Дай-ка еще огня... Сигара погасла. Где бишь, — да!

В эфире звезды притаясь,
Дрожат в изменчивом сиянье,
И будто дружно согласясь,
Хранят коварное молчанье.
Так в мире все грозит бедой,
Все зло нам дико предвещает,
Беспечно будто бы качает
Нас в нем обманчивый покой;
И грусти той назва...нья нет...

Дядя сильно зевнул и продолжал:

Она пройдет, умчит и след,
Как перелетный ветр степей
С песков сдувает след зверей.

— Ну уж зверей-то тут куда нехорошо! Зачем же тут черта? А! Это было о грусти, а теперь о радости...

И он начал скороговоркой читать, почти про себя:

Зато случается порой
Иной в нас демон поселится,
Тогда восторг живой струей
Насильно в душу протеснится...
И затрепещет сладко грудь.... и т. д.

— Ни худо, ни хорошо! сказал он, окончив.— Впрочем, другие начинали и хуже; попробуй, пиши, занимайся, если есть охота; может быть, и обнаружится талант, тогда другое дело.

Александр опечалился. Он ожидал совсем не такого отзыва» (I, 70-72).

Присмотримся к приемам пародирования Гончаровым своих собственных стихотворений. Автор «Обыкновенной истории» делает свое юношеское произведение еще менее удовлетворительным, чем оно было ранее. Он в изобилии пользуется средствами тавтологии. Дядя не без основания придирается к стихам «Небес далеких тишина в тот миг ужасна и страшна»: «Ужасна и страшна — одно и то же», — справедливо замечает он. В тексте 1835 г. было: «Природы спящей тишина в тот миг нам кажется страшна» — тавтологии здесь не было. Вместо раннего «В нем рой желаний умертвят», автор «Обыкновенной

36

истории» пишет: «В нем рой желаний заменят». Этим он уничтожает характерную для романтизма 30-х годов метафору, намеренно вводит хуже звучащую рифму и, наконец, обессмысливает отрывок: чем будет заменен «рой желаний», так и остается неизвестным. Ухудшается стихотворение и заменой стихов «То радость пламенной струей без зова в душу протеснится» на стихи «Тогда восторг живой струей насильно в душу протеснится».

Пародирование усугубляется и самой манерой читки стихотворений с перерывами. Дядя Александра то зевает, то отпускает замечания, не идущие к делу, то бросает иронические реплики, обнажающие романтические штампы: «Луна непременно: без нее никак нельзя! Если у тебя тут есть мечта и дева— ты погиб: я отступаюсь от тебя».

Чрезвычайно любопытно и пародирование «Романса». Александр спит у стола, на котором лежат его стихи. «Петр Иваныч... взял бумагу и прочитал следующее:

Весны пора прекрасная минула,
Исчез навек волшебный миг любви,
Она в груди могильным сном уснула,
И пламенем не пробежит в крови!
На алтаре ее осиротелом
Давно другой кумир воздвигнул я,
Молюсь ему... но...

— И сам уснул! Молись, милый, не ленись! — сказал вслух Петр Иваныч.— Свои же стихи, да как уходили тебя! Зачем другого приговора? сам изрек себе» (I, 228-229).

Такова эта, долгое время остававшаяся неизвестной, страница творческой биографии Гончарова. Этот факт самопародирования любопытен: он говорит о том, что, отдав — вместе с другими писателями «натуральной школы» — некоторую дань романтическому эпигонству, Гончаров вскоре, еще более решительно, чем они, отказался платить эту дань. Он не только не обнародовал ранних своих поэтических «грехов», но и жестоко осмеял их в своем первом печатном произведении. Гончаровская автопародия — одна из самых выразительных в русской литературе.

4

Проходит три года. Гончаров продолжает участвовать в литературном салоне Майковых, в котором попрежнему «издаются» рукописные альманахи. Правда, участие это не постоянно: до нас дошел «Подснежник» за 1836 г., тетрадь, насчитывающая в своем составе восемь номеров. В этом году в альманахе не было произведений, подписанных фамилией Гончарова. Но уже

37

в 1838 г. в «Подснежнике» появилась его шутливая повесть «Лихая болесть», подписанная инициалами «И. А.».

Повесть была опубликована в 1936 г. Б.М. Энгельгардтом, убедительно доказавшим принадлежность ее перу Гончарова. Под инициалами «И. А.» он упоминается в переписке Майковых того времени. Кроме того, «темой повести служит шутливое изображение пристрастия семьи Майковых к различным загородным прогулкам и другим parties de plaisir, в частности — увлечение Николая Аполлоновича рыбной ловлей. Эти невинные пристрастия всегда служили излюбленной мишенью для добродушных насмешек Гончарова, и многие шутливые замечания его позднейших писем представляют в развернутом виде остроты его повести. Наконец, и в самом языке, и в ситуациях повести, и в некоторой искусственности и неуклюжести комических положений, наряду с мягким и теплым юмором, легко признать будущего автора «Обломова», с одной стороны, и очерка «Иван Савич Поджабрин» — с другой»39.

К этим справедливым соображениям можно было бы прибавить и еще одно важное доказательство принадлежности этой повести Гончарову. В высшей степени примечательно неоднократное повторение писателем образа «лихой болести». Костяков («Обыкновенная история») замечает о стоимости адуевского билета в концерт: «Экая лихая болесть! За 15 рублев можно жеребенка купить!»40 В своих путевых очерках «Фрегат Паллада» Гончаров говорил о человеке, которого «в дугу согнуло от какой-то лихой болести» (VI, 77). Наконец, в неопубликованном письме Гончарова к С.А. Никитенко (1860-е годы) мы читаем: «А наши бабушки и даже матушки не знали этого... терялись, думая, что это какая-нибудь лихая болесть...»41 Эта фразеологическая деталь характеристична: Гончаров не раз воспроизводил на страницах своих произведений это народное выражение, избранное им в качестве заглавия для своей ранней повести.

Гончаров обратился к повести в ту пору, когда она сделалась популярнейшим жанром русской прозы. «Мы люди деловые, мы беспрестанно суетимся, хлопочем, мы дорожим временем, нам некогда читать больших и длинных книг — словом, нам нужна повесть. Жизнь наша, современная, слишком разнообразна, многосложна, дробна: мы хотим, чтобы она отражалась в поэзии, как в граненом, угловатом хрустале, миллионы раз повторенная во всех возможных образах, и требуем повести. Есть события, есть случаи, которых, так сказать, нехватило бы на драму, не стало бы на роман, но которые глубоки, которые в одном мгновении сосредоточивают столько жизни, сколько не изжить ее и в века: повесть ловит их и заключает в свои тесные рамки. Ее форма может вместить в себе все,

38

что хотите, — и легкий очерк нравов, и колкую саркастическую насмешку над человеком и обществом, и глубокое таинство души, и жестокую игру страстей. Краткая и быстрая, легкая и глубокая вместе, она перелетает с предмета на предмет, дробит жизнь на мелочи и вырывает листки из великой книги этой жизни». Так объяснял «тайну владычества» повести в русской литературе В.Г. Белинский42.

Но «Лихая болесть» — не просто повесть, это антиромантическая повесть. Она писана в ту пору, «когда Марлинский совершил свое триумфальное шествие по России, совершенно заслоняя в глазах массового читателя прозу Пушкина и Гоголя, когда еще не утихли восторги, вызванные Бенедиктовым, когда трагедия Кукольника господствовала на театре, — время почти официально признанного романтизма, в его особой, реакционной, по существу дела, форме. Этот же романтизм господствовал как в семье, так и в салоне Майковых. Условно-романтическая, с уклоном в сентиментальную идеальность живопись самого хозяина, такие же вкусы хозяйки, писавшей в наивно-романтическом роде о сиянии звезд, родном небе, куда воспаряет душа, об исцелительнице-природе, прибежище всех благ родных сердец, наконец преклонение перед Бенедиктовым — все это решительно определяло художественную атмосферу майковского салона 30-х и начала 40-х годов. И тем любопытнее, что именно по этому романтизму и бьет повесть Гончарова»43. «Лихая болесть» написана в шутливой манере, полной более или менее явных пародийных намеков. Об этом свидетельствует уже шуточный эпиграф из «ученой брошюры о действиях холеры в Москве доктора Кристиана Лодера». Гончаров постоянно играет сюжетными планами, переводя свой рассказ из сферы серьезного и романтического в область шутливого и обыденного. Так, уже в начале «Лихой болести» разговор о «странной болезни», которой «некогда были одержимы дети в Германии и Франции», сменяется рассказом о петербуржцах, неутомимо гулявших по окрестностям города. Пародийности этого рассказа способствует маска ученого, которую надевает на себя рассказчик: «Не будучи знаком с литературой медицины, не следуя за ее открытиями и успехами, я не могу сказать вам, объяснен ли этот факт или, по крайней мере, подтверждено ли его вероятие, но зато с своей стороны сообщу свету о подобной же, не менее странной и непостижимой, эпидемической болезни, губительных действий которой я был очевидным свидетелем и чуть не жертвой. Предлагая наблюдения мои со всевозможною подробностию, я осмеливаюсь предупредить читателя, что они не подвержены никакому сомнению, хотя к сожалению, не запечатлены верностью взгляда и ученым изложением, свойственным медику».

39

Начатая таким солидным и основательным научным введением, повесть Гончарова, однако, безмятежно весела. Именно такова экспозиция всего «добродушного, милого, образованного семейства» Зуровых, в частности — больной ревматизмом бабушки, которая удачно предсказывала погоду: «она, пощупав какой-нибудь из онемевших членов, как вдохновенная Сивилла, отрывисто отвечала: “снежно, — ясно, — оттепель”, “великий мороз”, — смотря по обстоятельствам, и никогда не обманывалась».

Рассказ молодого писателя проникнут постоянной иронией над романтической мечтательностью. Этот мотив, которому будет суждено в творчестве Гончарова такое богатое и разнообразное развитие, берет свое начало именно в «Лихой болести». Таковы, например, сентиментально-романтические восторги Марьи Александровны о загородной природе, где «небесный свод не отуманен пылью», где «мысль свободнее, душа светлее, сердце чище» и т. д. Одержимое жаждой войти в соприкосновение с девственной природой, семейство Зуровых пускается в нескончаемые странствия по окрестностям. Но всех их ждет самое забавное разочарование: действительность несогласна с их мечтой. «Мы спускались в пять долин, обогнули семь озер, взбирались на три хребта, посидели под семьдесят одним деревом пространного и дремучего леса, и при всех замечательных местах останавливались. “Какая мрачная бездна!” — сказала Марья Александровна, заглянув в овраг. “Ах! —с глубоким вздохом прибавила Зинаида Михайловна, — верно, она не одно живое существо погребла в себе. Посмотрите: там, во мгле, белеют кости!”. И точно, на дне валялись остовы разных благородных животных — кошек, собак, между которыми бродил Вереницын, страстный охотник заглядывать во все овраги... В другом месте моя незабвенная Феклуша нашла оказию плениться природою: “Взойдем на этот величественный холм, — сказала она, указывая на вал, вышиною аршина в полтора, — оттуда должен быть прелестный вид”. Вскарабкались — и нашим взорам представился забор, служивший оградою кирпичному заводу». Так зло иронизировал Гончаров над беспочвенными романтиками-мечтателями, которые строили воздушные замки, разлетающиеся при первом соприкосновении с действительностью.

В «Лихой болести» нет сколько-нибудь сложных характеров, они лишены внутреннего развития. Гончаров больше заботится здесь о сюжете и манере рассказа, нежели об образах, которые вследствие этого бедны психологическим содержанием. Это, однако, не относится к образу Никона Устиновича Тяжеленно, которому суждено было стать прототипом центральнейшего из образов Гончарова. «Беспримерная, методическая

40

лень» Тяжеленко и «геройское равнодушие к суете мирской» как нельзя более роднят его с Обломовым. За десять лет до начала работы над «Обломовым» Гончаров создает образ «ленивца», для которого «было подвигом пойти прогуляться» и который «проводил большую часть жизни лежа в постели; если же присаживался иногда, то только к обеденному столу». С Обломовым его роднит и большой аппетит, и своеобразное отношение к природе: Тяжеленко был «не прочь пойти в лес с маленьким запасом, например, этак с жареной индейкой подмышкой и с бутылкой малаги в кармане; «сяду под дерево в теплый день, поем и лягу на травку, ну, а потом и домой». В результате этой сидячей жизни чревоугодливого Тяжеленко постиг тот же самый апоплексический удар, который впоследствии поразил Обломова.

В Никоне Устиновиче Тяжеленко, как справедливо указал Б.М. Энгельгардт, «в зачаточном виде представлены многие характерные черты излюбленного героя Гончарова. Под его чудовищной апатией и леностью скрываются острый ум и наблюдательность; у него, как и у Обломова, доброе и сострадательное сердце; подобно Обломову, он верен своим друзьям и может ради их блага пожертвовать своим спокойствием... Мало того: в редкие минуты воодушевления он изъясняется тем же высоким патетическим «штилем», как и его наследник в творчестве Гончарова, вызвавший ироническое замечание Штольца: «ты всегда был немного актер, Илья». Первая беседа автора с Тяжеленко живо напоминает некоторые сцены первых глав «Обломова»: визиты к нему Волкова и особенно Пенкина, в разговоре с которым Обломов возвышается до «“истинно-цицероновского” красноречия в духе романтической традиции того времени»44.

В своей автобиографии 1858 г. Гончаров между прочим признавался, что, общаясь когда-то с Майковыми, он «писал в этом домашнем кругу и повести, также домашнего содержания, т. е. такие, которые относились к частным случаям или лицам, больше шуточного содержания и ничем не замечательным»45. Это определение как нельзя более подходит к повести «Лихая болесть». Она носит откровенно «домашний» характер, адресуясь к семье Майковых и кругу наиболее близких к ней лиц. Тех и других молодой беллетрист выводит в достаточно прозрачном изображении; у каждого из персонажей «Лихой болести» имеется свой жизненный прототип. Отказавшись от выспренной романтики, Гончаров, однако, не ставит в «Лихой болести» сколько-нибудь значительных проблем, оставаясь пока в границах «домашней» и «литературной» тематики. Тем не менее значение этого первого прозаического опыта Гончарова не должно быть преуменьшено.

41

Уже здесь Гончаров заявляет себя сторонником реалистического направления. Он не делает на этот счет никаких особых деклараций; однако об этом свидетельствует и неприязнь молодого беллетриста к беспочвенной мечтательности, и его уже довольно значительная зоркость в наблюдении повседневного быта северной русской столицы. Припомним, например, как изображается в «Лихой болести» харчевня с ее «занавесками на оконцах из розового или голубого коленкора», «огромным столом, уставленным штофиками, карафинчиками, тарелками с разной закуской» и проч. «...отчего хозяин мелочной лавочки, против которой вы живете, часто отлучается, оставляя торговлю в руках мальчика? Оттого, что по соседству есть харчевня. А отставной офицер, с просительным письмом, которого никогда никто не читает, — получив от вас пособие, куда идет? Туда же. По недостатку наблюдений и опытности в этом случае, я не мог собрать довольно фактов и изложить их обстоятельнее; впрочем, не должно отчаиваться: слухи носятся, что два плодовитые писателя, один московский, а другой санкт-петербургский, Орлов и Б-н46, обладающие всеми нужными сведениями по этому предмету, который они исследовали практически, давно готовят большое сочинение».

Последняя фраза полна иронии. Она говорит о том, что автора «Лихой болести» не прельщали те примитивно-натуралистические описания быта низших сословий столичного народонаселения, в которых упражнялись псевдонародные беллетристы 30-х годов. Его собственные бытовые зарисовки лишены «грязных» подробностей, точны и определенны.

5

В «Лунных ночах» — альманахе, являющемся продолжением «Подснежника», — Гончаров поместил в 1839 г. свою новую повесть — «Счастливая ошибка», знаменовавшую собою наступление нового этапа в его творческом развитии.

Внимание Гончарова на этот раз было привлечено светской темой. Перед нами — Егор Петрович Адуев, происходящий из «знаменитого рода» и обладающий «тремя тысячами душ и другими весьма удовлетворительными качествами жениха и мужа». Адуев любит Елену Карловну Нейлейн, прелестную семнадцатилетнюю дочь немецкого барона. Пламенное чувство героя вступает в конфликт с кокетством девушки, воспитанной в петербургском свете и избалованной поклонением молодых денди.

Избрав такой сюжет, Гончаров с неизбежностью должен был войти в соприкосновение с так называемой «светской повестью», раскрывавшей тему любовных страданий в приподнятом

42

и вместе с тем условном аспекте и говорившей о чувствах возвышенных, исключительных и мало правдоподобных. Основателем этой разновидности русской романтической повести 30-х годов был Марлинский, автор повести «Фрегат Надежда». В манере светской повести писали в ту пору Вл. Одоевский, Н.Ф. Павлов, И.И. Панаев и многие другие47.

Гончаров как будто бы остается в границах этой традиции, когда он рисует любовь Адуева к Елене, как «последние купы роскошных дерев и гряду блестящих цветов, растущих у самой ограды; без этого жизнь представлялась ему пустым, необработанным полем, без зелени, без цветов». В духе светской повести создан был им, на первый взгляд, и образ Елены, этой юной светской красавицы, взор которой «то сверкал искрой чудного пламени, потом подергивался нежною томностью, а щеки разгорались румянцем», Елены, которая, «склонив прелестную головку к плечу... с меланхолической улыбкой внимала бурным излияниям кипучей страсти...». Если бы повесть Гончарова вся была написана в таком патетическом тоне, ее следовало бы признать характерной для этого романтического жанра.

Однако автор «Счастливой ошибки» не берет всерьез высоких переживаний своих героев. На протяжении всей повести он их не раз снижает, подшучивая над чувствами Адуева и Елены. Вот как говорит Гончаров о поведении Елены: «Адуев, в припадке бешенства, называл — заметьте, пожалуйста, mesdames, Адуев, а не я — называл... позвольте, как бишь?.. эх, девичья память, из ума вон. Такое мудреное, нерусское слово... ко... ко... так и вертится на языке... да, да! — кокетством! кокетством! Насилу вспомнил. Кажется, так, mesdames, эта добродетель вашего милого пола — окружать себя толпою праздных молодых людей и — из жалости к их бездействию — задавать им различные занятия. Это, как называл их опять тот же Адуев (он иногда страдал желчью), род подписчиков на внимание избранной женщины; подписавшиеся платят трудом, беготней, суматохой, и получают взамен робкие, чувствительные, пламенные, страстные взоры, хотя конечно искусственные, но нисколько не уступающие своею добротой природным. Иным достаются даже милые щелчки по носу веером, позволение поцеловать ручку, танцевать два раза в вечер, приехать не в приемный час; но чтобы заслужить это, надобно особенное усердие и постоянство».

Уже из этого отрывка явствует, насколько чуждо Гончарову обычное отношение романтического писателя к свету. Он иронически относится к желчному Адуеву, он не ополчается против кокетства, характеризуемого им весьма прозаически и обыденно. Здесь нечего искать адских страстей и необычайных

43

реакций, каких так много, например, у Марлинского (припомним припадки ревности у капитана русского фрегата, Правина). Свет не внушает молодому писателю ни особых симпатий, ни сколько-нибудь резкого отвращения: он судит о нем хладнокровно, объективно и реалистически.

Романтики любили противопоставлять своих героев среде, подчеркивать их независимость от окружающей обстановки. В противовес им Гончаров утверждает в «Счастливой ошибке» реалистический принцип обусловленности человека средою. Принцип этот, конечно, был не нов для русской литературы, уже насчитывавшей среди своих шедевров «Горе от ума» и «Евгения Онегина», но он нов для Гончарова, который пишет: «...виновата ли Елена? Она девушка с душой, образованным умом; сердце ее чисто и благородно; поведение же, вооружающее против нее Егора Петровича, происходило из особого рода жизни. На ней лежал отпечаток той эпохи, в которой она довершила светское воспитание, того круга, в котором жила с малолетства». Гончаров пространно говорит о впечатлениях, которые Елена получала, наблюдая свою маменьку и знакомую графиню. Семья и свет оказали свое влияние на характер Елены, однако они не могли его сломать. «Уверясь в его чувстве, освятив его взаимностью, а главное, свыкнувшись с мыслью о своем счастии, Елена не сочла грехом обратиться к прежним привычкам, которые у нее нисколько не мешали любви и от которых ей бы и трудно было отстать» и т. д. Молодой писатель не мечет молний и громов против своей героини: он предпочитает реалистически показать ее переживания.

Совершенно того же метода Гончаров придерживался и в отношении Адуева: «Стало быть виноват Егор Петрович? — Нет, и его винить нельзя. Он родился под другой звездой, которая рано оторвала его от света и указала путь в другую область, хотя он и принадлежал по рождению к тому же кругу». Подробно рассказывая о душевных переживаниях Адуева, Гончаров спрашивает: «Кто же виноват?» и сам отвечает: «По-моему, никто. Если бы судьба их зависела от меня, я бы разлучил их навсегда и здесь кончил бы свой рассказ».

Конфликт Адуева и Елены был неизбежен, однако он не мог быть длительным. Законы света не смогли подчинить себе глубокого чувства, которое опрокинуло вставшие на его пути преграды. «Ошибка» была «счастливой» — у нее оказался вполне благополучный исход. Повесть эта в основе своей — психологическая, ибо Гончарова больше всего занимают внутренние мотивы человеческого поведения, законы психической жизни мужчины и женщины. «Мне скажут, что ее горе есть горе мечтательное, не заслуживающее сострадания, что причина так ничтожна...По-моему, какая бы ни была причина горя, но если

44

человек страдает, то он и несчастлив. От расстройства ли нерв страдает он, от воображения ли или от какой-нибудь существенной потери — все равно. Для измерения несчастия нет общего масштаба: о злополучии должно судить в отношении к тому человеку, над которым оно совершилось, а не в отношении ко всем вообще; должно поставить себя в круг его обстоятельств, вникнуть в его характер и отношения». В этой декларации молодого писателя снова слышится голос реалиста, убежденного в том, что человека нельзя судить вне среды и эпохи.

Поставив в «Счастливой ошибке» важную психологическую проблему, Гончаров, однако, не смог полностью ее разрешить. Больше всего эта неполнота чувствуется в изображении Егора Адуева. «Добрые и умные родители, заботясь одинаково как о существенных, так и о нравственных его пользах, дали ему отличное воспитание, и по окончании им университетского курса, отправили в чужие края, а сами умерли. Молодой человек, путешествуя с пользой для ума и сердца, нагляделся на людей, посмотрел на жизнь во всем ее просторе, со всех сторон, видел свет в широкой рамке Европы, испытал много; но опыт принес ему горькие плоды — недоверчивость к людям и иронический взгляд на жизнь. Он перестал надеяться на счастье, не ожидал ни одной радости и равнодушно переходил поле, отмежеванное ему судьбою. У него было нечто в роде “горя от ума”. Другой, на его месте и с его средствами, блаженствовал бы — жил бы спокойно, сладко ел, много спал, гулял бы по Невскому проспекту и читал “Библиотеку для чтения”; но его тяготило мертвое спокойствие, без тревог и бурь, потрясающих душу. Такое состояние он называл сном, прозябанием, а не жизнью. Эдакой чудак!».

Гончаров еще не видит конкретных путей, которыми шел его герой; причины разочарования Адуева для него еще темны и непонятны. Они станут яснее пятилетием позже, когда Гончаров вновь возьмется за решение этой проблемы. Тогда окажется, что и родители героя не были столь добры и умны, что они заботились не столько о нравственных, сколько о «существенных» его пользах, что его воспитание не было «отличным» и т. д. Гончаров не только покажет нам тогда свойственные его герою недоверчивость к людям и иронический взгляд на жизнь, — он продемонстрирует, какими труднейшими путями пришел его герой к этому разочарованию и с какими трудностями он его в дальнейшем преодолевал. Правда, такую широкую картину внутренней жизни своего героя Гончаров сумеет дать не в сжатых рамках светской повести, но в просторной форме общественно-психологического романа48.

Жизненный опыт сделает Гончарова трезвее и заставит его реалистичнее оценить поступки человека. «Составив теорию

45

будущего счастия», Егор Адуев начинает «практически приводить ее в исполнение». «Мрачный, некрасивый дедовский дом» он собирается «преобразить в светлый храм любви». Эти планы в известной мере предвосхищают намерения Обломова, но то, что у героя ранней повести творится почти «по щучьему веленью», становится для Обломова камнем преткновения. Мотив этот получит впоследствии гораздо более глубокое реалистическое разрешение.

Так же резко изменит Гончаров и другие мотивы «Счастливой ошибки», например, отношение Егора Адуева к своему камердинеру Елисею — припомним, как тот принимает известие о женитьбе и как Егор заботится о своем «старом пестуне», дает ему бумажник с деньгами и т. п. Сравнивая эти места ранней повести с позднейшим шедевром Гончарова, видишь, как еще робок здесь его реалистический метод. Важно, однако, что он уже существует.

«Счастливая ошибка» сыграла роль подготовительного этюда для «Обыкновенной истории». Менее отчетлива, но тоже несомненна ее связь с «Обломовым». Правда, в том и другом случае Гончаров не только опирается на свою повесть 1839 г., но и полемизирует с нею, предлагая новые решения старых вопросов. Однако и такая полемика с самим собою является особой формой творческой связи.

6

Через три года после опубликования «Счастливой ошибки» Гончаров берется за создание очерков «Иван Савич Поджабрин». Произведение это было опубликовано лишь в 1848 г., однако автор датировал его — в журнальном тексте — 1842 годом.

Назвав «Поджабрина» «очерками», Гончаров, несомненно, связывал его с той традицией «физиологических очерков», которая стала формироваться в русской литературе в начале нового десятилетия. Нет никаких оснований объяснять происхождение «Поджабрина» влиянием жанровых очерков из французской и английской литературы, как это делает Н.К. Пиксанов («Белинский в борьбе за Гончарова», стр. 62). В действительности корни и этого произведения и этого жанра вполне национальны: припомним хотя бы «Невский проспект» Гоголя и весь цикл его петербургских повестей. Новому жанру очерка предстояла большая популярность: в духе его в те годы начинали писать Григорович («Петербургские шарманщики»), Некрасов («Петербургские углы»), Панаев (очерки, изображающие «литературную тлю» Петербурга) и многие другие49. Нет сомнения, что если бы «Поджабрин» был своевременно напечатан,

46

он, как и лермонтовский «Кавказец», занял бы видное место в очерковой литературе начала 40-х годов.

Образ героя очерков, Поджабрина, связан с той же гоголевской традицией, правда, не очерковой, а драматической. Можно было бы назвать Ивана Савича младшим братом Ивана Александровича Хлестакова. Как и Хлестаков, Поджабрин напропалую «жуирует» жизнью. Он тщеславен и легкомыслен; пренебрегая службой, он мотает свое имущество и деньги. Не говоря уже о том, что психологический силуэт Поджабрина напоминает хлестаковский, у него есть слуга, грубоватостью и смышленостью напоминающий Осипа. Следование Гоголю не превращается здесь в подражание: ведь автор «Ревизора» не имел своей целью изображение петербургского быта своего героя, а именно это и легло в основу гончаровских «очерков».

Близость «Поджабрина» к традиции «физиологического очерка» проявляется во множестве жанровых картин петербургской жизни. Гончаров сравнительно редко говорит о природе Петербурга (IX, 17): внимание его привлечено бытом четырехэтажного дома. Мы видим здесь слугу, то и дело отыскивающего для своего барина новую квартиру с сараем и ледником (IX, 3, 11, 68, 90). Поджабрин и Авдей тщетно пробуют разговориться с мужиком, который молчит и зевает, потому что он «не здешний» (IX, 5). Они, не жалея кулаков, стучат в квартиру, где спит дворник, похваляющийся... чуткостью своего сна (IX, 5, 7). В комически-жанровой форме изображена Гончаровым мимическая игра с ассигнацией, которую Поджабрин сначала бросает в шапку дворника, а затем убирает обратно (IX, 11). Колоритна и картина переезда Авдея в дом, с вещами своего барина.

Подобные же бытовые картинки встретятся нам в дальнейшем повествовании «Поджабрина». Так, например, о стоящей в комнате Прасковьи Михайловны мебели говорится: «кто быстро опускался на диван.... тот вскакивал еще быстрее, думая, что он сел на камень: так хорошо сделаны были пружины, которые торговцы Апраксина двора величают аглицкими» (IX, 81). Или, характеризуя Машу, которая что-то жевала, Гончаров дает такую «профессиональную» характеристику: «Горничные вечно жуют или грызут. В карманах их передника всегда найдете орехи, изюм или половинку сухаря, оставшегося от барынина завтрака, или бисквит, вафлю — залог нежности какого-нибудь повара» (IX, 46).

Иван Савич ухаживает последовательно за четырьмя соседками — Машей, Анной Павловной, баронессой и Прасковьей Михайловной. Переходы от одной любовной- интриги к другой подчеркнуты паузами в действии (IX, 66, 84). Хотя рассказ

47

и сконцентрирован вокруг основного персонажа, остальным уделено немало внимания. В непринужденно-легкой и выразительной манере очертил Гончаров рачительного слугу Авдея, этого любителя «ликеры», легкомысленную Анну Павловну, подозрительного и грозного «опекуна» Стрекозу, золотую петербургскую молодежь, собирающуюся у «баронессы», и ее самое, лукавую столичную кокотку, наконец неприступно-добродетельную Прасковью Михайловну с ее многочисленной родней. Рассказ Гончарова полон непритворного комизма, звучащего особенно выразительно там, где автору приходилось по ходу действия переводить «поэзию» на язык повседневной прозы. Оба эти плана мешаются в разговоре Поджабрина с первой из его возлюбленных. «Знаешь что, мой ангел, возьми пока к себе один диван, вот этот, зеленый, — отвечал Иван Савич, — у меня их два да еще кушетка. — Зачем... нерешительно говорила Анна Павловна. К такому дивану нужен и ковер, а у меня нет. Не всем рок судил счастье... — Возьми один ковер: у меня два. — Ну, уж если ты так добр, так дай на подержание и зеркало, чтобы хоть на время забыть удары судьбы» (IX, 32. Курсив мой. — А. Ц.)

В «Поджабрине» Гончаров делает значительные успехи в овладении живой речью различных слоев населения Петербурга. Он мастерски воспроизводит болтливость столичной горничной, наглый язык продажной красавицы или трафаретные фразы жуира: «Наконец я у вас...неужели это правда? Я как будто во сне» (IX, 52). Отметим, что повесть заканчивается фразой обманутого в своих ожиданиях крестного: «Что же, милости просим: не пропадать же кулебяке!», после чего все приглашенные им гости садятся за стол.

Критика встретила появление «Ивана Савича Поджабрина» сдержанно (см. об этом ниже, на стр. 105). В этом был отчасти виноват сам Гончаров, опубликовавший «Поджабрина» только через шесть лет после его написания. В 1848 г., когда «натуральная школа» уже почти заканчивала путь своего развития, такой рассказ не мог произвести впечатление на критиков, тем более, что Гончаров уже был к тому времени автором большого общественно-психологического романа. Однако для 1842 г. «Поджабрин» был явлением незаурядным. Правда, тема напропалую жуирующего столичного чиновника разрабатывалась беллетристами 40-х годов, например, Д.В. Григоровичем. В его повести «Соседка» (1845) фигурируют почти те же персонажи, что и у Гончарова: чиновники Ласточкин и Воробьев, наперерыв ухаживающие за хорошенькой соседкой, Ольгой Михайловной, живущей «одна-одинешенька», в квартире «с комфортом, со старой нянькой и шестиструнною гитарою», наконец, Андрей Андреич, «толстый господин в очках и в шубе», который

48

приезжает к Ольге в неурочный час и застает ее с поличным.

Характеристика персонажей и сюжетные ситуации обоих произведений порою чрезвычайно близки. Однако «Иван Савич Поджабрин» стоит выше «Соседки». Образы Гончарова сложнее: Анна Павловна не только легкомысленна, но и расчетлива и даже корыстолюбива. Тоньше изображен Гончаровым и майор Стрекоза, «опекун и... и... дядя», начинающий с угроз, но в конце концов снисходящий до поджабринского чаю с ромом. У Гончарова нет трафаретно грозной расправы, сопровождающейся пощечинами: майор Стрекоза возникает перед Поджабриным во время его сна, и последний с возмущением плюет в этот «призрак», стремясь скорее от него избавиться (IX, 34).

Григорович впоследствии сожалел о том, что напечатал такую трафаретную повесть, как «Соседка». Гончаров был осторожнее, несколько лет храня «Поджабрина» в ящике своего письменного стола. Нельзя недооценивать значения этого произведения для творчества Гончарова. В частности, в образе Авдея Гончаров, несомненно, сделал новый шаг к созданию того типа крепостного слуги, который был им увековечен в Захаре.

7

Рассмотрение произведений молодого Гончарова естественно было закончить «Иваном Савичем Поджабриным», написанным в 1842 г. Однако известно, что за свой первый роман «Обыкновенная история» Гончаров взялся только в 1844 г. Вполне возможно было предположить, что между «Поджабриным» и «Обыкновенной историей» лежали еще не известные нам опыты, конечно, в прозаической форме, которую молодой автор уже давно предпочитал стихотворной или драматической.

Эти предположения подтверждаются рядом свидетельств, правда, косвенного характера, но вполне авторитетных и чрезвычайно любопытных. Я имею здесь в виду свидетельства Владимира Андреевича Солоницына, близкого друга семьи Майковых, а также молодого Гончарова. В.А. Солоницын служил в начале 40-х годов правителем канцелярии департамента внешней торговли и в то же время помогал О.И. Сенковскому по редактированию «Библиотеки для чтения»50.

В 1843 г. Солоницын отправился за границу, посетил Германию, Италию, откуда затем проехал в Париж. В пяти дошедших до нас письмах к Гончарову51 Солоницын не раз упоминает о выдающемся даровании Гончарова, призывает его завершить начатое там прозаическое произведение. В письме из Парижа

49

от 2 декабря 1843 г. он между прочим заявлял Ивану Александровичу, жившему в ту пору в Петербурге: «Вы напрасно ожидаете от меня каких-то творений. Действительно, я хотел скропать нечто для Ольхина и сбираюсь писать для себя или для будущих своих предприятий. Но все это покуда ограничивается сборами... Но Вам, почтеннейший Иван Александрович, грех перед богом и родом человеческим, что Вы, только по лености и неуместному сомнению в своих силах, не оканчиваете романа, который начали так блистательно. То, что Вы написали, обнаруживает прекрасный талант. Я имел честь неоднократно докладывать это Вам лично и теперь повторяю письменно. Пишите же, ради Мадонны, пишите! Мы найдем доброе место всему, что Вы ни сделаете».

Таково первое, известное нам свидетельство, удостоверяющее, что Гончаров еще в 1843 г. начал писать роман, отрывки которого весьма понравились его друзьям. Солоницын, очевидно, слышавший или даже читавший эти отрывки, уехал за границу в начале второго полугодия 1843 г.: 3/15 сентября он писал Гончарову из Рима, до своего приезда туда посетив ряд городов Германии и Италии: «Берлин, Дрезден, Милан и Флоренция выступают вперед из моих воспоминаний. За ними рисуются Кенигсберг и Лейпциг, Инсбрук и некоторые другие». Очевидно, путешествие Солоницына до Рима было продолжительным. Вполне вероятно было бы предположить поэтому, что чтение им отрывков из начатого Гончаровым романа относилось к первым месяцам 1843 г. Как мы увидим сейчас, этим романом не была «Обыкновенная история».

«Жалею душевно, что Вы хандрите, — писал Солоницын Гончарову в цитировавшемся выше письме из Парижа.— Мерзкая, ужасная вещь — хандра! Впрочем, я знаю секрет от нее отделаться. Он, конечно, не всем помогает; например, не может действовать на меня; но Вы, будьте уверены, совершенно вылечитесь, если прибегнете к этому средству: пишите повести». Эти строки имеют немалый биографический интерес, указывая на то, что «хандра», сопровождавшаяся творческой депрессией, посещала Гончарова уже в эту, относительно раннюю пору его жизни, о которой мы вообще знаем очень мало: письма Гончарова 40-х годов в подавляющем большинстве своем до нас не дошли.

18 января 1844 г. в новом своем письме из того же Парижа, Солоницын касается собственных дел и семьи Майковых, а затем делает такую приписку: «Прощайте, любезнейший Иван Александрович. Да прибавьте известие о своем романе: кончен ли он? Но пуще всего будьте веселы и здоровы».

В следующем письме от 6 марта 1844 г. Солоницын горячо благодарит Гончарова «за два прекрасных письма, которыми

50

Вы меня подарили». Вместе с тем он выражает свое решительное несогласие с причинами, которые Гончаров приводил ему «в оправдание своей недеятельности в литературе». «Боже мой, — восклицает он, — неужели надо быть стариком, чтоб быть литератором? Неужели надо одеревянеть, сделаться нечувствительным, чтоб изображать чувства? Потерять способность любить, чтобы приобрести способность изображать любовь? Это мне кажется парадоксом. На деле всегда случалось противное» (вслед за этим следуют убедительные ссылки на Пушкина, Гете, Мицкевича). «Неуместная скромность» Гончарова может быть преодолена, по мнению Солоницына, одним путем — ему следует «написать несколько повестей или роман, напечатать и ждать суда публики».

«Наконец — идея Вашей нынешней повести, — продолжал Солоницын. — Если в русской литературе уже существует прекрасная картина простого домашнего быта («Старосветские помещики»), то это ничуть не мешает существованию другой такой же прекрасной картины. Притом в Вашей повести выведены на сцену совсем не такие лица, какие у Гоголя, и это придает совершенно различный характер двум повестям, и их невозможно сравнивать. Предположение Ваше показать, как два человека, уединясь в деревне, совершенно переменились и под влиянием дружбы сделались лучше, есть уже роскошь. Если Вы достигнете этого, то повесть Ваша будет вещь образцовая».

Это свидетельство драгоценно, в нем впервые и единственный раз охарактеризована фабула гончаровской повести.

Уговоры Солоницына цели не достигли. Очевидно, Гончаров ответил ему, что романа или повести он более не пишет. По крайней мере, в своем последнем письме к Гончарову из Парижа от 25 апреля 1844 г. Солоницын заявлял: «Известие, что Вы отложили писать “Стариков”, огорчило меня до крайности. Не скажу Вам, что Ваши рассуждения об искусстве дельны: Вы это сами знаете, и мое подтверждение тут не нужно. Но эти рассуждения не убеждают меня: я все-таки не вижу причины, по которой Вы не должны оканчивать теперь своего романа. Бесспорно, что “Кавказский пленник”, “Бахчисарайский фонтан”, Шиллеровы “Разбойники” и другие ранние произведения разных авторов слабее тех, которые эти же самые авторы написали впоследствии. Но из этого не следует ничего, что бы хоть мало-мальски оправдывало Ваш бесчеловечный поступок с бедными “Стариками”: во-1-х “Кавказский пленник” написан тогда, когда Пушкину едва ли было двадцать лет, “Бахчисарайский фонтан” тоже, “Разбойников” Шиллер написал еще студентом; Вы, напротив, дожили слава богу до тридцати, т. е. до той прекрасной поры, в которую ум человеческий

51

действует сильнее, чем во всякое другое время, а чувство, нужное для одушевления поэтических произведений, к каковым причисляю я и роман, еще не погасло, — до той поры, в которую Руссо начал писать и создал “Новую Элоизу”, вещь, наполненную погрешностями, но в то же время и имеющую тысячу неотъемлемых красот и достоинств. К этому позвольте прибавить еще, что Вы напрасно говорите, будто Вы мало еще видели и наблюдали в жизни: напротив, я всегда замечал, что Вы имеете дар наблюдательности и видите много таких вещей, которых другие не умеют приметить». Приведя еще несколько примеров творчества в юные годы, Солоницын продолжает: «Мнение Ваше вообще об искусстве писать романы мне кажется слишком строгим: я думаю, что Вы смотрите на дело чересчур свысока. По-моему, если роман порой извлекает слезу, порою смешит, порой научает, этого и довольно. Все правила для написанья хороших романов, мне кажется, заключаются в том, что так как роман есть картина человеческой жизни, то в нем должна быть представлена жизнь, как она есть, характеры должны быть не эксцентрические, приключения не чудесные, а главное, автор должен со всею возможною верностью представить развитие и фазы простых и всем знакомых страстей, так, чтобы роман его был понятен всякому и казался читателю как бы воспоминанием, поверкою или истолкованием его собственной жизни, его собственных чувств и мыслей. Для написания такого романа излагаемая Вами теория едва ли нужна; нужна только некоторая опытность, некоторая наблюдательность, которую, как я уже сказал, Вы и имеете». Отрицая необходимость теории в искусстве, Солоницын убеждал своего друга: «Пишите же, почтеннейший Иван Александрович, просто, не вдаваясь ни в какие теоретические мечтания; пишите просто, под влиянием своего светлого ума, своего благородного сердца. Уверяю Вас, что напишете вещь прекрасную». И далее: «Мы смеемся над классицизмом. Берегитесь, отец мой! Ваши теоретические рассуждения об искусстве могут породить тоже классицизм — классицизм нового рода, но который будет не легче старого».

Итак, Гончаров в 1843 г. писал роман «Старики», который нравился окружающим его членам майковского кружка. Этот факт первостепенной важности не был известен ни одному исследователю Гончарова. Он, конечно, вносит важное уточнение в творческую биографию молодого писателя. «Старики» не были написаны, то ли по «лености» Гончарова, то ли по его «неуместному сомнению в своих силах». Однако «лень» нашего романиста была сложного происхождения. Неуравновешенный и чрезвычайно впечатлительный, Гончаров «хандрил» не потому, что сомневался в своих силах. Письма Солоницына тем

52

и интересны, что дают нам возможность реконструировать то, что говорил сам Гончаров своему другу.

Гончаров, судя по всему, писал Солоницыну о том, что не хочет дебютировать в литературе произведением незрелым, как это делали даже Пушкин и Шиллер. Гончаров, как это следует из письма Солоницына, ссылался на то, что «мало еще видел и наблюдал в жизни», на недостаточность жизненного опыта в широком смысле этого слова. Однако эти ссылки Гончарова на тех или иных писателей не были его главными аргументами для того, чтобы бросить уже начатых им «Стариков». Взявшись за писание романа, Гончаров, повидимому, ощущал, насколько его первый опыт в этом роде был далек от его собственного представления о задачах романа. Он смотрел на это, по выражению Солоницына, «чересчур свысока», т. е. не был согласен с мнением Солоницына, что роману достаточно порою «смешить», порою «поучать», чтобы пользоваться заслуженным успехом у читателя.

Судя по тому, что Солоницын признавал наблюдательность молодого романиста, можно предполагать, что для Гончарова было недостаточно, как рекомендовал ему его друг, написать роман в субъективном духе. Гончаров уже тогда был озабочен вопросом о задачах романа, он ставил перед этим жанром высокие требования не развлекательного, а глубоко содержательного в идейном отношении искусства. Именно поэтому он хвалил Скотта и именно поэтому не согласный с Гончаровым Солоницын указывал ему на то, что Скотт «ни в одном из своих романов не исполнил то, чего Вы от себя требуете...Он шел совсем по другой дороге: он хотел только занимать, возбуждать любопытство — и ничего более... Картинами и эффектами, — продолжал Солоницын, — презирать также не должно». Судя по этому замечанию, Гончаров держался в своем письме противоположного мнения, справедливость, которого он блестяще доказал в «Обыкновенной истории».

Разумеется, все сказанное выше имеет гипотетический характер, поскольку в нашем распоряжении нет прямых высказываний Гончарова, а есть лишь косвенные данные — свидетельства одного из его корреспондентов.

Вскоре Гончаров прекратил работу над «Стариками». Начало 1844 г. прошло у него в «хандре», но уже в конце этого года у молодого беллетриста создался новый, на сей раз блестяще им осуществленный, замысел романа «Обыкновенная история».

8

Перед нами прошли ранние литературные опыты Гончарова. В них с чрезвычайной рельефностью обозначен путь писателя

53

к общественно-психологической тематике. Вначале ничто еще, как будто, не предвещает этого движения: стихотворения, опубликованные в 1835 г. на страницах «Подснежника», показывают власть романтического эпигонства над молодым и еще неопытным писателем. Но уже тремя годами позднее, в повести «Лихая болесть», Гончаров становится в оппозицию к этому литературному направлению. Еще через год он пишет повесть «Счастливая ошибка», в которой уже гораздо ощутительнее, чем в «Лихой болести», проступает интерес Гончарова к общественной психологии. Еще через три года написаны очерки «Иван Савич Поджабрин», которые помогают Гончарову окончательно закрепиться на путях только что начавшей формироваться «натуральной школы». Однако и это не было последним этапом в развитии Гончарова: письма к нему Солоницына свидетельствуют о том, что еще до «Обыкновенной истории» молодой писатель работал над романом.

Таково общее направление ранних опытов писателя — от стихов через повесть и очерк к роману. Уже в эту пору Гончаров начинает свой путь к реалистическому методу творчества, к раскрытию сложной общественно-психологической тематики. Таких возможностей Гончарову не давали ни повести 1838-1839 гг., ни даже юмористический очерк 1842 г. Единственным жанром, который мог удовлетворять намерениям молодого писателя, являлся роман. И задумав, но не осуществив «Стариков», Гончаров немедленно вслед за этим взялся за работу над романом «Обыкновенная история».

Ранние литературные опыты Гончарова имели очень большое значение для его дальнейшего творческого роста. Неоспоримо их значение для работы Гончарова над типическим характером, для овладения искусством органически развивающегося сюжета, создания живого разговорного языка, тонкого и вместе с тем душевного юмора. Все эти задачи Гончаров решал неторопливо и методично. Нельзя считать, конечно, что к 1844 г. ему уже удалось решить их. Но, во всяком случае, он уже трудился над их разрешением, и это облегчило ему будущую работу над большим романом.

Ранние стихи помогли Гончарову понять облик поэта-эпигона, «Счастливая ошибка» способствовала углублению образа романтического героя, антиромантические пейзажи «Лихой болести» послужили прологом для пейзажной живописи «Фрегата Паллада». Образ ленивца и байбака Тяжеленко в этой повести явился ранним эскизом к самому замечательному из типов Гончарова — Обломову. Наконец, от размышлений писателя, в связи со «Стариками», над жанровой природой романа тянутся нити к тем статьям об искусстве, которые были написаны Гончаровым в 70-е годы.

54

Тринадцать лет (1832—1844) Гончаров работал «без всякой практической цели», не печатая ничего из написанного им. Эта настойчивая работа дала прекрасные плоды: Гончаров проявил себя виднейшим мастером уже в первом своем печатном произведении. «Мне кажется, — писал Белинский, — что его особенность, так сказать, личность, заключается в совершенном отсутствии семинаризма, литературщины и литераторства, от которых не умели и не умеют освобождаться даже гениальные русские писатели»52. Белинский, может быть, не произнес бы такого суждения об авторе «Обыкновенной истории», не будь у Гончарова этих тринадцати лет предварительного труда в тиши его рабочего кабинета.

«Молодость эгоистична и экспансивна, она любит делиться со всяким своим избытком чувств. Вступая в зрелую пору, она уже сдерживает себя, не расплывается, делается трезва и скупа на сентименты». Эти слова письма Гончарова к К.К. Романову53 применимы прежде всего к ранним опытам самого писателя: работая над ними, он научился скупости и точности выражения. Не спеша, дожидался он того времени, когда для его музы наступит «пора самообладания, зрелости мысли, сознательного взгляда на жизнь и ее значение»54. А пока эта пора идейной зрелости еще не наступила, Гончаров непрерывно совершенствовал свое писательское мастерство. Отрицательное отношение к спешке в писательской работе Гончаров сохранил и в зрелые годы. «Из письма Вашего вижу, что Вы томитесь нетерпением скорее проявить Ваши силы; не торопитесь, а продолжайте собирать мед с цветов знания, книг писанья и тех опытов, какие Вам доступны по Вашим летам, сфере и положению...Подождите немного, когда судьба и Ваша проницательность, а также и обстоятельства, укажут Вам, что делать с собранным медом, какая роль выпала Вам на долю, куда деть одолевающую Вас силу и, наконец, какого свойства эта сила, т. е. сила ли это ума, сила ли фантазии, или, наконец, сила необычайного терпения и труда. И когда угадаете на этой силе и не увлечетесь жаждою другой — это будет окончательный и главный шаг...»

Так писал 1 июля 1865 г. Гончаров С.А. Никитенко55 и так, за двадцать с лишком лет до того, он упорно работал, прежде чем сделал свой «окончательный и главный шаг», то-есть выступил в печати со зрелым произведением.

55



1 Эта дата оспаривалась в биографической литературе о Гончарове, но она была позднее подтверждена соответствующими документами. См.: «Вестник Европы», 1908, № 11, с. 26 и «Русская старина», 1911, т. CXLVIII, № X, с. 43, 44.

2 О семье Гончаровых см. в воспоминаниях Г.Н. Потанина («Исторический вестник», 1903, № 4), А.Н. Гончарова («Вестник Европы», 1908, № 11), а также в заметке М.Ф. Суперанского («Вестник Европы», 1907, № 2).

3 Г.Н. Потанин. Воспоминания о Гончарове. «Исторический вестник», 1903, № 4, с. 99.

4 В.А. Соллогуб. Воспоминания. М.-Л., 1931, с. 220, 221.

5 Из автобиографии Гончарова, опубликованной М.Ф. Суперанским. Сб. «Огни», Пг., 1916, с. 165.

6 Цит. по книге: Л.С. Утевский. Жизнь Гончарова. М., 1931, с. 20-21.

7 Там же, с. 20.

8 Из письма от 20 мая 1880 г. (опубликовано в газ. «Страна», 1880, № 41). Гончаров говорил здесь о 1827-1828 гг., когда ему было 15-16 лет. К этому времени появились в свет первые семь глав «Евгения Онегина». Сравним с этим впечатления молодого Герцена: «Что за восторг, что за восхищение, когда я стал читать только что вышедшую первую главу Онегина. Я ее месяца два носил в кармане, вытвердил на память» (А.И. Герцен. Полное собр. соч. и писем, т. II. Пг., 1919, с. 391). Герцен был одних лет с Гончаровым.

9 «Наша мать, — писал Гончаров одной из своих сестер, — была умница, что не бралась указывать, куда итти мне, куда тебе, а она была решительно умнее всех женщин, каких я знаю». Цит. по книге: Л. С. Утевский. УК. соч., с 12.

10 Как вспоминал впоследствии писатель Ясинский, в 80-х годах в квартире Гончарова «над диваном висела хорошенькая картина — женская головка. Это напомнило мне увлечение живописью Райского... я спросил Гончарова, не занимался ли он живописью, и он ответил: “Да, в молодости занимался, искал себя”. (И.И. Ясинский. Воспоминания. «Исторический вестник», 1898, № 2, с. 270).

11 А.И. Герцен. Полное собр. соч. и писем, т. XII, с. 99.

12 См. статью: М.Ф. Суперанский. И.А. Гончаров и Н.И. Надеждин. «Современник», 1913, № 5, и книгу: Н.К. Козмин. Н.И. Надеждин. СПб., 1912, с. 255-256 и 358.

13 Круг товарищей Гончарова по Московскому университету до сих пор не установлен. Некоторые любопытные сведения даст еще не опубликованная приписка Гончарова к письму С.С. Дудышкина к А.Н. Майкову от 14 декабря 1843 г.: «Очень благодарен, что напомнили о старом, добром, милом товарище Матвее Бибикове. Если он еще в Риме — мой сердечный поклон ему. Забуду ли когда-нибудь его милое товарищество, его шалости, его любезность? Наденет, бывало, пришедши в университет, первый встретившийся ему виц-мундир, какой увидит на гвозде в передней, потом срисует с профессора карикатуру, споет что-нибудь в антракте, а в самой лекции помешает мне, Барышову и Мину — слушать: и так частенько проходили наши дни. Это тот самый Бибиков, который, для диссертации Каченовскому, выбрал сам себе тему: о мире, о войне, о пиве,

441

о вине, о... и вообще о человеческой жизни» (Рукоп. отдел. Ин-та рус. лит. Академии Наук СССР).

Упоминающиеся здесь Мин и Барышов, очевидно, учились вместе с Гончаровым. Д.Л. Мин — в будущем известный русский переводчик, в частности «Божественной комедии» Данте. Ефрем Ефремович Барышов был охарактеризован в некрологе, написанном самим Гончаровым: «Кончив курс в Московском университете по словесности и эстетике, он прямо от лекций тогдашних лучших профессоров словесности и эстетики, Надеждина, Давыдова и Шевырева, — перешел к делу, к работам в облает» изящного... Словесники были тогда в первых рядах общества, самыми видными, а при таланте — блестящими и почти единственными представителями интеллигенции». Некролог Е.Е. Барышову был напечатан в газ. «Порядок» (1881, № 284) и перепечатан в издании: «М.М. Стасюлевич и его современники», т. IV. СПб., 1912, с. 219-222.

Приведенный выше материал характеризует круг друзей Гончарова. Как мы видим, это была действительно совсем не та среда, которая образовала кружок Станкевича.

14 Из автобиографии Гончарова, опубликованной М.Ф. Суперанским. Сб. «Огни», Пг., 1916, с. 166.

15 Датировка обоснована Н.О. Лернером в его книге: «Труды и дни Пушкина». СПб., 1910, с. 270.

16 Г.Н. Потанин. Ук. статья, с. 111.

17 И.А. Гончаров. Критические статьи и письма, с. 284. — В этой связи следует назвать и имя московского комика В.И. Живокини, которого Гончаров также ценил. Это следует, в частности, из его еще не опубликованного отзыва о статье П.Д. Боборыкина для сборника «Складчина» (1874): «Василий Игнатьевич Живокини... Отлично, умно и тепло написанная характеристика Живокини, как человека и как актера. Очень верно и тонко анализированы род, свойство и значение таланта актера — и вообще много высказано в статье мыслей, наблюдений и заметок о сценическом искусстве. Это прекрасное приобретение для “Складчины”» (Из письма Гончарова в Комитет по изданию «Складчины» от 19 февраля 1874 г. Рукоп. отдел. Ин-та рус. лит-ры АН СССР).

18 Неизданное письмо к А.Ф. Кони от 16 марта (повидимому, 80-х годов); хранится там же.

19 В воспоминаниях Э..-ва («Русская старина», 1878, № 11) деятельность этого жандармского полковника предельно идеализирована. Ее подлинную сущность раскрывает П.С. Бейсов в работе «Гончаров в Симбирске».

20 Н.К. Пиксанов. Белинский в борьбе за Гончарова. «Ученые записки» Ленинградского ун-та, сер. филол. наук, вып. И. Л., 1941, с. 58-59.

21 Из неопубликованного письма Гончарова к С.А. Никитенко от 3 июля 1865 г. (Рукоп. отдел. Ин-та рус. лит-ры АН СССР).

22 М.Ф. Суперанский. Материалы для характеристики Гончарова. Пг., 1916.

23 Неопубликованная часть письма Гончарова к А.А. Толстой от 14 апреля 1865 г. (Рукоп. отдел. Публичной б-ки им. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде).

24 Л.С. Утевский. Жизнь Гончарова. М., 1931, с. 35-36.

25 Из некролога Гончарова о В.Н. Майкове. И.А. Гончаров. Критические статьи и письма, с. 229.

26 А.В. Старчевский. Забытый журналист. «Исторический вестник», 1886, № 2, с. 375-376.

27 Д.В. Григорович. Литературные воспоминания. Л., 1928, г. 192.

28 А.М. Скабичевский. Литературные воспоминания. Л., 1928, с. 168, 113-116.

442

29 Цит. по книге: Е.А. Ляцкий. Роман и жизнь. Прага, 1920, с. 357.

30 Альманахи «Подснежник» и «Лунные ночи», в которых началась литературная работа Гончарова, ни разу еще не были описаны со стороны своего содержания. Ограничимся в этом плане основными сведениями. В предисловии к «Подснежнику», датированном 31 декабря 1835 г., мы читаем: «Редакция “Подснежника” просит читателей принять благосклонно эту первую тетрадь ее журнала. По плану, который она предначертала себе, в “Подснежник” будут входить статьи не только литературные, но и относящиеся до наук и художеств; будут помещаемы рисунки, чертежи, карты. Редакция “Подснежника” надеется в этом случае на трудолюбие, познание и искусство своих юных сотрудников и, по мере их помощи, представляет себе впоследствии сделать многие улучшения, как в сущности, так и в расположении своего журнала». Из авторов, сотрудничавших в «Подснежнике», отметим, кроме семьи Майковых и Гончарова, П. Ершова, И. Бороздну, Солика Солоницына, Бенедиктова. В «Лунных ночах» к ним прибавились Щеткин, написавший пять стихотворений, и В.А. Солоницын, которому принадлежит эпилог в стихах: издание, повидимому, закончилось. Альманах «Лунные ночи» отличался лучшим оформлением — в нем было много текстовых иллюстраций, заставок, виньеток, делавшихся Н.А. Майковым в первую очередь, а также Аполлоном Майковым и другими членами семьи. Валериан Майков поместил в «Лунных ночах» рассуждение «Жизнь и наука».

31 Процитируем для иллюстрации этой манеры отрывки из игры в вопросы и ответы, которой занимались во время вечерних собраний, и в частности ответы, написанные почерком И.А. Гончарова. Кто-то спрашивал Гончарова: «Какая власть сильнее: рассудка или любви?» Иван Александрович отвечал: «Рассудок никогда не руководствует всеми действиями человека, но любовь очень часто. Мы можем припомнить несколько человек, которые из любви делали глупости или злодеяния, но не вспомним ни одного, который бы силою рассудка уничтожил в себе любовь. Одно время и разлука от нее исцеляют. Люди так уже созданы!». В этом ответе уже предчувствуется скептический образ Адуева-дяди. Гончарова спрашивали: «По вашему мнению: какой недостаток всех труднее исправить?» Он отвечал: «Эгоизм и скупость. Эти два недостатка не только трудно, но невозможно исправить: они что старее, то сильнее».

Приведу еще несколько наиболее характерных вопросов и ответов:

Вопрос: «Желали бы вы знать, когда умрете?» Ответ: «Желал бы для того, чтобы приготовить к этому тех, кто меня любит».

Вопрос: «Не правда ли, что бесконечно счастливые точно так же, как и бесконечно несчастные, самые скучные в обществе люди?» Ответ: «О нет, то и другое имеет свою приятность. Первое (т. е. бесконечно счастливое. — А. Ц.) заставляет жалеть и будит участие».

Вопрос: «Какая разница между человеком, который любит и не знает, что он также любим, и тем, который любит и убежден тысячью доказательств, что ему отвечают и говорят даже, что он любим?» Ответ: «Та же самая, которая существует между первым изобретателем пороха, не знавшим цены своего изобретения, и всяким человеком, который умеет превосходно употребить порох, не имея понятия, из чего он составляется».

Вопрос: «Согласились ли бы вы отказаться от всякого земного блаженства с уверенностью, что вы будете святым?» Ответ: «Я знаю блаженство, которое не лишит меня святости. Зачем же мне от него отказываться». Цит. по ук. книге Е.А. Ляцкого (с. 129 и 135), опубликовавшего «вопросы и ответы» по принадлежавшему ему автографу.

Мы лишены возможности, за отсутствием в нашем распоряжении автографа, датировать эти вопросы и ответы майковского салона. Вероятнее всего, что они относятся к началу 40-х годов. Ответы Гончарова

443

на предлагавшиеся ему вопросы свидетельствуют о зрелости и уравновешенности его воззрений на жизнь, несомненной наблюдательности в вопросах психологии, добродушном юморе, проникнутом однако некоторой долей скептицизма.

32 Тесные связи Гончарова с семьей Майковых отразились в двух его полубеллетристических, полуальбомных набросках, которые мы здесь и публикуем. Первый из них написан в форме письма к Евгении Петровне Майковой, состоящего из трех частей.

<ПИСЬМО>

Упрек

Вы едете! Неужели это правда? Какая скука! Какая тоска! А кругом все весело, все зеленеет, все распускается! Природа радуется чорт знает чему, когда Вы едете! Ваш отъезд мне все казался каким-то отдаленным, почти невозможным событием — я дремал в счастливом сомнении — и что же? Вы действительно, жестоко, бессовестно едете, покидая преданный Вам мир и отъезжая в другой, неведомый, окружась толпой милых спутников. — Эгоизм, жестокосердие!

И что всего ужасней, Вы наложили на оставленных Вами сирот страшную обязанность — сказать, даже написать Вам прости! а сами уклонились от нее, потому что тяжко, грустно сказать это слово тем, кого любишь. Как бьется и трепещет сердце, когда готовится выдать это слово, как оно обливается кровью, с каким мучительным напряжением сбрасывает с себя это бремя, как бледнеют уста, произнося его! Ведь Вы понимаете, что этого слова нельзя сказать или написать: его надо, с позволенья сказать, родить... так тяжело носить в голове думу о разлуке, с такой болью разрешается ею сердце: иногда даже роды бывают смертельны. Вы понимаете тяжесть этого, как я понимаю тяжесть родов, хотя не родил никогда, — понимаете — и все-таки требуете: верх жестокосердия и эгоизма!!!

Объяснение

«Тем, кого любишь»... сказано выше. После осьмилетнего знакомства в первый раз мне пришел в голову вопрос: как я Вас люблю? Страстною, глубокою любовью? Нет! Я никогда не покушался вознестись до высот, мне недоступных. Сыновнею? Вам слишком далеко итти до лет моей матери; я слишком далеко ушел от лет Вашего сына. Братскою? Это сухо. Дружескою? Дружбы между мужчиной и женщиной существовать не может. Как же я Вас люблю? Ей богу не знаю. Любовь в мою душу незаметно вкралась, постепенно упрочилась: начало ее теряется в бесчисленных Ваших достоинствах, в беспредельной моей признательности к Вам. Когда-нибудь на досуге разберу, как я Вас люблю; а теперь ни Вам, ни мне не до того: Ваш отъезд поглощает все Ваше время; Ваш отъезд поглощает все мои мысли, только язык вслед за сердцем твердит: люблю, люблю, люблю!

Прощание

А вы меня? Нет! страшно допытываться: ну как... того...? И мне ли толкаться в Ваше сердце? Оно так занято, так полно. Оно, как светлый храм, сияет негаснущим огнем; там совершается вечное служение на алтаре любви и дружбы. Жрецы избраны, поклонников тьма с богатыми приношениями. Они предупредили меня, пришельца с бедной лептой. Толпа непроходимая и невыходимая: кто раз попал — не выходит! Из толпы слышится грозное: куда лезешь! Страшно!

Нет! говоря Вам прости, требую не любви и дружбы, а только немного памяти и привычки. Прощайте, но возвратитесь, возвратитесь скорее

444

и дайте мне занять в Вашем внимании такое место, какое занимает старая, давно прочитанная, ветхая книга, которая может быть немного наскучила, но за которую принимаются каждый вечер, по привычке, на сон грядущий, и, зевая, прочитывают несколько давно известных строк.

И. Г.

14 июля 1843 г.

Запись Гончарова, условно обозначенная здесь «письмом», ценна прежде всего в автобиографическом плане: она указывает на несомненную приязнь Гончарова к Евгении Петровне Майковой. Дата этого дружеского послания связана с отъездом Майковой вместе с мужем за границу летом 1843 г. Гончаров познакомился с нею в 1835 г., и таким образом дружба их продолжалась те самые «восемь лет», о которых говорится в этом отрывке. «Вам слишком далеко итти до лет моей матери; я слишком далеко ушел от лет Вашего сына», — пишет Гончаров, и оба эти указания вполне подтверждаются фактами — он был старше Аполлона Майкова на восемь лет.

Является ли это послание признанием в любви? Думать так у нас нет оснований: обращение Гончарова, выдержанное в нарочито почтительных тонах, представляет собою дружескую шутку. Пафос недаром снижается здесь иронией (см. развернутое сравнение с родами, неожиданное косноязычие, вульгаризм «куда лезешь», произносимый «поклонниками» у «алтаря любви и дружбы»). Разумеется, в этой шутке отражена глубокая приязнь Гончарова к Майковой, однако большего здесь мы как будто не находим.

Отрывок этот не лишен литературных достоинств. Заслуживает внимания членение письма на три части, придающее ему внутреннюю четкость, психологическая наблюдательность Гончарова, тонкий юмор, наконец, элегический конец, в котором автор письма сравнивает себя со «старой, давно прочитанной, ветхой книгой»*.

Второй отрывок:

ХОРОШО ИЛИ ДУРНО ЖИТЬ НА СВЕТЕ

Хорошо или дурно жить на свете? И да, и нет. Жизнь состоит из двух различных половин: одна практическая, другая идеальная. В первой мы — рабы труда и забот; она отравлена существенными потребностями: каждый, как пчела, ежедневно обязан принести, для общей пользы, каплю своего меда в бездонный улей света. В той жизни самодержавный властелин — ум: много жертв приносит человек этому деспоту, много отдает своих лучших минут и радостей на обмен огорчений, сухих, чуждых душе трудов и усилий. Как не хочется, как скучно бывает жить для других! Та жизнь, как томительный сон, как давление ночного духа; от нее пробуждаешься, как от обморока, к другой половине жизни. Не такова последняя: в ней уже нет муравьиных хлопот и мышьей беготни к пользе общей. Там перестаешь жить для всех и живешь для себя не одной головой, но и душой, и сердцем, и умом вместе. То половина эстетическая: в ней простор сердцу, открывающемуся тогда для нежных впечатлений, простор сладким думам, тревожным ощущениям и бурям, тоже не умственным и политическим, бурям души, освежающим тяготу вялого существования. Тут свои идеальные радости и печали, как улыбка сквозь слезы, как солнечный луч при дожде. Мгновения той жизни исполнены игры ума и чувств, цветущих, живых наслаждений всем, что есть прекрасного в мире:

* Отрывок этот был напечатан за границей Е.А. Ляцким. У нас он еще не публиковался. Воспроизводится мною по автографу из архива А.Ф. Кони (Рукоп. отдел. Ин-та рус. лит-ры АН СССР).

445

для мужчин есть природа, высокие искусства, мечты и женщины, для женщин тоже — природа, искусства, мечты и мужчины, т. е. мы. Тогда в существовании господствует какая-то легкость, свобода, и человек не клонит головы под тяжестию неотвязчивой мысли о долге, труде и обязанностях.

Когда утомленные первою, скучно-полезною стороною жизни, вы захотите сбросить с себя иго тяжелого существования и занесете ногу над пропастью... остановитесь, пойдемте со мной: я поведу вас туда, где вы отдохнете и успокоите боль души, освежите сердце, как бы оно черство ни было, и отрезвитесь от скуки; там наберетесь утешительных впечатлений и вам станет легко — опять до новой скуки.

Вон видите ли то здание строгого стиля с колоннадою? Пойдем туда. Около него с одной стороны спесиво раскинулись чертоги нового Лукулла; с другой построился, как Вавилонский столп, целый муравейник промышленности, а мимо несется с шумом и грохотом гордость и пышность, робко крадется бедность и преступление: у порога его кипит шум Содома и Гоморры*. Целомудренное здание, как будто в негодовании, отступило назад от нечестивых соседей, надвинуло зеленые зонтики на глаза, сосредоточилось в самом себе и только что не восклицает: «Горе, горе тебе, новый Вавилон!». А внутри... но войдемте, войдемте скорее...

За нами с шумом затворилась тяжелая дверь: то был последний шум света. Вступаем в другой мир. Перед нами тянутся длинные, бесконечные переходы, убегающие от взора куда-то вдаль. Здесь царствует таинственный сумрак, глубокое безмолвие, как будто мы попали в очарованный замок, где все живущее обращено в камень жезлом могучего чародея, а между тем как много тут жизни, сколько бьется юных, горячих сердец. Да! Это точно — замок фей! Здесь нет и не может быть того неприятного шума, который раздается вокруг: то грубая возня мужчин, а их здесь и нет... ты в царстве женщин. Но где же феи? Вон, смотрите, что там за тень пробирается вдоль стены неслышными, мерными шагами, склонив голову, и вдруг исчезает на перекрестке, как сторожевая дева Громобоева замка, совершающая свой печальный черед в, ожидании Вадима? То странствует дежурная пепиньерка, зевающая в ожидании 9 часов вечера. А тут другое, миленькое и молоденькое существо, внезапно выпархивает из одних дверей, как легкая, стройная лань, с едва слышным шорохом перебегает вам дорогу и исчезает в другие двери: они затворились, и опять все смолкло. Здесь третье вдруг взлетает вверх, едва касаясь ступеней лестницы, как будто ангел, вознесшийся в глазах ваших куда-то выше, где, говорят, множество таких ангелов. А что за воздух, как сладко дышать им! Какие радужные мечты и трепетные думы навевает он на душу и сердце. Да и как иначе! Ведь эта атмосфера растворена нежным дыханием всех милых существ, населяющих эту обитель. Но то ... чу! Откуда доносятся до слуха тихие, гармоничные звуки? Это они, ангелы, поют хвалебный гимн богу. Что за жизнь, господи, что за розовое существование! Пожил бы с ними!, Зачем я не такой же ангел, а... впрочем — что же сокрушаться, — ведь кажется, и я не чорт.

Но вот распахнулась стеклянная дверь: вступаем в пространную залу. Где мы? Что за славное такое место? тепло, светло, отрадно. Здесь встречает нас стройная жена, чарующая и приветом, и умом, и величаво грациозною прелестию. Около нее теснится сонм прекрасных, умных, приветливых и любезных существ. Поклонимся перед нею и пред ними — мы у цели. Величаво-стройная жена то,.. но нужно ли называть ее — мы теперь у нее в среде тех существ, в том здании, словом — мы в царстве

* Екатерининский институт, расположенный на Фонтанке рядом с дворцом графа С.Д. Шереметева, неподалеку от Невского проспекта. — А. Ц.

446

женщин. Сюда-то, в эту залу, звал я отдыхать от скучно-полезной жизни. Здесь ум не пугает воображения заботами о презренной пользе. Он слагает с себя суровые свои доспехи, рядится в цветы, резвится, шалит, помогает говорить комплименты, правдоподобно лгать и приятно высказывать истину, решать вопросы о том, что близко каждому лично, и услужливо мешаться во все игры и затеи. Стены этой храмины, вероятно, никогда не оглашались толками ни о войне англичан с китайцами, ни об египетском паше, ни об изобретении новой машины, словом, ничем из того, что наполняет другую, скучную половину жизни. Но зато здесь происходят афинские, благоухающие умом и чувством беседы о том, о сем, часто и ни о чем, под председательством хозяйки. Сюда бы привел я тех мудрецов брадатой половины рода человеческого, которые самовластно отмежевали в удел небрадатой половине только силу красоты: они преклонили бы колено пред сочетанием этих двух сил (ума и красоты) и увидели бы, что первенствующую роль здесь играет ум — женский, а сердце — мужское. Сюда приносит иногда нежные плоды своего ума и пера и другое светило, пышное, блистающее в своем собственном, также прекрасном мире. Достойный спутник ее, оставляя изредка высокое художество, приходит полюбоваться игрою юной, эстетической жизни. Верховный жрец Аполлонова храма в России, оглашающий ее вещими, потрясающими сердца звуками своей лиры, скромно вступил в круг беседующих*. Будем надеяться, что эти звуки пронесутся когда-нибудь здесь. Другой юный пророк, так сладко напевающий нам о небе Эллады и Рима, избрал главною квартирою своего вдохновения берега не Иллиса и Тибра, а Фонтанки**. Здесь есть и 20-летние мудрецы, которые тотчас гасят свой фонарь и прячут ненависть к людям и равнодушие к жизни под философскую эпанчу, как скоро перед ними блеснет луч прекрасного взора. Сюда беспрестанно утекают из-под Российских победоносных знамен и дети Марса: где их доспехи, копья и стрелы? ими хоть тын городи. А сами они беспечно поют:

Пусть там жены надевают

Мой воинственный шелом,

И мечом моим булатным

Станут дети там играть.

Будь эта зала величиною с Марсово поле: увы! воинская слава России померкла бы навсегда и бранные трофеи украсили бы не храмы господни, а ее окна. Прихожу сюда и я, мирный труженик на поприще лени, приобретший себе на нем громкую известность, здесь отраднее и слаще лениться, нежели там, в том мире, где на всяком шагу мешает труд или забота. Один трудный подвиг предстоит ленивцу: уйти отсюда в роковой час.

Ныне тесный кружок собравшихся здесь разверзается для двух новых пришельцев: привет им! Один — питомец дела и труда, более других изведавший горечь муравьиных хлопот и пчелиной суматохи, тщету и скуку человеческой жизни и мудрости. Он искал последней и у древних, и у новых мудрецов, но признал отчасти истинным только учение Эпикура и занял мудрость не в груде книг: одна книжная мудрость — что смрадное болото; там ум, как стоячая вода; оно испаряется теориями и умозрениями, методами и системами, заражающими жизнь нравственным недугом — скукою; из этого болота почерпается только мертвая вода; а для прозябания ума нужно вспрыскивать его еще живой водой. И он, наш новый пришлец, добывал истину, эту живую воду, из живых источников. Он находил ее и в труде и стал властелином всякого предпринимаемого подвига, и в книге природы, и в собственном сердце, и, наконец, умел обрести

* Вероятно, В.Г. Бенедиктов. — А. Ц.

 ** Аполлон Майков. — А. Ц.

447

мудрость и истину там, где другой находит безумие, — на дне розового, хрустального колодца. Не смущайтесь, mesdames, его сурового взора и саркастической улыбки: в ваших взорах и улыбках он сумеет, найдет еще более мудрости и истины, чем на дне того колодца. Угрюмое чело прояснеет, а насмешка выйдет из уст комплиментом.

Другой пришлец — представитель молодого, цветущего поколения. Юность бьется, кипит, играет в нем и вырывается наружу, как пена искрометного вина из переполненной чаши. Много в нем жизни и силы! Как блещет взор его, как широка славянская грудь и какие мощные и пленительные звуки издаст она! Он песнею приветствует светлую зарю своей жизни, и песнь его легка, свободна, весела и жива, как утренняя песнь жаворонка в поднебесье. Он то заливается соловьем родимых дубрав, который, по словам поэта, щелкает и свищет, нежно ослабевает и рассыпается мелкой дробью по роще, и поет и русскую грусть, и русское веселье; то настроит золотое горлышко на чужой лад и поет о нездешней любви и неге, как поют соловьи лучшего неба и климата.

Привет, стократ привет и человеческому достоинству во всей его скромной простоте и кипящей юности, со всеми блистательными надеждами.

Теперь, ознакомив несколько новопосвящаемых с значением института, разумея под этим словом общество, собирающееся в этой зале, обращаюсь к принятым здесь правилам и обычаям, также и к обязанностям, сопряженным со вступлением сюда.

Обязанностей — всего одна. Так как вы непременно будете обожать весь институт...

Я вижу, кажется, как при этом наморщатся брови эпикурейца и как другой пришлец остановит на мне в недоумении ясный взор. Да! Повторяю, обожать весь институт: это очень просто, — здесь уж такое заведение. Да иначе и нельзя: оглядитесь вокруг себя и решите сами, можно ли обожать кого-нибудь одного, или виноват, кого-нибудь одну: глупая привычка — оставаться мужчиной даже в царстве женщин! Если еще не убеждены в этом — я докажу вам в нескольких словах. Положим, что вы опустили знамя предпочтения к ногам одной избранной богини и, уходя отсюда темной ночью, уносите в сердце и воображении свое светило, которое и светит вам до дому. Входите в свою квартиру и светило за вами. Вы в раздумье ложитесь на диван, вперяете взор в потолок комнаты, мысленно обращая его в небо, и звезда тотчас занимает там свое место. Вы любуетесь, трепещете от восторга, плачете, уже сочинили два стиха и ищете рифму к третьему, но вот!.. там восходит еще звезда первой величины, блистательная и яркая, за ней третья, четвертая и т. д. — и весь потолок населяется светилами, только не холодными, ночными светилами, а пламенными со лицами, которые так и пекут, так и прожигают вас насквозь. Не одна эта опасность угрожает вам: в здешней сфере блуждают и периодически появляющиеся кометы, светила других миров или кончившие срок существования в этой сфере. След их — огненная полоса бури и разрушения — берегитесь — испепелят!

Наконец, за этими ближайшими светилами тянется белою полосою и млечный путь, рой тех звездочек, которые сияют теперь там выше, над нашими головами: это незримые, многочисленные обитательницы здешнего храма. Мы не видали их, но ведь человек любит блуждать взором по млечному пути и разгадывать недоступные взору светила; так и воображение ваше будет уноситься в высшие сферы здешнего неба и, не видя их, мучиться и обожать. Нестерпимое сияние ослепляет вас: вы закрываете глаза и успокаиваетесь, думая заснуть с мыслию об избранном образе — никак нельзя. Начинается музыка сфер, заговорили какие-то голоса. То будто кончик благовонного локона щекотит вам около носа; то, кажется, беленькая ручка дерет вас за ухо, говоря: как ты смеешь спать после вечера,

448

проведенного среди нас? Ты, продолжает таинственный образ, все теребя вас, избрал одну такую-то (имя-рек), но посмотри на мои глаза — разве ты забыл блеск их — ярче ли блестят взоры твоей богини? обожай и меня. А я-то, а я-то, звучит жалобно тоненький голосок над самым ухом: вспомни мою улыбку, любезность — и обожай! Мой ум и носик, кричит третья — и обожай, мою талию и остроумие — и обожай! Обожай! Обожай всех — наконец, кричат они хором. Другие будто являются с угрозами, О, как наморщились прекрасные брови, какие искры гнева сыплются из глаз. — Ты смеешь отказывать мне в порции своего обожания, говорит это существо, топая ножкой, но...

Знай, кинжалом я владею:

Я близ Кавказа рождена.

А как вы оттолкнете от воображения известный величаво-прекрасный образ, пред которым, сколько у вас ни будь колен, все склонились бы невольно? Что будете делать? Остается, говорю, обожать весь институт.

Итак, обязанность, сопряженная со вступлением сюда, состоит в том, чтоб быть жарким ревнителем славы института, распространять всюду о нем громкую, блистательную молву и превозносить похвалами все относящееся до него, начиная с швейцара до галок и ворон, садящихся на институтскую кровлю, говоря, например, про первого, что он хмельного и в рот не берет, а про вторых, что они хорошие птицы и изрядно поют; в потребном же случае не щадить и живота, словом вести себя, как подобает добрым и честным рыцарям.

Теперь нововступившим следует принять к сведению два параграфа из устава здешнего места.

§ 1. Не являться сюда по пятницам ранее 7 и позже 9 часов, и не оставаться долее 11; в противном случае виновный подвергается узаконенному правилу, т. е. если придет после 9 часов, то швейцар не пустит, если останется долее 11 часов, то два нежные перста уткнутся в его спину и будут так провожать до дверей.

§ 2. В пьяном образе не являться, никого и ничего не опрокидывать, курить одни пахитосы в указанной комнате, а обыкновенные сигары изредка, с особенного разрешения председательницы общества. По корридору ходить тихо, молча, с непокрытой головой, с приличной важностью и осанкой, пожалуй, кто хочет, кланяясь на обе стороны, хотя бы там никого не было, но из уважения к святости места. В случае ссоры мужчин между собою, до драки отнюдь не доходить, а довольствоваться умеренными выражениями, лучше всего следовать примеру предков и говорить: «да будет тебе стыдно».

Публикуемое здесь «рассуждение» Гончарова печатается по автографу из архива А.Ф. Кони, хранящемуся в Рукоп. отдел. Института русской литературы Академии Наук СССР. Как и предыдущий отрывок, он был напечатан с рядом ошибок в книге Е.А. Ляцкого «Роман и жизнь» (Прага, 1920); у нас он не публиковался. «Хорошо или дурно жить на свете» имеет в виду частые в начале 40-х годов посещения Гончаровым Екатерининского института, в котором служила одна из Майковых.

Все характерно для Гончарова в этом «рассуждении» и прежде всего его раздумья о том, что «жизнь состоит из двух различных половин» — практической и идеальной. Именно так устроил он свою жизнь в конце 30-х и начале 40-х годов: «раб труда и забот», отравленный «существенными потребностями», он другую половину своей жизни отдавал «нежным впечатлениям... сладким думам, тревожным ощущениям и бурям, тоже не умственным и не политическим, бурям души, освежающим тяготу вялого существования».

Рассуждение Гончарова проникнуто мягким, добродушным подтруниванием над сентиментально-романтическими представлениями, господствовавшими

449

по традиции в институтской среде. Так, первоначальное представление о «замке фей» блекнет при упоминании дежурной пепиньерки, зевающей «в ожидании 9 часов вечера». Здесь можно услышать «тихие гармонические звуки», но здесь же учатся «правдоподобно лгать». Еще охотнее подшучивает Гончаров над институтскими обычаями «обожания»: «мой ум и носик, кричит третья — и обожай, мою талию и остроумие — и обожай... Ты смеешь отказывать мне в порции своего обожания...» Посетитель оказывается перед необходимостью обожать даже «галок и ворон, садящихся на институтскую кровлю». Ирония автора звучит и в концовке его рассуждения, где говорится о «нежных перстах» институтского швейцара, выводящего опоздавших посетителей.

«Мирный труженик на поприще лени, приобретший себе на нем громкую известность», Гончаров написал это свое рассуждение в минуту отдыха от «забот». Ему было приятно бывать в этом «очарованном замке», хотя он — по самому своему характеру — и не мог поверить в романтику этих очарований, освободиться от своего насмешливого скептицизма. Все же отрывок «Хорошо или дурно жить на свете» далеко не лишен барского эстетизма. Он указывает на то, как еще сильно влияли в эту пору на Гончарова вкусы майковского салона.

33 «Гончаров в юности был такой же восторженный мечтатель, как все мы, юноши тридцатых и сороковых годов. Он восторженно читал Марлинского» (Г.Н. Потанин. Ук. статья, с. 106). Отзвуки «марлинизма» чувствуются в ранней повести Гончарова «Счастливая ошибка».

34 По свидетельству Потанина, Гончаров усердно читал в юности французских писателей: «А как первый раз прочитал «Myst?re de Paris», так даже цитаты мне прислал из романа и восклицательных знаков наставил бездну. Французскую литературу он тогда до страстности любил, писал, что переводит какой-то роман Сю, теперь не помню; лет через пять после того отрывок из этого романа я встретил в печати, был напечатан в “Телескопе”» (Исторический вестник, 1903, № 4, с. 105). Здесь все перепутано: отрывок из «Атар-Гюля» был напечатан не через пять лет после появления «Парижских тайн», а за12 лет до этого. Потанину было в то время не более 5 лет, и, естественно, никаких цитат из романа Гончаров ему не посылал.

35 Газ. «Свет», 1883, № 43, 23 февраля.

36 Рукописный альманах «Подснежник», 1835, № 1, с. 33; № 3, с. 12, 31; № 4, с. 74. Рукоп. отд. Ин-та рус. лит-ры АН СССР.

37 Гончарову не нужно было далеко обращаться за образцами. В духе романтического эпигонства творила сама хозяйка салона, Е.П. Майкова — см., например, стихотворения «Поэт» и «Тайна» в 48 и 49 томах «Библиотеки для чтения» (1841).

38 Неопубликованная часть письма к К. Р. от 8 января 1888 г. (Рукоп. отдел. Ин-та рус. лит-ры АН СССР).

39 Б.М. Энгельгардт. Неизданная повесть Гончарова. «Звезда», 1936, № 1, с. 232.

40 Выражение это сохранилось лишь в первопечатном тексте гончаровского романа. См. «Современник», 1847, № 4, с. 347.

41 Рукоп. отдел. Ин-та рус. лит-ры АН СССР.

42 В.Г. Белинский. Полное собр. соч., т. II. СПб., 1900, с. 199.

43 Б.М. Энгельгардт. Ук. статья, с. 233.

44 Там же.

45 Эта автобиография, написанная Гончаровым 16 декабря 1858 г., опубликована в «Русской старине», 1911, № 10. Цитируемое мною место — на стр. 39.

46 «Б-н» — это, конечно, Фаддей Булгарин, практиковавшийся в 30-40-е годы в создании нравоописательных очерков.

450

47 См. об этом жанре статью: М.А. Белкина. «Княгиня Лиговская» Лермонтова и русская светская повесть. В сб. «Лермонтов», М., 1941.

48 См. мою статью: «“Счастливая ошибка” как ранний этюд к “Обыкновенной истории»». В сб. статей «Творческая история», под ред. Н.К. Пиксанова, М., 1927.

49 Традиция эта подробно обследована мною в 1946 г., в докторской диссертации «Русский физиологический очерк 1840-х годов» (Ин-т мировой лит-ры им. А.М. Горького АН СССР).

50 А.В. Старчевский. Ук. статья, с. 374.

51 Письма Солоницына хранятся в Рукоп. отдел. Ин-та рус. лит-ры АН СССР. Одно из них — от 25 апреля 1844 г. — опубликовано А.И. Груздевым. См. «Ученые записки» Ленингр. Гос. пед. института им. А.И. Герцена, т. 67, Л., 1948, с. 108-113.

52 В.Г. Белинский. Письма, т. III, СПб., 1914, с. 199.

53 Неопубликованное письмо от 1 апреля 1887 г. (Рукоп. отдел. Ин-та рус. лит-ры АН СССР).

54 Там же.

55 Письмо это хранится в Рукоп. отдел. Ин-та рус. лит-ры АН СССР.

 



Сайт существует при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ), проект № 08-04-12135в.



Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100 Счетчик и проверка тИЦ и PR
Библиография
          Библиография И. А. Гончарова 1965–2010
          Описание библиотеки И.А.Гончарова
          Суперанский М.Ф. Каталог выставки...
Биография
          Биографические материалы
          Гончаров в воспоминаниях современников. Л., 1969.
               Анненков П.В. Шесть лет переписки...
               Барсов Н. И. Воспоминание об И. А. Гончарове
               Бибиков В. И. И. А. Гончаров
               Боборыкин П. Д. Творец "Обломова"
               Витвицкий Л. Н. Из воспоминаний об И. А. Гончарове
               Гнедич П.П. Из «Книги жизни»
               Гончарова Е.А. Воспоминания об И.А. Гончарове
               Григорович Д. В. Из "Литературных воспоминаний"
               К. Т. Современница о Гончарове
               Кирмалов М.В. Воспоминания об И.А. Гончарове
               Ковалевский П. М. Николай Алексеевич Некрасов
               Кони А.Ф. Иван Александрович Гончаров
               Кудринский Ф.А. К биографии И.А. Гончарова
               Купчинский И.А. Из воспоминаний об И.А. Гончарове
               Левенштейн Е.П. Воспоминания об И.А. Гончарове
               Либрович С.Ф. Из книги «На книжном посту»
               Никитенко А.В. Из «Дневника»
               Павлова С.В. Из воспоминаний
               Панаев И. И. Воспоминание о Белинском (Отрывки)
               Панаева А. Я. Из "Воспоминаний"
               Пантелеев Л. Ф. Из воспоминаний прошлого
               Плетнев А.П. Три встречи с Гончаровым
               Потанин Г. Н. Воспоминания об И. А. Гончарове
               Русаков В. Случайные встречи с И.А. Гончаровым
               Сементковский Р. И. Встречи и столкновения...
               Скабичевский А. М. Из "Литературных воспоминаний"
               Спасская В.М. Встреча с И.А. Гончаровым
               Старчевский А. В. Один из забытых журналистов
               Стасюлевич М.М. Иван Александрович Гончаров
               Цертелев Д. Н. Из литературных воспоминаний...
               Чегодаева В.М. Воспоминания об И. А. Гончарове
               Штакеншнайдер Е. А. Из "Дневника"
               Ясинский И.И. Из книги «Роман моей жизни»
          Из энциклопедий
Галерея
          "Обломов". Иллюстрации к роману
               Pierre Estoppey. В трактире (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. И. И. Обломов (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Илюша (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Илюша с матушкой (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Обломов за ужином (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Обломов и Штольц (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Обломовцы (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Портрет И. А. Гончарова (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Садовый натюрморт (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Юный Обломов (тушь, перо) (Paris, 1969)
               А. Д. Силин. Общество в парке (заставка к Обыкновенной истории) (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. Д. Силин. Петербург. Зимняя канавка (заставка к Обыкновенной истории)(бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. Д. Силин. Сцена у ворот (заставка к Обыкновенной истории) (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. Д. Силин. Шмуцтитул к Части 1 Обыкновенной истории (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. Д. Силин. Шмцтитул к части 2 Обыкновенной истории (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. Д. Силин. Шмцтитул к Эпилогу Обыкновенной истории (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. Д. Силин. Экипаж в поле (заставка к Обыкновенной истории) (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. М. Гайденков. Шмуцтитул к Первой части (Гончаров И. А. Обломов. М., 1947)
               А. М. Гайденков. Шмуцтитул к третьей части (Гончаров И. А. Обломов. М., 1947)
               А. М. Гайденков. Шмуцтитул к Четвертой части (Гончаров И. А. Обломов. М., 1947)
               А. М. Гайденков. Шмуцтитул ко Второй части (Гончаров И. А. Обломов. М., 1947)
               А. Ф. Сергеев. Форзац (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               А. Ф. Сергеев. Форзац (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               А. Ф. Сергеев. Шмуцтитул к ч.1 (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               А. Ф. Сергеев. Шмуцтитул к ч.2 (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               А. Ф. Сергеев. Шмуцтитул к ч.3 (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               А. Ф. Сергеев. Шмуцтитул к ч.4 (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Анатолий Васильевич Учаев. Заставка к ч.1 (Гончаров И. А. Обломов. Саратов, 1973)
               Анатолий Васильевич Учаев. Заставка к ч.2 (Гончаров И. А. Обломов. Саратов, 1973)
               Анатолий Васильевич Учаев. Заставка к ч.3 (Гончаров И. А. Обломов. Саратов, 1973)
               Анатолий Васильевич Учаев. Заставка к ч.4 (Гончаров И. А. Обломов. Саратов, 1973)
               Анатолий Васильевич Учаев. Обложка (Гончаров И. А. Обломов. Саратов, 1973)
               Анатолий Васильевич Учаев. Титульный лист (Гончаров И. А. Обломов. Саратов, 1973)
               В. В. Морозов. Андрюша и Агафья Матвеевна (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. В Летнем саду (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Гостиная (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Захар (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов в Петербурге (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Обломов входит в дом к Пшеницыной (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Обломов за столом и Захар (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Аксинья (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Андрюша (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Захар (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Иван Матвеевич (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Ольга(заставка) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Пшеницына (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Обломов и Тарантьев (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Штольц (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов на Гороховой (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Обломов с одним из его гостей (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов, Тарантьев и Иван Матвеевич (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Перед домом Пшеницыной (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Петербург (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Приезд Штольца (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Прогулка (на даче) (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Ссора с Тарантьевым (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Финал (встреча с Захаром) (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               Владимир Амосович Табурин (автотипии с рисунков). Обыкновенная история: Адуев-племянник сжигает свои рукописи (автотипия с рисунка Нива. 1898. № 42. С. 824.).
               Владимир Амосович Табурин. Обыкновенная история: Отъезд Адуева из Грачей (автотипия с рисунка Нива. 1898. № 41. С. 812.).
               Владимир Амосович Табурин. Обыкновенная история: Посещение молодым Адуевым Наденьки (автотипия с рисунка Нива. 1898. № 41. С. 813.).
               Владимир Амосович Табурин. Приезд Штольца (илл. к роману Обломов) (автотипия с рисунка Нива. 1898. № 45. С. 885).
               Владимир Амосович Табурин. Разрыв Обломова с Ольгой (илл. к роману «Обломов») (автотипия с рисунка Нива. 1898. № 48. С. 944).
               Владимир Амосович Табурин. Смерть Обломова (илл. к роману Обломов) (автотипия с рисунков Нива. 1898. № 48. С. 945).
               Владимир Амосович Табурин. Сон Обломова (илл. к роману Обломов) (автотипия с рисунка Нива. 1898. № 45. С. 884).
               Владимир Аркадьевич Хвостов. Обложка (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1969)
               Владимир Аркадьевич Хвостов. Шмуцтитул к ч.2 (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1969)
               Владимир Аркадьевич Хвостов. Шмуцтитул к ч.3 (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1969)
               Владимир Аркадьевич Хвостов. Шмуцтитул к ч.4 (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1969)
               Владимир Михайлович Меньшиков. Обложка (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1982)
               Владимир Михайлович Меньшиков. Спинка обложки (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1982)
               Г. Мазурин. В Летнем саду (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989).
               Г. Мазурин. Обломов и Ольга в саду (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Обломов на диванe (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Обломов на прогулке (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Объяснение Обломова с Ольгой (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Ольга у окна (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Тарантьев (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Штольц (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Штольц в гостях у Обломова за обедом (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Штольц и Ольга в Швейцарии (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Новожилов. Титульный лист (Гончаров И. А. Обломов. М., 1969)
               Г. Новожилов. Шмуцтитул к Части второй (Гончаров И. А. Обломов. М., 1969)
               Г. Новожилов. Шмуцтитул к Части первой (Гончаров И. А. Обломов. М., 1969)
               Г. Новожилов. Шмуцтитул к Части третьей (Гончаров И. А. Обломов. М., 1969)
               Г. Новожилов. Шмуцтитул к Части четвертой (Гончаров И. А. Обломов. М., 1969)
               Дмитрий Николаевич Кардовский (1866–1943). Захар (набросок к роману Обломов) (бум., кар. Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Дмитрий Николаевич Кардовский (1866–1943). Обломов (набросок к роману Обломов) (бум., кар. Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Заставка (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Концовка романа (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Шмуцтитул к послесловию (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Шмуцтитул к Части второй (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Шмуцтитул к Части первой (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Шмуцтитул к Части третьей (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Шмуцтитул к Части четвертой (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Елизавета Меркурьевна Бем (1843–1914). Силуэт «Сон Обломова» (бум, тушь, перо) (Литературный музей ИРЛИ РАН).
               И. Я. Коновалов. Дом у оврага (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Захарка с самоваром (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Зимние игры (левая часть) (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Зимние игры (правая часть) (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Илюша и Захарка (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Илюша с няней (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Илюшу отправляют к Штольцу (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Концовка (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Обложка (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Обломовка (заставка) (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Письмо (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Титульный лист (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. У бочки (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               К. Тихомиров (грав. на дер. К. Ольшевский). «Захар» (илл. к роману «Обломов») (Живописное обозрение. 1883).
               К. Тихомиров (грав. на дер. К. Ольшевский). «Обломов» (илл. к роману «Обломов») (Живописное обозрение. 1883).
               Константин Николаевич Чичагов (литограф. Худяков). Обломов и Захар (илл. к роману Обломов; Россия. 1885. № 10, прил.).
               Л. Красовский. Агафья Матвеевна после смерти Обломова (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. В гостиной Обломовки (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Заговор в трактире (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обложка книги (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обломов и Агафья Матвеевна (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обломов и Захар (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обломов и один из посетителей (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обломов и Ольга на прогулке (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обломов с Андрюшей (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обломов, Тарантьев и Захар (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Ольга за роялем (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Отец Обломова и крестьянка (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Пирог (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Письмо в Обломовке (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Приезд Штольца (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Признание в любви (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Слуги (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Ссора с Тарантьевым (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Титульный лист (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Лев Борисович Подольский. Заставка к ч.1 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Заставка к ч.2 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Заставка к ч.3 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Заставка к ч.4 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Концовка к ч.1 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Концовка к ч.2 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Концовка к ч.3 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Обложка (тушь, перо, акв.) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Титульный лист (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Шмуцтитул к ч.1 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Шмуцтитул к ч.2 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Шмуцтитул к ч.3 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Шмуцтитул к ч.4 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               М. П. Клячко Сон Обломова
               М. П. Клячко. Больной Обломов (Гончаров И. А. Собр. соч: в 8 т. М., 1952. Т. 2. («Обломов»); так же: Гончаров И. А. Обломов. Киев, 1957; М., 1958)
               М. П. Клячко. Обломов и Захар (Гончаров И. А. Собр. соч: в 8 т. М., 1952. Т. 2. («Обломов»); так же: Гончаров И. А. Обломов. Киев, 1957; М., 1958)
               М. П. Клячко. Обломов и Ольга (Гончаров И. А. Собр. соч: в 8 т. М., 1952. Т. 2. («Обломов»); так же: Гончаров И. А. Обломов. Киев, 1957; М., 1958)
               М. Я. Гафт. Шмуцтитул к Части второй (Гончаров И. А. Обломов. Иркутск, 1956)
               М. Я. Гафт. Шмуцтитул к Части первой (Гончаров И. А. Обломов. Иркутск, 1956)
               М. Я. Гафт. Шмуцтитул к Части третьей (Гончаров И. А. Обломов. Иркутск, 1956)
               М. Я. Гафт. Шмуцтитул к Части четвертой (Гончаров И. А. Обломов. Иркутск, 1956)
               Мария Яковлевна Чемберс-Билибина (1874–1962). Детство Обломова (иллюстрация к роману Обломов). (1908, картон, тушь, перо) (Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Мария Яковлевна Чемберс-Билибина (1874–1962). Сон Обломова (иллюстрация к роману Обломов) (1908, бум., накл. на картон, тушь, перо) (Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Михаил Брукман. Титульный лист (Гончаров И. А. Обломов. Кишинёв, 1969)
               Н. В. Щеглов. Заговор в трактире (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Обломов в доме Пшеницыной (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Обломов и Захар (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Обломов и Ольга (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Обломов и Штольц (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Ольга (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Ольга и Обломов в доме Пшеницыной (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Сон Обломова (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. Горбунов. Обломов в комнате (Гончаров И. А. Обломов. Пермь, 1984)
               Н. Горбунов. Обломов выгоняет Тарантьева (Гончаров И. А. Обломов. Пермь, 1984)
               Н. Горбунов. Обломов и Ольга (Гончаров И. А. Обломов. Пермь, 1984)
               Н. Горбунов. Обломов и Штольц (Гончаров И. А. Обломов. Пермь, 1984)
               Н. Горбунов. Обломов, лежащий на диване (Гончаров И. А. Обломов. Пермь, 1984)
               Н. Куликов. Адуев на рыбалке (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Адуев-младший в деревне (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Адуев-младший на балконе (илл. к Обыкновенной истории). (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Адуев-младший на прогулке (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Адуев-старший и Адуев-младший у камина (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Александр Адуев в гостях (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Дядя и племянник (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Молодой Адуев и слуга (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Н. Поплавская. Шмуцтитул к первой части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               Н. Н. Поплавская. Шмуцтитул к четвертой части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               Н. Н. Поплавская. Шмуцтитул ко второй части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
                    Н. Н. Поплавская. Шмуцтитул к третьей части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               П. Н. Пинкисевич. Агафья Матвеевна на кладбище (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. В Летнем саду (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. Заговор в трактире (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. Илюша и няня (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. Обломов и Мухояров (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. Обломов и Пшеницына (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. Ольга за роялем (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. Проводы Андрея Штольца (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               С. Михайленко. Шмуцтитул к первой части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               С. Михайленко. Шмуцтитул к третьей части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               С. Михайленко. Шмуцтитул к четвертой части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               С. Михайленко. Шмуцтитул ко второй части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               С. Соколов. Заговор в трактире (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               С. Соколов. Обломов в Петербурге (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               С. Соколов. Обломов и Захар (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               С. Соколов. Обломов и Ольга (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               С. Соколов. Ольга (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               С. Соколов. Письмо старосты (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               С. Соколов. Тарантьев (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               Сара Марковна Шор. Ветка сирени (концовка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Дом Пшеницыной (заставка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Захар на кладбище (концовка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Захар с сапогами (концовка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломов (иллюстрация; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломов и Захар (иллюстрация; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломов и Ольга(иллюстрация; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломов и Пшеницына (иллюстрация; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломов на диване (заставка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломов у дома Пшеницыной (иллюстрация; офорт, сухая игла)(Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломовы (иллюстрация; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Окно Пшеницыной (заставка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Ольга за роялем (заставка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Поднос (концовка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Сборы Илюши к Штольцу (иллюстрация; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Т. В. Прибыловская. Илюша Обломов с нянькой (Гончаров И. А. Обломов. Ижевск, 1988)
               Т. В. Прибыловская. Обломов и Ольга (Гончаров И. А. Обломов. Ижевск, 1988)
               Т. В. Прибыловская. Обломов на диване (Гончаров И. А. Обломов. Ижевск, 1988)
               Т. В. Прибыловская. Обломов с Андрюшей и Агафьей Матвеевной (Гончаров И. А. Обломов. М., 1988).
               Т. В. Прибыловская. Объяснение Обломова с Ольгой (Гончаров И. А. Обломов. Ижевск, 1988)
               Т. В. Прибыловская. Портрет И. А. Гончарова (авантитул) (Гончаров И. А. Обломов. Ижевск, 1988)
               Т. В. Шишмарева. Агафья Матвеевна (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. В Летнем саду (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Ворота в дом Пшеницыной (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Дорога деревенская (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Заговор в трактире (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Захар (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Илюша в Обломовке (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. На прогулке (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Обломов за столом у Пшеницыной (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Обломов и Захар (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Обломов и Ольга (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Обломов на диване (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Обломов, Штольц и Захар (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Ольга (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Письмо в Обломовке (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Слуги (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Ю. С. Гершкович. Захар (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Илюша с нянькой (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов и Агафья Матвеевна (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов и Захар (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов и Ольга (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов и Штольц (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов на диване (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов, Агафья и Андрюша (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Ольга (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Ольга у окна (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Семья Обломова (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Смерть Обломова (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Штольц (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
          "Обрыв". Иллюстрации к роману
               В. Домогацкий. (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1961)
               В. Домогацкий. Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1961)
               В. Домогацкий. Марфенька (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1961)
               В. Домогацкий. На скамейке (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1961)
               В. Домогацкий. Перед беседкой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1961)
               В. Домогацкий. Перед усадьбой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1961)
               Д. Б. Боровский. Игра на виолончели (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. «Объяснение», силуэт, заставка (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Бабушка (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Бабушка (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Бабушка и Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Бабушка и Нил Андреич (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Бабушка у беседки (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Беловодова (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера (заставка) Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера в часовне (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера за письменным столом (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера и Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера и Райский (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера и Райский (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера на обрыве (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вид на Волгу (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Викентьев (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Волохов (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Город (концовка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Женский портрет (Ульяна?) (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Заставка к Части первой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Игра в карты (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Козлов и Ульяна (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Концовка (книга и яблоки) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Крицкая и Мишель (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Крицкая позирует (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Марина (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Марк Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Марфенька (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. На скамейке (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Нил Андреич Тычков (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Общество (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Персонаж с хлыстом (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Подглядывающая прислуга (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Принадлежности художника (концовка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Прислуга (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Прощание (концовка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Райский (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Райский в постели (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Райский и бабушка (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Райский на скамейке (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Райский перед мольбертом (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Савелий (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Слуга с чемоданом (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Сплетницы (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Тит Никоныч (заставка) Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Тушин (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Усадьба (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Художник перед мольбертом (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Художник Райский (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Художник с палитрой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Шмуцтитул Второй части (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Шмуцтитул Главы третьей (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Шмуцтитул к Части первой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Шмуцтитул к Части пятой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Шмуцтитул к Части четвертой Боровский (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Н. Витинг. Бабушка (Гончаров И. А. Обрыв. Куйбышев, 1949)
               Н. Витинг. Вера (Гончаров И. А. Обрыв. Куйбышев, 1949)
               Н. Витинг. Вера (портрет) (Гончаров И. А. Обрыв. Куйбышев, 1949)
               Н. Витинг. Марк Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. Куйбышев, 1949)
               Н. Витинг. Марфенька (Гончаров И. А. Обрыв. Куйбышев, 1949)
               Н. Витинг. Райский (Гончаров И. А. Обрыв. Куйбышев, 1949)
               П. П. Гнедич. Один из чиновников (рисунок к Обрыву (1919?))(бум., кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               П. П. Гнедич. Сосед-помещик (рисунок к Обрыву (1919?)) (бум., кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               П. П. Гнедич. Тит Никоныч (рисунок к Обрыву (1919?)) (бум., кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               П. П. Гнедич. Тычков (рисунок к Обрыву (1919?)) (бум., кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               П. П. Гнедич. Уленька (рисунок к Обрыву (1919?)) (бум., кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               П. Пинсекевич. Бабушка (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. В Академии художеств (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. В беседке (Вера и Волохов) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Вера и Райский (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Крицкая (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Маленький Райский (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Марк Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. На балу (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Нил Андреич (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Приезд домой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Райский в Академии художеств (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Райский и Крицкая (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Райский и Марфенька (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Савелий и Марина (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Тит Никоныч (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Тушин и Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               Петр Михайлович Боклевский (1816–1897). Женский портрет (фрагмент) (иллюстрация к Обрыву) (бум., сангина; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Петр Михайлович Боклевский (1816–1897). Уленька (фрагмент) (иллюстрация к Обрыву) (бум., сангина; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Ю. Игнатьев. Бабушка (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Бабушка в кресле и Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Бабушка и Нил Андреевич (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. В гостинной (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. В гостях у бабушки (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. В Петербурге (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. В саду (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. В саду (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера в кибитке (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера в саду (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера в саду (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера и Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера и Райский перед домом (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера с письмом Райского (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Встреча друзей (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Комната (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Крицкая позирует Райскому (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Марк Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Марк и Вера в беседке (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Марфенька (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Марфенька в спальне (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. На скамейке (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Отъезд Райского (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. После церкви (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Райский (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Райский пишет (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Райский у мольберта (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Савелий и Марина (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. У дома (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев.На бричке (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
          "Обыкновенная история". Иллюстрации к роману
               А. Д. Силин. Экипаж на набережной (заставка к Обыкновенной истории) (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
          "Фрегат "Паллада"". Иллюстрации к книге
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «Атлантический океан и остров Мадера» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «До Иркутска» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «На мысе Доброй Надежды» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «На мысе Доброй Надежды» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «Острова Бонин-Сима» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «От Кронштадта до мыса Лизарда» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «От Манилы до берегов Сибири» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «От мыса Доброй Надежды до острова Явы» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «Плавание в атлантических тропиках» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «Русские в Японии» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «Сингапур» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе ««Манила» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Гон-Конг» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «До Иркутска» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Ликейские острова» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «На мысе Доброй Надежды» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Острова Бонин-Сима» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «От Кронштадта до мыса Лизарда» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «От Манилы до берегов Сибири» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «От мыса Доброй Надежды до острова Явы» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Плавание в атлантических тропиках» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Русские в Японии» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Русские в Японии» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Сингапур» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Иллюстрация к главе «Из Якутска» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Иллюстрация к главе «Манила» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Иллюстрация к главе «Обратный путь через Сибирь» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Иллюстрация к главе «Обратный путь через Сибирь» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Иллюстрация к главе «Русские в Японии» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Иллюстрация к главе «Шанхай» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Шмуцтитул к главе «Из Якутска» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Шмуцтитул к главе «Шанхай» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Карта плавания фрегата «Паллада» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Л. Горячева. Форзац (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». Саратов, 1986)
               Л. Горячева. Форзац (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». Саратов, 1986)
               М. Хусеянов. Модель фрегата «Паллада» (1980, Вышний Волочок)
               План залива Нагасаки, помещенный в атласе И. Ф. Крузенштерна (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Японская картина, изображающая посольство вице-адмирала Е. В. Путятина в Японии в 1853 г. (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Японский свиток с изображением русского посольства Е. В. Путятина в Японии в 1853 г. (конвой, левый фрагмент) (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Японский свиток с изображением русского посольства Е. В. Путятина в Японии в 1853 г. (левый фрагмент) (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Японский свиток с изображением русского посольства Е. В. Путятина в Японии в 1853 г. (правый фрагмент) (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Японский свиток с изображением эскадры русского посольства Е. В. Путятина в Японии в 1853 г. (левый фрагмент) (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Японский свиток с изображением эскадры русского посольства Е. В. Путятина в Японии в 1853 г. (правый фрагмент) (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
          Видео
               "Обыкновенная история".
          Гончаров
               Барельеф работы З. Цейдлера.
               Бюст работы Л. А. Бернштама, 1881.
               Гончаров в своем рабочем кабинете
               Гончаров на смертном одре
               Гравюра И. И. Матюшина, 1876.
               Дагерротип, нач. 1840-х гг.
               И. С. Панов. Портрет И. А. Гончарова.
               Литография В. Ф. Тимма, 1859
               Литография П. Ф. Бореля, 1869.
               Литография, 1847.
               М. В. Медведев. Гончаров на смертном одре (СПб., 1891) (картон с глянцевым покрытием, тушь, перо, процарапывание; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Памятник И. А. Гончарову в Ульяновске
               Петр Ф. Борель (ум. 1901). Гончаров в кабинете (бум., накл. на карт., тушь, перо, процарапывание; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Портрет работы И. П. Раулова, 1868.
               Портрет работы К.А. Горбунова
               Портрет работы Н. А. Майкова, 1859.
               Статуэтка работы Н. А. Степанова
               Фото К. А. Шапиро, 1879.
               Фото начала 1850-х гг.
               Фото начала 1860-х гг.
               Фото С. Л. Левицкого, 1856.
          Музей
          Памятные места
          Разное
          Современники
               АННЕНКОВ, Павел Васильевич
               БЕЛИНСКИЙ Виссарион Григорьевич
               БЕНЕДИКТОВ Владимир Григорьевич
               БОБОРЫКИН Петр Дмитриевич
               БОТКИН Василий Петрович
               ВАЛУЕВ Петр Александрович
               ГОНЧАРОВ Владимир Николаевич
               ГОНЧАРОВА Авдотья Матвеевна
               ГРИГОРОВИЧ Дмитрий Васильевич
               ДРУЖИНИН Александр Васильевич
               ЗАБЛОЦКИЙ-ДЕСЯТОВСКИЙ Андрей Парфеньевич
               ИННОКЕНТИЙ (в миру Иван Евсеевич Вениаминов,)
               КОНИ Анатолий Федорович
               КРАЕВСКИЙ Андрей Александрович
               МАЙКОВ Аполлон Николаевич
               МАЙКОВ Николай Аполлонович
               МАЙКОВА Евгения Петровна
               МАЙКОВА Екатерина Павловна
               МУЗАЛЕВСКИЙ Петр Авксентьевич
               МУРАВЬЕВ-АМУРСКИЙ Николай Николаевич
               НИКИТЕНКО Александр Васильевич
               НОРОВ Авраам Сергеевич
               ПАНАЕВ Иван Иванович
               ПОЛОНСКИЙ Яков Петрович
               СКАБИЧЕВСКИЙ Александр Михайлович
               СТАСЮЛЕВИЧ Михаил Матвеевич
               ТРЕГУБОВ Николай Николаевич
               ТРЕЙГУТ Александра Карловна
Новости
О творчестве
          В. Азбукин. И.А.Гончаров в русской критике
          Е. Ляцкий. Гончаров: жизнь, личность, творчество
          Из историй
               История русского романа
                    Пруцков Н. И. "Обломов"
                    Пруцков Н. И. "Обыкновенная история"
                    Пруцков Н. И. Обрыв
               История русской критики
               История русской литературы в 4-х т.
          Из энциклопедий
               Краткая литературная энциклопедия
               Литературная энциклопедия
          Мазон А. Материалы для биографии и характеристики И.А.Гончарова
          Материалы конференций
               Материалы...1963
               Материалы...1976
               Материалы...1991
               Материалы...1992
                    В.А.Михельсон. Крепостничество у обрыва
                    В.А.Недзвецкий. Романы И.А.Гончарова
                    Э.А.Полоцкая Илья Ильич в литературном сознании 1880—1890-х годов
               Материалы...1994
               Материалы...1998
                    А. А. Фаустов. "Иван Савич...
                    А. В. Дановский. Постижение...
                    Алексеев П.П. Ресурсы исторической...
                    Алексеев Ю.Г. О передаче лексических...
                    Аржанцев Б.В. Архитектурный роман
                    Балакин А.Ю. Ранняя редакция очерка...
                    В. А. Недзвецкий. И. А. Гончаров...
                    В. И. Глухов. Образ Обломова...
                    В. И. Мельник. "Обломов" как...
                    Владимир Дмитриев. Кто...
                    Г. Б. Старостина. Г. И. Успенский
                    Герхард Шауманн. "Письма...
                    Д. И. Белкин. Образ Волги-реки...
                    Елена Краснощекова. И. А. Гончаров...
                    И. В. Пырков. Роман И. А. Гончарова...
                    И. В. Смирнова. К истории...
                    И. П. Щеблыкин. Необыкновенное...
                    Кадзухико Савада. И. А. Гончаров...
                    Л. А. Кибальчич. Гончаров...
                    Л. А. Сапченко. "Фрегат "Паллада"...
                    Л. И. Щеблыкина. А. В. Дружинин...
                    М. Г. Матлин. Мотив пробуждения...
                    М. М. Дунаев. Обломовщина...
                    М.Б. Жданова. З.А. Резвецова-Шмидт...
                    Микаэла Бёмиг. И. А. Гончаров...
                    Н. М. Нагорная. Нарративная природа...
                    Н. Н. Старыгина. "Душа...
                    Н.Л. Вершинина. О роли...
                    О. А. Демиховская. "Послегончаровская"...
                    Петер Тирген. Замечания...
                    С. Н. Шубина. Библейские образы...
                    Т. А. Громова. К родословной...
                    Т. И. Орнатская. "Обыкновенная история"...
                    Такаси Фудзинума. Студенческие...
                    Э. Г. Гайнцева. И. А. Гончаров...
               Материалы...2003
                    А.А. Бельская. Тургенев и Гончаров...
                    А.В. Быков. И. А. Гончаров – писатель и критик...
                    А.В. Лобкарёва. К истории отношений...
                    А.М. Сулейменова. Женский образ...
                    А.С. Кондратьев. Трагические итоги...
                    А.Ю. Балакин. Был ли Гончаров автором...
                    В.А. Доманский. Художественные зеркала...
                    В.А. Недзвецкий. И. А. Гончаров - оппонент...
                    В.И. Холкин. Андрей Штольц: поиск...
                    В.Я. Звиняцковский. Мифологема огня...
                    Вероника Жобер. Продолжение традиций...
                    Даниель Шюманн. Бессмертный Обломов...
                    Е.А. Балашова. Литературное творчество героев...
                    Е.А. Краснощекова. И. А. Гончаров: Bildungsroman...
                    Е.В. Краснова. «Материнская сфера»...
                    Е.В. Уба. Имя героя как часть...
                    И.А. Кутейников. И. А. Гончаров и ососбенности...
                    И.В. Пырков. «Сон Обломова» и...
                    И.В. Смирнова. Письма семьи...
                    И.П. Щеблыкин. Эволюция женских...
                    Л.А. Сапченко. Н. М. Карамзин в восприятии...
                    Л.В. Петрова. Японская графика
                    М.Б. Юдина. Четвертый роман...
                    М.В. Михайлова. И. А. Гончаров и идеи...
                    М.Г. Матлин. Поэтика сна...
                    М.Ю. Белянин. Ольга Ильинская в системе...
                    Н.В. Борзенкова. Эволюция психологической...
                    Н.В. Володина. Герои романа....
                    Н.В. Миронова. Пространство...
                    Н.Л. Ермолаева. Солярно-лунарные...
                    Н.М. Егорова. Четыре стихотворения...
                    Н.Н. Старыгина. Образ Casta Diva...
                    Н.П. Гришечкина. Деталь в художественном...
                    О.Б. Кафанова. И. А. Гончаров и Жорж Санд...
                    О.Ю. Седова. Тема любви...
                    От редакции
                    П.П. Алексеев. Цивилизационный феномен...
                    С.Н. Гуськов. Сувениры путешествия
                    Т.А. Карпеева. И. А. Гончаров в восприятии...
                    Т.В. Малыгина. Эволюция «идеальности»...
                    Т.И. Бреславец. И. А. Гончаров и японский...
                    Ю.Г. Алексеев. Некоторые стилистические...
                    Ю.М. Алексеева. Роман И.А. Гончарова...
               Материалы...2008
                    Т. М. Кондрашева. Изображение друга дома...
          Монографии
               Peace. R. Oblomov: A Critical Examination of Goncharov’s Novel
               Setchkarev V. Ivan Goncharov
               Краснощекова Е. А. Мир творчества
                    Вступление
                    Глава вторая
                    Глава первая
                    Глава третья
                    Глава четвертая
               Криволапов В.Н. «Типы» и «Идеалы» Ивана Гончарова
               Н. И. Пруцков. Мастерство Гончарова-романиста.
                    Введение
                    Глава 1
                    Глава 10
                    Глава 11
                    Глава 12
                    Глава 13
                    Глава 14
                    Глава 15
                    Глава 2
                    Глава 3
                    Глава 4
                    Глава 5
                    Глава 6
                    Глава 7
                    Глава 8
                    Глава 9
                    Заключение
               Недзвецкий В.А. Романы И.А.Гончарова
               Отрадин М. В. Проза И. А. Гончарова...
               Постнов О. Г. Эстетика И. А. Гончарова
               Цейтлин А.Г. И.А. Гончаров.
                    Введение
                    Глава восьмая
                    Глава вторая
                    Глава двенадцатая
                    Глава девятая
                    Глава десятая
                    Глава одиннадцатая
                    Глава первая
                    Глава пятая
                    Глава седьмая
                    Глава третья
                    Глава четвертая
                    Глава шестая
               Чемена О.М. Создание двух романов
          Обломовская энциклопедия
          Покровский В.И. Гончаров: Его жизнь и сочинения
          Роман И.А. Гончарова "Обломов" в русской критике
          Статьи
               Бухаркин П. Е. «Образ мира, в слове явленный»
               Строганов М. Странствователь и домосед
Полное собрание сочинений
          Том восьмой (книга 1)
          Том второй
          Том первый
          Том пятый
          Том седьмой
          Том третий
          Том четвертый
          Том шестой
Произведения
          Другие произведения
                Пепиньерка
                    Пепиньерка. Примечания
               <Намерения, идеи и задачи романа «Обрыв»> (1872)
               <Упрек. Объяснение. Прощание>
                    <Упрек...>. Примечания
               <Хорошо или дурно жить на свете?>
                    <Хорошо или дурно жить на свете?> Примечания
               «Атар-Гюль» Э. Сю (перевод отрывка)
                    "Атар-Гюль" Э. Сю (перевод отрывка). Примечания
               «Христос в пустыне», картина Крамского (1875)
               Автобиографии 1-3 (1858; 1868; 1873-1874)
               В университете
                    В университете. Примечания
               В. Н. Майков
                    В. Н. Майков. Примечания
               Возвращение домой (1861)
               Два случая из морской жизни (1858)
               Е. Е. Барышов (1881)
               Заметки о личности Белинского (1880)
               Иван Савич Поджабрин
                    Иван Савич Поджабрин. Примечания
               Из воспоминаний и рассказов о морском плавании (1874)
               Литературный вечер
                    Литературный вечер. Примечания
               Лихая болесть
                    Лихая болесть. Примечания
               Лучше поздно, чем никогда (1879)
               Май месяц в Петербурге (1891)
               Материалы для заготовляемой статьи об Островском(1874)
               Мильон терзаний
                    Мильон терзаний. Примечания
               Музыка госпожи Виардо... (1864)
               Н. А. Майков (1873)
               На родине
                    На родине. Примечания
               Нарушение воли (1889)
               Необыкновенная история
               Необыкновенная история (1878)
               Непраздничные заметки (1875)
               Несколько слов по поводу картин Верещагина (1874)
               Обед бывших студентов Московского ун-та (1864)
               Опять «Гамлет» на русской сцене
               Петербургские отметки (1863–1865)
               Письма столичного друга...
                    Письма столичного друга... Примечания
               По Восточной Сибири (1891)
               По поводу юбилея Карамзина (1866)
               По поводу... дня рождения Шекспира (1864)
               Поездка по Волге
                    Поездка по Волге. Примечания
               Попечительный совет заведений... (1878)
               Последние пиесы Островского
               Превратность судьбы (1891)
               Предисловие к роману «Обрыв» (1869)
               Рождественская елка (1875)
               Светский человек…
                    Светский человек... Примечания
               Слуги старого века
                    Слуги старого века. Примечания
               Спасительные станции на морях и реках (1871)
               Стихотворения
                    Стихотворения. Примечания
               Счастливая ошибка
                    Счастливая ошибка. Примечания
               Уваровский конкурс (1858–1862)
               Уха (1891)
               Цензорские отзывы (1856–1859; 1863–1867)
          Обломов
               варианты и редакции
               Галерея
               Иллюстрации видеоряд
               комментарий
               критика
          Обрыв
          Обыкновенная история
          Фрегат «Паллада»
               I.II
                    I.II. Примечания
               I.III
                    I.III. Примечания
               I.IV
                    I.IV. Примечания
               I.V
                    I.V. Примечания
               I.VI
                    I.VI. Примечания
               I.VII
                    I.VII. Примечания
               I.VIII
                    I.VIII. Примечания
               II.I
                    II.I. Примечания
               II.II
                    II.II. Примечания
               II.III
                    II.III. Примечания
               II.IV
                    II.IV. Примечания
               II.IX
                    II.IX. Примечания
               II.V
                    II.V. Примечания
               II.VI
                    II.VI. Примечания
               II.VII
                    II.VII. Примечания
               II.VIII
                    II.VIII. Примечания
               Фрегат "Паллада". I.I
                    I.I. Примечания
Ссылки