Поиск на сайте   |  Карта сайта   |   Главная > О творчестве > Монографии > Цейтлин А.Г. И.А. Гончаров. > Глава десятая
Официальный сайт Группы по подготовке Академического полного собрания сочинений и писем И. А. Гончарова Института русской литературы (Пушкинский Дом) Российской Академии наук
Напишите нам группа Гончарова
Официальный сайт Группы по подготовке Академического  полного собрания сочинений и писем И. А. Гончарова Института русской литературы (Пушкинский Дом) Российской Академии наук
Официальный сайт Группы по подготовке Академического полного собрания  сочинений и писем И. А. Гончарова Института русской литературы (Пушкинский Дом) Российской Академии наук


ВПЕРВЫЕ В СЕТИ!!! Все иллюстрации к роману "Обломов". Смотреть >>
Фрагменты телеспектакля ОБЫКНОВЕННАЯ ИСТОРИЯ Смотреть >>

Опубликован очерк "От Мыса Доброй Надежды до острова Явы" (Фрегат "Паллада").Читать далее >>


Опубликована книга "И.А.Гончаров в воспоминаниях современников". Л., 1969.Читать >>

Глава десятая

Цейтлин А.Г. И.А. Гончаров. Глава десятая

 

Глава десятая
ГОНЧАРОВ И РУССКИЕ ПИСАТЕЛИ
ХVIII-ХIХ СТОЛЕТИЙ

Исследователи творчества Гончарова до сего времени почти не интересовались местом, которое он занимает в русской литературе. Правда, в работе В.А. Десницкого исследовались некоторые связи Гончарова с Гоголем, а в статье В.Н. Злобина «Гончаров и Пушкин» характеризовалось отношение автора «Обломова» к родоначальнику русского реализма. Однако эти статьи носят частный и во многом эпизодический характер. Вопрос о литературных связях Гончарова и его отношении к корифеям русской литературы продолжает стоять в порядке дня нашей науки.

Одни из этих писателей были наставниками Гончарова и его вдохновителями, другие — предшественниками, ставившими в своем творчестве — хотя бы и частично — проблемы, к которым впоследствии обратился автор «Обломова». Третьи были современниками этого романиста, по большей части шедшими отличными от него путями. Поучительно сравнить с ними Гончарова, поскольку в процессе такого сравнения могут быть раскрыты отличительные особенности его творческого метода. Гончаров будет нас интересовать здесь не как «подражатель», каким он, конечно, никогда не был, но как писатель, который выполнял поставленные им перед собою задачи, одновременно определяя свое отношение к литераторам прошлого и его современности. Как мы увидим далее, Гончаров высказывал об этих литераторах характерные для него суждения.

1

Разработку этой темы мы начнем с фольклора. До сих пор не написано ни одной работы о значении для Гончарова устного

374

творчества русского народа. Между тем, этот романист явным образом воспитался на образцах русского фольклора, которые он еще в раннем детстве слышал из уст своей няни и с которыми, конечно, позднее знакомился по книгам. Однако, будучи знаком с русским народным творчеством, Гончаров пользовался им ограничительно. Он ни разу, например, не обратился к былине и исторической песне (следы воздействия которых столь явны в «Тарасе Бульбе»); он не использовал в своем творчестве и богатейшую лирическую поэзию русского народа, например песню (ср. Некрасова!). Внимание Гончарова почти целиком отдано было русской народной сказке. Этот жанр привлекал его своей эпической широтой, безискусственной простотой, бытовым колоритом — всеми теми достоинствами, которые так ценились Гончаровым и в художественной литературе.

Характерно, что образы и ситуации русских сказок приходили Гончарову на ум во время его работы над «Фрегатом Паллада» и романами. «Пробыв долго в Англии, мы не посмели бы обогнуть до марта Горн. А в марте, то-есть в равноденствие, там господствуют свирепые вестовые, и следовательно, нам противные ветры. А от мыса Доброй Надежды они будут нам попутные. В Индейских морях бывают, правда, ураганы, но бывают, следовательно, могут и не быть, а противные ветры у Горна непременно будут. Это напоминает немного сказку об Иване Царевиче, в которой на перекрестке стоит столб с надписью: “если поедешь направо, волки коня съедят, налево — самого съедят, а прямо — дороги нет”» (VI, 80).

К образам русского фольклора, и в частности сказки, Гончаров несколько раз обращался и в «Обрыве». «Что тебе, леший, не спится?— говорит Марина выслеживающему ее мужу, — бродит по ночам! Ты бы хоть лошадям гривы заплетая, благо нет домового! Срамить меня только перед господами!..» (IV, 347). Вера укоряет Марка в том, что тот не хотел «оценить доброй услуги», оказанной ему Райским. «Я ценю по-своему», — оправдывался Марк. «Как волк оценил услугу журавля. Ну, что бы сказать ему “спасибо” от души, просто, как он просто сделал? Прямой вы волк!» — заключила она, замахнувшись ласково зонтиком на него» (V, 218).

Фольклорный образ привлекается в «Обрыве» и для характеристики Райского, который «ходил по дому, по саду, по деревне и полям, точно сказочный богатырь, когда был в припадке счастья...» (V, 245). Наконец, образ медведя, столь популярного в сюжетах русской народной сказки, использован был Гончаровым для характеристики Тушина, его преданности, смышленности, честности. «Когда у вас загремит гроза, Вера Васильевна, спасайтесь за Волгу, в лес: там живет медведь, который вам послужит... как в сказках сказывают». «Хорошо,

375

буду помнить! — смеясь отвечала Вера: — и когда меня, как в сказке, будет уносить какой-нибудь колдун — я сейчас за вами!» (V, 125). Пройдет немного времени, и Вера повторит эту характеристику, данную Тушиным самому себе: «Тушин — медведь... русский честный, смышленый медведь... Положи руку на его мохнатую голову, и спи: не изменит, не обманет... будет век служить» (V, 288). Оба эти сравнения с животными несколько раз повторялись в тексте «Обрыва». Фольклорное происхождение образов «волка» и «медведя» отмечено было самим романистом.

С наибольшей у Гончарова полнотой поэзия русской сказки раскрылась в «Обломове». Герой этого романа «носил и сознавал в себе дремлющую силу, запертую в нем враждебными обстоятельствами навсегда, без надежды на проявление, как бывали запираемы по сказкам, в тесных заколдованных стенах духи зла, лишенные силы вредить» (II, 48). Этот сказочный мир оживает перед нами и в рассказах няньки Обломова, которая «в бесконечный зимний вечер» рассказывает Илюше «о какой-то неведомой стороне, где нет ни ночей, ни холода, где все совершаются чудеса, где текут реки меду и молока, где никто ничего круглый год не делает, а день-деньской только и знают, что гуляют все добрые молодцы, такие, как Илья Ильич, да красавицы, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Там есть и добрая волшебница, являющаяся у нас в виде щуки, которая изберет себе какого-нибудь любимца, тихого, безобидного, другими словами, какого-нибудь лентяя, которого все обижают, да и осыпает его, ни с того, ни с сего, разным добром, а он, знай, кушает себе да наряжается в готовое платье, а потом женится на какой-нибудь неслыханной красавице Милитрисе Кирбитьевне. Ребенок, навострив уши и глаза, страстно впивался в рассказ» (II, 150).

Вместе со сказкой здесь — повидимому, единственный раз во всем гончаровском творчестве — используется русская былина. Няня повествует Илюше «об удали Ильи Муромца, Добрыни Никитича, Алеши Поповича, о Полкане-богатыре, о том, как они странствовали по Руси, побивали несметные полчища басурманов, как состязались в том, кто одним духом выпьет чару зелена-вина и не крякнет; потом говорила о злых разбойниках, о спящих царевнах, окаменелых городах и людях; наконец, переходила к нашей демонологии, к мертвецам, к чудовищам и к оборотням» (II, 152).

Воссоздавая перед своими читателями весь этот красочный мир русской былины и особенно сказки, Гончаров прежде всего подчеркивал типичность таких рассказов для патриархального русского быта: «И старик Обломов и дед выслушивали в детстве те же сказки, прошедшие в стереотипном

376

издании старины, в устах нянек и дядек, сквозь века и поколения» (II, 151). Он дает далее глубокую в научном отношении интерпретацию мифологических верований «тех туманных времен, когда человек еще не ладил с опасностями и тайнами природы и жизни, когда он трепетал и перед оборотнем, и перед лешим, и у Алеши Поповича искал защиты от окружавших его бед» (II, 152). Возникновение верований Гончаров объяснял прежде всего беззащитностью тогдашнего человека, а затем и его растерянностью, которая заставляла его искать «в воображении ключа к таинствам окружающей его и своей собственной природы» (II, 153).

Верный своему художественному методу, Гончаров типизирует эти впечатления сказок. Они были действенными в древности, они в какой-то мере сохраняют свое действие и теперь, во времена Гончарова. Это происходит прежде всего потому, что сказка раскрывает устойчивые, доселе мало изменившиеся — по мнению Гончарова — черты русской национальной психологии: «Нянька с добродушием повествовала сказку о Емеле-дурачке, эту злую и коварную сатиру на наших предков, а может быть, еще и на нас самих» (II, 151). «Ощупью жили бедные предки наши», воспитанные «вечной тишиной вялой жизни», и не они одни жили ощупью: «И поныне русский человек среди окружающей его строгой, лишенной вымысла действительности, любит верить соблазнительным сказаниям старины, и долго, может быть, еще не отрешиться ему от этой веры» (II, 153). Разумеется, эти утверждения Гончарова верны лишь в применении к среде патриархальных обломовцев.

Устанавливая эту закономерную устойчивость воздействия русской сказки, Гончаров вместе с тем блестяще показывает, как формировала она детское воображение Илюши. Вдохновенный рассказ няни наполнял душу ребенка «неведомым ужасом». Илюша испытывал «мучительный, сладко болезненный процесс». Именно в эти зимние вечера барский ребенок познал прелесть идеалов старой русской сказки. «Населилось воображение мальчика странными призраками; боязнь и тоска засели надолго, может быть, навсегда в душу. Он печально озирается вокруг и все видит в жизни вред, беду, все мечтает о той волшебной стороне, где нет зла, хлопот, печалей, где живет Милитриса Кирбитьевна, где так хорошо кормят и одевают даром...» (II, 154). Так неизгладимо врезались в душу мальчика впечатления фольклора.

Правда, — указывает сейчас же Гончаров, — «сказка не над одними детьми в Обломовке, но и над взрослыми, до конца жизни сохраняет свою власть» (там же). Но эта мечта о безмятежной жизни должна была особенно неотразимо подействовать на сознание барского дитяти. «Взрослый Илья Ильич

377

хотя после и узнает, что нет медовых и молочных рек, нет добрых волшебниц, хотя и шутит он с улыбкой над сказаниями няни, но улыбка эта не искренняя. Она сопровождается тайным вздохом: сказка у него смешалась с жизнью, и он бессознательно грустит подчас, зачем сказка — не жизнь, а жизнь — не сказка. Он невольно мечтает о Милитрисе Кирбитьевне; его все тянет в ту сторону, где только и знают, что гуляют, где нет забот и печалей; у него навсегда остается расположение полежать на печи, походить в готовом, незаработанном платье и поесть на счет доброй волшебницы» (II, 151).

В уютном домике Пшеницыной Обломову через много-много лет припомнятся эти его детские впечатления, оживут образы старых сказок. «Грезится ему, что он достиг той обетованной земли, где текут реки меду и молока, где едят незаработанный хлеб, ходят в золоте и серебре...» (III, 259). Впечатления эти вошли в плоть и кровь Обломова; он сжился с ними потому, что в них выразилась мечта о покое и довольстве.

Интересно отметить, что беспощадно боровшийся с «обломовщиной» Ленин подвергал суровой критике и эти характерные для «обломовцев» мечты о сытой и беспечной жизни, пользуясь при этом образами тех же сказок. В брошюре «К деревенской бедноте» Ленин указывал, что революционные «социал-демократы не сулят крестьянину сразу молочных рек и кисельных берегов». В 1917 г. он повторял: «...мы не можем обещать и не обещаем, что потекут молочные реки и будут кисельные берега»1.

Как мы видим, Гончаров использует в «Обломове» те мотивы сказок, которые созвучны лежебочеству его главного героя и в известной мере объясняют собою его лень и инертность. Образы фольклора играют здесь характеристическую роль: они в какой-то мере оттеняют собою существенные черты обломовской психологии.

В своем отрицательном отношении к барской лени, апатии, застою Гончаров сходится с народной мудростью. В этом легко убедиться, сопоставив «Обломова» с русскими пословицами, хотя бы с теми, которые были собраны В.И. Далем. Обратимся к пословицам этого сборника, касающимся труда и лени, и мы увидим, что в них запечатлены примерно те же представления, которые жили в сознании Гончарова. «Сидит Елеся, ноги свеся». «Спишь, спишь, а отдохнуть некогда». «У бога дней впереди много —наработаемся». Эти и подобные им пословицы, полные ядовитой народной насмешки над лентяями, указывают на приближение романиста к народной точке зрения на трудовое начало в жизни человека.

Русское крестьянство издевалось в своих пословицах над барским паразитизмом, и Гончаров очень близко подошел

378

в «Обломове» к этой народной оценке дворянской лени. Сходство касается здесь даже внешности Обломова, его среды, и других образов. Пословица говорит: «Белые ручки чужие труды любят». У «Обломова тело... судя по матовому, чересчур белому цвету шеи, маленьких пухлых рук, мягких плеч, казалось слишком изнеженным для мужчины». Пословица говорит: «Дворянская кровь и в Петровки мерзнет». Обломов отличается чувствительностью к низкой температуре: «Не подходите, не подходите: вы с холода!» —говорит он Волкову и то же повторяет Судьбинскому, Пенкину и Тарантьеву (действие первой части, как мы помним, происходит 1 мая). Пословица говорит: «Раздень меня, разуй меня, уложи меня, покрой меня, переверни меня, перекрести меня, а там, поди, усну я сам»2. В сущности, то же самое находим мы и в гончаровском романе, где Обломов говорит своему слуге: «“Ну, я теперь прилягу немного; измучился совсем; ты опусти шторы да затвори меня поплотнее, чтоб не мешали; может быть, я с часик и усну; а в половине пятого разбуди”. Захар начал закупоривать барина в кабинете; он сначала покрыл его самого и подоткнул одеяло под него, потом опустил шторы, плотно запер все двери и ушел к себе» (II, 121).

Народная мудрость предвосхищает и картины «Сна Обломова». Пословицы гласят: «Спячка напала, всех покатом поваляла»; «Со сна головушку разломило, со сна распух». В Обломовке после обеда господствует так называемая «повальная болезнь»; «... в людской все легли вповалку, по лавкам, по полу и в сенях... Все мертво, только из всех углов несется разнообразное храпенье на все тоны и лады» (II, 145). «Начали собираться к чаю: у кого лицо измято и глаза заплыли слезами; тот належал себе красное пятно на щеке и висках; третий говорит со сна не своим голосом. Все это сопит, охает, зевает, почесывает голову и разминается, едва приходя в себя» (II, 147). «Господи, господи! До обеда проспали, встали, да обедать стали, наелись, помолились да опять спать повалились». Эта народная пословица как бы характеризует жизнь Обломова до встречи с Ольгой и после разрыва с нею. Она также могла бы явиться темой разговора, когда Ольга неожиданно явилась к нему на Выборгскую сторону. «Она посмотрела на измятые, шитые подушки... — Ты спал после обеда, сказала она так положительно, что после минутного колебания он тихо отвечал: — Спал...» (III, 85).

Здесь важно не только и не столько совпадение словесных формул, сколько близость «Обломова» к народному творчеству по своему духу. Нужно, однако, оговориться, что с «Обломовым» сопоставляются не русские пословицы вообще, а те пословицы, которые отражают воззрение передовой,

379

наиболее сознательной части русского крестьянства. Увековеченный в сборниках опыт далеко не однороден; мы найдем там и такие пословицы: «Работа не волк, в лес не убежит»; «Работа дураков любит» и др., которые, вне всякого сомнения, создавались и культивировались лентяями и лодырями. С этими мнимо-народными пословицами у Гончарова нет, конечно, решительно ничего общего.

Не следует понимать приведенные выше параллели так, что Гончаров списывал эти пословицы, как бы заимствуя и копируя народную мудрость. Такой метод работы в данном случае был бы невозможен: сборник пословиц Даля вышел в 1862 г., тремя годами позднее «Обломова». Но дело, конечно, не только в этом. Гончаров никогда не был писателем-этнографом, цитирующим пословицы или другие виды русского фольклора, как это обыкновенно делал Даль3. Он не копировал «букву» этих изречений русской народной мудрости, но творчески воспроизводил их «дух». И вот почему сравнения отдельных ситуаций романа «Обломов» с пословицами о лени особенно характерны. Они свидетельствуют о глубокой народности концепции гончаровского романа. Разумеется, в изображении Гончарова «обломовщина» гораздо более сложное явление, чем просто лень, безделье, спячка. Романист создал стройную философию байбачества, нравственного индифферентизма и т. д. Однако в основе своей идея «Обломова» содержится уже в этой народной мудрости. Сила критики Гончаровым русского барства по существу совпала с отношением к нему народа. Именно это и обеспечивает роману Гончарова его неувядающую силу.

2

Переходя от фольклора к связям между Гончаровым и русскими писателями, следует прежде всего указать на его отношение к Карамзину. В своем письме к брату от 29 декабря 1864 г. Гончаров отозвался о Карамзине, как о «гуманнейшей личности», «просветителе», который имел «громадное влияние на все современное общество» и сделал «переворот в его образовании» (СП, 385). Эти мысли легли в основу анонимной заметки, написанной Гончаровым для петербургской газеты «Голос» и напечатанной там в 1866 г. (см. СП, 225-227). Автор «Писем русского путешественника» охарактеризован здесь как «всесторонний писатель» (в устах Гончарова этот эпитет имел особенное положительное звучание), как «общий наш наставник», как «наш просветитель», оказавший «благотворное влияние» на русскую «публику» (СП, 226). Разумеется, Карамзин оказал на Гончарова воздействие и как писатель.

380

В очерках путешествия «Фрегат Паллада» Гончаров опирается в ряде случаев на «Письма русского путешественника», а в «Обыкновенной истории» развивает, — разумеется, в новом, реалистическом духе, — ряд мотивов карамзинской повести «Чувствительный и холодный».

Еще существеннее здесь отметить отношение Гончарова к Фонвизину. В своей статье «Лучше поздно, чем никогда» Гончаров писал: «Называли бессмертною комедиею “Недоросль” Фонвизина, — и основательно — ее живая, горячая пора продолжалась около полувека: это громадно для произведения слова. Но теперь нет ни одного намека в “Недоросле” на живую жизнь, и комедия, отслужив свою службу, обратилась в исторический памятник» (VIII, 124). Из этой оценки явствует, что Гончаров ограничивал время действия «Недоросля» по преимуществу порою, когда еще не было опубликовано «Горе от ума». Однако комедия Фонвизина не раз припоминалась Гончарову во время его работы над своими романами. Разговор Адуевой с крепостным слугой Евсеем, ухаживавшим за Александром в Петербурге (I, 355 и сл.), в какой-то мере напоминает нам разговор Простаковой с Еремеевной. Самый образ «недоросля», думается, не случайно приходит на ум Райскому, который размышляет на тему о провинциальном воспитании (IV, 49). Припомним также образ «Здравосмысла» в «Литературном вечере» (VIII, 29).

К этим беглым упоминаниям следует прибавить и одну очень существенную параллель — между Обломовыми и Простаковыми. В своем романе Гончаров, в сущности, развивает ставшую уже традиционной для русской литературы тему «Недоросля».

Несмотря на то, что действие комедии Фонвизина относится к 1770-м гг., а жизнь в Обломовке — к 1810-1820-м гг., в изображаемой ими действительности не произошло больших изменений. Фонвизин и Гончаров оба изображают затхлый быт провинциальной барской усадьбы, паразитическое существование господ, бесправие крепостных рабов. Они оба говорят о характерной для этой среды неприязни к просвещению, о баловстве, которым окружены барские дети, о нежелании этих последних учиться.

Однако пятьдесят лет не прошли бесследно и для этой среды. Гончаров говорит об этом с характерной для него ссылкой на фонвизинских персонажей. «Времена Простаковых и Скотининых миновались давно. Пословица “ученье свет, а неученье тьма” бродила уже по селам и деревням вместе с книгами, развозимыми букинистами» (II, 181). Митрофан мог еще довольствоваться часословом и псалтырем — Илюшу родители уже посылают учиться в Москву, добывать «какой-то диплом».

381

Отделенный от автора «Недоросля» 75-летием, автор «Обломова» высоко поднялся над «сатирическим направлением» Фонвизина. Он обогащен уже передовым опытом художественного реализма, и это обусловило собою его новаторство в изображениях Обломовки. Нарисованные Гончаровым картины жизни крепостной усадьбы свободны от односторонности «Недоросля». Гончаров видит в этой среде не только жестокость крепостников, и даже не на этой изобличаемой Фонвизиным черте делает главный акцент. Обломовы совсем не жестоки со своими крепостными — они скорее мягки и добродушны. Это, однако, не мешает им оставаться такими же паразитами, как Простаковы, Скотинины и другие. Гончаров создает сложный и многосторонний образ помещика-крепостника. Уступая Митрофанушке в резкости социального рисунка, образ Илюши Обломова превосходит его в своей реалистической многосторонности. То же самое можно сказать и о Захаре, представляющем собою глубоко реалистическое развитие образа крепостного слуги. Тема «Гончаров и Фонвизин» могла бы явиться предметом специальной работы.

За Фонвизиным следует Крылов, произведения которого Гончарову были известны еще в детстве. Наш романист, без сомнения, высоко ценил Крылова. Неоконченная комедия последнего «Лентяй» пригодилась Гончарову во время его работы над первой частью «Обломова». Еще более ценились Гончаровым басни Крылова, которые он, вслед за Белинским, ставил в один ряд с комедией Грибоедова «Горе от ума». Публика, — указывал Гончаров в статье «Мильон терзаний», — «буквально истаскала комедию до пресыщения. Но пьеса выдержала и это испытание и не только не опошлилась, но сделалась как будто дороже для читателя, нашла себе в каждом из них покровителя, критика и друга, как басни Крылова, не утратившие своей литературной силы, перейдя из книги в живую речь» (VIII, 125).

Образы крыловских басен встречаются на страницах гончаровских произведений. Уже Иван Савич Поджабрин, узнав, что толстый «дядя» его любовницы носит фамилию «Стрекоза», решает: «Хороша стрекоза! Кажется, вовсе не попрыгунья. Мог бы из Крылова же басен заимствовать себе название поприличнее» (IX, 36). Говоря во «Фрегате Паллада» о воспитании мальчиков-камчадалов, Гончаров отмечает, что их «заставляли говорить наизусть басни Крылова!» (VII, 34). Рассказывая о том, как во время приема русских японцами обе стороны уговаривали друг друга сидеть по-своему — на креслах или на пятках, Гончаров лукаво добавлял: «Припомните, как угощали друг друга “Журавль и лисица” — это буквально одно и то же» (VII, 39; сравнение это было затем повторено

382

Гончаровым — VII, 62). Рассказывая о прятавшихся японских женщинах, Гончаров писал: «“И хорошо делают, что прячутся, чернозубые!”говорили некоторые. “Кисел виноград... скажете вы”» (VII, 199; намек на басню «Лисица и виноград»). В главе, повествовавшей о быте корейцев, наш путешественник, возможно, имел в виду басню Крылова «Прохожие и собаки» (VII, 372). И несколько далее: «Матрос нашел змею в кусте, на котором сидели еще аист и сорока. Зачем они собрались — неизвестно; может быть, разыгрывали какую-нибудь ненаписанную Крыловым басню» (VII, 393).

Образы великого русского баснописца искусно вплетаются в повествование «Обыкновенной истории», характеризуя собою действующих лиц этого романа. Александр Адуев читает басни Крылова: «Какие портреты людей, какая верность». Он находится в состоянии человеконенавистничества, и его знакомые — «за кого ни хватишься, так какой-нибудь зверь из басен Крылова и есть». Лунин — «точно тот осел, от которого соловей улетел за тридевять земель. А она такой доброй лисицей смотрит». Сонин «всегда дает хороший совет, когда пройдет беда, а попробуйте обратиться в нужде, так он и отпустит без ужина домой», как лисица волка. Дядя, прослушав эти мизантропические выпады Александра, изобличает их теми же крыловскими цитатами. Александр четыре месяца не писал к своей матери. «Как прикажешь назвать такой поступок? Ну-ка, какой ты зверь? Может быть, оттого и не называешь, что у Крылова такого нет». И далее: «Казнить тебя тут еще не за что; скажу только слова любимого твоего автора: «Чем кумушек считать трудиться, не лучше ль на себя, кума, оборотиться» и быть снисходительным к слабости других». Когда Александр начинает раскаиваться, дядя ему поясняет: «Я только хотел разыграть роль медведя в басне: “Мартышка и зеркало”. Что, ведь искусно разыграл?» (I, 211-217).

Проходит несколько дней. Дядя снова начинает издеваться над племянником. Он, Петр Иваныч, не пишет и поэтому не уцелеет для потомства. «Какая разница: ты когда, “расширяся шумящими крылами”, будешь летать “под облаками”, мне придется утешаться только тем, что в массе человеческих трудов есть “капля и моего меда”, как говорит твой любимый автор. — Оставьте его, ради бога, в стороне: что он за любимый автор! Издевается только над ближним. — А! издевается! Не с тех ли пор ты разлюбил Крылова, как увидел у него свой портрет?— отвечает ему неумолимый Петр Иваныч» (I, 229).

Таков этот любопытнейший диалог, в котором басни Крылова цитируются романтическим мечтателем и трезвым реалистом для оправдания их житейского опыта. Победа в этом споре, как и следовало ожидать, остается за реалистом.

383

Однако Александр и далее прибегает к цитатам из Крылова: «А дружба ваша, думает он о людях, влюбленных друг в друга... — брось-ка кость, так что твои собаки!» (I, 295). И уже от себя Гончаров комментирует переживания Александра цитатой из Крылова. Александр, идущий на свидание с Лизой, колеблется... «Я далек от соблазна, ей-богу далек, и докажу это: вот, нарочно пришел сказать, что еду... хотя и не еду никуда. Нет, демон! меня не соблазнишь». Но тут, кажется, как будто Крылова бесенок, явившийся из-за печки затворнику, шепнул и ему: «А зачем ты пришел сказать это? в этом не было надобности: ты бы не явился и недели через две был бы забыт...”» (I, 317).

Гончаров любит Крылова, он ценит громадный житейский опыт, заключенный в его бессмертных баснях, и в основном солидарен со взглядами Крылова на человека, быт, искусство. Далеко не случайным является факт обращения Гончарова к басне Крылова в письме к К. Р. Прочитав в одном из его стихотворений выражение «пошлые заботы», Гончаров не был удовлетворен этим эпитетом и просил поэта заменить его другим, более подходящим: «Не все заботы в «шумном свете» пошлые: есть много необходимых и полезных, даже почтенных, которые приходится нести большинству людей, лишенных возможности дышать свежим воздухом «зеленых лугов». Простите за это беглое и, может быть, пустое, неверное замечание: в нем я должно быть, бессознательно почувствовал несколько брезгливое отношение поэта к черновой работе трудящегося люда, как отношение крыловского Орла к трудолюбивой Пчеле...» (СП, 347).

Этот отзыв Гончарова чрезвычайно характерен. Престарелому романисту претило аристократическое пренебрежение Константина Романова к «пошлым заботам толпы». Для самого Гончарова они вовсе не были пошлыми, и он недвусмысленно-точно оговорил свое несогласие с «августейшим» поэтом. Крыловская басня помогла Гончарову в этом споре: она вооружила его чрезвычайно яркой и образной аналогией.

В новейшей литературе о Крылове и Гончарове их связи никем не отмечались. Прошел мимо них и Н.Л. Степанов, автор новейшей монографии «И.А. Крылов» (1949). Мне они кажутся несомненной: автор «Обыкновенной истории» высоко ставил Крылова, его здравый смысл, лукавую и колючую насмешку.

Особенно тесная творческая связь объединяла Гончарова с Грибоедовым. «Горе от ума» появилось в год поступления Гончарова в Московский университет. Он еще на студенческой скамье усвоил себе те выражения грибоедовской комедии,

384

которые тотчас сделались крылатыми. «Сразу поняв ее красоты и не найдя недостатков, она (публика. — А. Ц.) разнесла рукопись на клочья, на стихи, полустишья». Молодой Гончаров был в числе этой «публики».

Цитаты из «Горя от ума» буквально теснятся на страницах его произведений. В «Иване Савиче Поджабрине»: «Опекун! говорит Иван Савич, заглядывая в дверь на толстяка: — У вас огромная опека, Анна Павловна!» (IX, 35). Александр Адуев «свои суждения считал непогрешительными, мнения и чувства непреложными, и решился вперед руководствоваться только ими, говоря, что он уже не мальчик и что зачем же мнения чужие только святы?» (I, 125). Тетку свою он спрашивает: «Вы хотите знать, что меня теперь волнует, бесит?» (I, 196). Раздумья Александра в деревне заставляют нас вспомнить о знаменитой грибоедовской формуле «ум с сердцем не в ладу».

Гончаров уезжает в кругосветное путешествие, и там он использует при передаче своих впечатлений мудрость Грибоедова. Из Японии он пишет друзьям: «Я вглядывался во все это и — как в Китае — базары и толкотня на них поразили меня сходством с нашими же старыми базарами. И у нас, у ног старинных бар и барынь, сидели любимые слуги и служанки, шуты, и у нас также кидали им куски, называемые подачкой; и у нас привозили из гостей разные сласти или гостинцы. Давно ли еще Грибоедов посмеялся, в своей комедии, над “подачкой”?» (VII, 222). Мы видим, как ссылка на Грибоедова подкрепляет собою наблюдение молодого романиста над «старинным» русским бытом. И позднее, во время своей поездки по Восточной Сибири, Гончаров снова употребляет крылатое грибоедовское выражение: «Летают воробьи и грачи, поют петухи, мальчишки свищут, машут на проезжающую тройку, и дым столбом идет вертикально из множества труб — дым отечества!» (VII, 518).

«Ну, конечно, — говорит Обломову Судьбинский, — с таким человеком, как Фома Фомич, приятно служить: без наград не оставляет; кто и ничего не делает и тех не забудет» (II, 26). Нам припоминается здесь грибоедовский «Фома Фомич, начальник отделения», — совпаденье имени и отчества, быть может, не случайное.

Всего значительнее грибоедовский элемент в «Обрыве», где им окрашены, в частности, все встречи Райского с Беловодовой. Как Чацкий, Райский разоблачает быт и нравы аристократического Петербурга; как Чацкий, он говорит светской красавице о страданиях простого народа. Сходство ситуаций с «Горем от ума» здесь настолько бросается в глаза, что сама Беловодова (кстати сказать, также названная Софьей) говорит Райскому: «И знаете, кого вы напоминаете мне? Чацкого». Сам

385

Райский не отрицает этого сходства. «Это правда, я глуп, смешон, сказал он, подходя к ней и улыбаясь весело и добродушно: — может быть я тоже с корабля попал на бал... На и Фамусовы в юбке! он указал на теток... — Послушайте, monsieur Чацкий, остановила она» (IV, 32, 33). Сходство с ситуацией «Горя от ума» выдерживается и в дальнейшем: «Вы... не любите меня, кузина? спросил он тихо и вкрадчиво. — Очень, — весело отвечала она. — Не шутите, ради бога! раздражительна сказал он. — Даю вам слово, что не шучу» (IV, 177 и сл.). Разумеется, Райский — не Чацкий, ему недостает его молодости, непосредственности, энтузиазма, а главное недостает передовых идей Чацкого. В его словах, обращенных к любимой женщине, в отличие от поведения Чацкого, немало фразерства.

Персонажи «Горя от ума» встретятся нам и в позднейших: произведениях Гончарова, например в «Литературном вечере»: «Подле самого автора, вплотную к нему, присел старик граф Пестов, светская окаменелость, напоминавшая Тугоуховского... Его возили везде, как и Тугоуховского, между прочим, и потому, что он боялся оставаться один дома и умереть» (VIII, 9)*. В том же рассказе Кряков называет реакционера Красноперова «господином Фамусовым» (VIII, 51). «Что же это такое этот социализм? спросил генерал. — Вам любопытно? обратился к нему Кряков:— Спросите того фельдфебеля, которого Скалозуб хотел дать Репетилову в Вольтеры, а меня увольте от ответа!» (VIII, 95). «Ведь это ученый разговор, так как же без латыни. Ах ты, Скалозуб! сказал Сухов, ударив его ладонью по коленке» (VIII, 72).

И, наконец, Грибоедов звучит в воспоминаниях Гончарова о своей юности. «Я говорю о Московском университете, на котором, как на всей Москве, по словам Грибоедова, лежал особый отпечаток» (IX, 97). «А ну как он... “с безумных глаз” набедокурит что-нибудь?» (IX, 249) и т. д.

Так же, как это было с Крыловым, Гончарова объединяли с Грибоедовым определенные идейные мотивы. В своей позднейшей статье «Мильон терзаний» (1872) Гончаров дал, как было указано, классическую интерпретацию всей грибоедовской комедии. Особенно характерна была его трактовка образа Чацкого, «обличителя лжи и всего, что отжило, что заглушает новую жизнь». Можно, не боясь преувеличений, утверждать, что именно это протестантское начало Чацкого в борьбе за новую жизнь против крепостнического застоя и было более всего дорого Гончарову в грибоедовском шедевре. Разумеется,

386

умеренный постепеновец Гончаров в своей трактовке Чацкого приглушал его декабристскую настроенность. Для него Чацкий был не растущим дворянским революционером, а типом, присущим всякой переходной эпохе. «Чацкий, — говорил Гончаров, — неизбежен при каждой смене одного века другим». Так «Горе от ума» тесно связывалось с общей проблематикой творчества Гончарова, в котором тема борьбы двух укладов занимала центральное место. Отсюда черты Чацкого, так явно ощущаемые в Александре Адуеве (споры с дядюшкой, столь сильно смахивающим на Фамусова; история его увлечения Наденькой) и особенно в Райском.

Ко всему этому, конечно, присоединялись и чисто художественные достоинства грибоедовской комедии — «ум, юмор, шутка и злость русского ума и языка» (СП, 58). Гончаров высоко ценил эти стороны стиля «Горя от ума».

3

Как ни примечательны были для Гончарова Фонвизин, Крылов и даже Грибоедов, они были для него только предшественниками. Его подлинным учителем был Пушкин.

С творчеством Пушкина Гончаров познакомился на грани отрочества и юности, еще до своего поступления в Московский университет. «Старики еще ворчали и косились на него, тогда как мы все падали на колени перед ним. Первым прямым учителем в развитии гуманитета, вообще в нравственной сфере был Карамзин, а в деле поэзии мне и моим сверстникам, 15-16-летним юношам, приходилось питаться Державиным, Дмитриевым, Озеровым, даже Херасковым, которого в школе выдавали тоже за поэта. И вдруг Пушкин! Я узнал его с “Онегина”, который выходил тогда периодически, отдельными главами. Боже мой! Какой свет, какая волшебная даль открылась вдруг, и какие правды — и поэзии, и вообще жизни, притом современной, понятной — хлынули из этого источника, и с каким блеском, в каких звуках! Какая школа изящества, вкуса для впечатлительной натуры!.. Явилась сознательная критика, а чувство к Пушкину оставалось то же...» (СП, 293).

В своей статье «Лучше поздно, чем никогда» Гончаров» со всей силой подчеркивал основополагающее значение Пушкина для новой русской литературы. «Пушкин, — писал он, — громаден, плодотворен, силен, богат. Он для русского искусства то же, что Ломоносов для русского просвещения вообще. Пушкин занял собою всю свою эпоху, сам создал другую, породил школы художников, — взял себе в эпохе все, кроме того, что успел взять Грибоедов и до чего не договорился

387

Пушкин» (VIII, 123). Пушкин для Гончарова — основоположник новой русской литературы: в нем «кроются все семена и зачатки, из которых развились потом все роды и виды искусства во всех наших художниках» (VIII, 217). «Этот гений, эта слава и гордость России» (IX, 11З) «дал... вечные образцы, по которым мы и учимся бессознательно писать, как живописцы по античным статуям» (VIII, 219). «...почти все писатели новой школы — Лермонтов, Гоголь, Тургенев, Майков, Фет, Полонский, между прочим и я и все мы, шли и идем по проложенному Пушкиным пути, следуя за ним и не сворачивая в сторону, ибо это есть единственный торный, законный, классический путь искусства и художественного творчества» (СП, 343).

Не требуется много труда, чтобы обнаружить онегинские черты в Райском: «...Не гони меня, дай мне иногда быть с тобой, слышать тебя, наслаждаться и мучиться, лишь бы не спать, а жить: я точно деревянный теперь! Везде сон, тупая тоска, цели нет, искусство не дается мне, я ничего для него не делаю. Всякое так называемое “серьезное дело» мне кажется до крайности пошло и мелко. Я бы хотел разыграть остальную жизнь во что-нибудь, в какой-нибудь необыкновенный громадный труд, но я на это не способен, — не приготовлен: нет у нас дела!» (V, 77). Это, конечно, речь «лишнего человека», одного из тех «франтов, львов, презиравших мелкий труд и не знавших, что с собой делать!» (VIII, 215), как характеризовал Гончаров Онегина в одной из своих критических статей. Примечательно, что отношения Райского с Верой характеризуются рядом выражений из «Евгения Онегина». Так Вера пишет ему о «рождающейся искре нежности, которой не хотят дать ходу» (V, 240). Отмечу здесь и тяжелый сон Райского в последней части «Обрыва», явно перекликающийся по своему содержанию с восьмой главой пушкинского романа. Однако, повторяя Онегина в разочарованности и дендизме, Райский имеет и свои черты: он — дилетант, человек, богатые дарования которого не приложимьг к делу. Райский не способен трудиться, а без труда нет подлинного искусства. Эта глубоко изученная Гончаровым психология дилетанта выделяет Райского из пестрой вереницы «лишних людей» русской литературы.

В других случаях новаторство Гончарова проступало с еще большей отчетливостью. В Марфиньке, без всякого сомнения, много черт, роднящих ее с пушкинской Ольгой. Самый приход Марфиньки к Вере в день своего рождения (V, 363) чрезвычайно напоминает известный эпизод «Евгения Онегина». Но воспроизводя в своей Марфиньке бездумную веселость и беспечность Ольги, Гончаров вместе с тем поэтизирует этот женский образ. В тоне, каким он повествует о Марфиньке, нет

388

и следа пушкинского пренебрежения. Гончаров никогда не сказал бы об этом женском типе: «Я прежде сам его любил, но надоел он мне безмерно». В Марфиньке он находит «ангела чистоты и прозрачности», идеал девичьей непорочности, непосредственную натуру, живущую в неразрывном слиянии с окружающим миром.

Так же реабилитируется в «Обрыве» и старшее поколение «Онегина». Бабушка занимает в гончаровском романе примерно такое же место, как и Ларина; насколько, однако, образ ее многостороннее, полнее и глубже. Увлечение Лариной «Грандисоном» очерчено Пушкиным в иронически-насмешливых тонах, как блажь, которая «скоро перевелась» вместе с прочими привычками входящей в лета помещицы. Наоборот, девичье увлечение бабушки — сильное, глубоко драматическое чувство, показавшее цельность и глубину ее натуры, чувство, которое сохранилось в ее душе на всю жизнь. Как Ларина, бабушка феодальна в своих привычках, домовита, недоверчива к новым веяниям; но если мать Татьяны только «милая старушка», то Татьяна Марковна из фигуры фона становится одним из самых центральных персонажей «Обрыва», по своей символической роли — олицетворяющим всю «старую Русь».

В образе Веры также очевидно это пушкинское начало. Ее ум, красота, воля, полнота чувств — все это предопределено образом пушкинской героини, и все это развито Гончаровым в широкой манере последовательно-эпического (а не лирико-эпического, как в «Онегине») повествования. И вместе с тем Вера — это не просто художественный слепок с Татьяны: это внучка Татьяны, действующая в новых исторических условиях. Над нею уже не тяготеют (по крайней мере в первых трех частях романа) догмы устарелой морали. Она любит того, кого признает своим избранником, и готова во имя их общего счастья пойти на разрыв со своей средой. Несмотря на явственную антинигилистическую тенденцию Гончарова, Вера в какой-то мере озарена светом новой героической эпохи.

Так развивает Гончаров пушкинские образы. Его пленяют такие отличительные черты Пушкина, как величайшая гармония частей, глубокое соответствие формы и содержания. Пушкин для Гончарова — классик, обладающий величайшим чувством меры, труднейшим искусством вкладывать глубокое значение в предельно простую и сжатую форму. Гончаров недаром говорил о Татьяне и Ольге: «Пушкин, как великий мастер, этими двумя ударами своей кисти, да еще несколькими штрихами — дал нам вечные образцы, по которым мы и учимся бессознательно писать, как живописцы по античным статуям» (VIII, 219). Именно так — классически-изящно, сжато и просто — хотел бы писать и сам Гончаров.

389

В противоположность неизменно оживленному тону, каким Гончаров говорил о Пушкине, Лермонтова он оценивал довольно бесстрастно, видимо не чувствуя здесь живой и личной преемственности. Впрочем, в представлении Гончарова Лермонтов — фигура колоссальная. Он «весь, как старший сын в отца, вылился в Пушкина. Он ступал, так сказать, в его следы. Его Пророк и Демон, поэзия Кавказа и Востока и его романы — все это развитие тех образцов поэзии и идеалов, какие дал Пушкин» (VIII, 217). «И у Пушкина и у Лермонтова веет один родственный дух, слышится один общий строй лиры, иногда являются будто одни образы, — у Лермонтова, может быть, более мощные и глубокие, но зато менее совершенные и блестящие по форме, — чем у Пушкина... Вся разница в моменте времени. Лермонтов ушел дальше временем, вступил в новый период развития мысли, нового движения европейской и русской жизни и опередил Пушкина глубиною мысли, смелостью и новизной идей и полета» (VIII, 218).

В этой характеристике Лермонтова не чувствуется того, что Лермонтов сыграл существенную роль в становлении и развитии Гончарова. А между тем это, несомненно, было так. Правда, Гончарова не увлекла за собою лермонтовская субъективность; ему остался глубоко чужд мятежный дух поэзии Лермонтова, его воинствующий романтизм. Но Гончаров не прошел мимо многих достоинств лермонтовского эпоса и прежде всего мимо его глубокого психологизма. Именно отсюда растет гончаровский показ мельчайших движений души. «Обыкновенная история» в этом смысле опирается больше всего на «Героя нашего времени». «Внутренние монологи» лермонтовского романа в сильной мере облегчили Гончарову доступ к глубинам человеческого сознания. Правда, в раскрытии их Гончаров шел особым от Лермонтова путем: психологию героя он предпочитал раскрывать в строго-объективной форме авторского повествования, почти не передоверяя (за исключением «Обрыва») своему герою функций повествователя.

«...черты пушкинской, лермонтовской и гоголевской творческой силы — доселе входят в нашу плоть и кровь, как плоть и кровь предков переходит к потомкам» (СП, 158). Имя Гоголя произнесено здесь Гончаровым по праву в силу его громадного слияния не только на писателей 40-х годов, но и в отношении себя самого. Правда, автор «Обломова» справедливо указывал на то, что связи с Гоголем у него были менее значительны: «Пушкин, говорю, был наш учитель и я воспитался, так сказать, его поэзиею. Гоголь на меня повлиял гораздо позже и меньше: я уже писал сам, когда Гоголь еще не закончил своего поприща» (VIII, 218).

390

Для Гончарова 70-х годов Гоголь являлся прежде всего «отрицателем», вождем критического направления в русской литературе. Гоголь, по мнению Гончарова, развил и довел до предела одну из тенденций своего учителя: «Сам Гоголь объективностью своих образов, конечно, обязан Пушкину же. Без этого образца и предтечи искусства — Гоголь не был бы тем Гоголем, каким он есть. Прелесть, строгость и чистота формы — те же. Вся разница в быте, в обстановке и в сфере действия — а творческий дух один, у Гоголя весь перешедший в отрицание» (VIII, 218).

Хороша ли эта исключительная негативность гоголевского «духа»? Сам Гончаров склонен был на этот вопрос отвечать отрицательно. Правда, в не напечатанном при его жизни предисловии к «Обрыву» он защищал этот отрицательный элемент в отношении самого себя. «Мне, — говорил там Гончаров, — дали возможность критиковать Райского и старое поколение. Это мне позволяют, даже одобряют меня за то. Отчего же такая нетерпимость и раздражение по поводу Волохова? Почему я терял право отрицательного приема в отношении к нему. Русская беллетристика со времени Гоголя все еще следует по пути отрицания в своих приемах изображения жизни— и неизвестно, когда сойдет с него, сойдет-ли когда-нибудь и нужно ли сходить?» (СП, 102)4. В «Литературном вечере» устами «журналиста» Гончаров говорил об этом уже менее одобрительно: «Да, роман замечательный, рассуждал журналист. Если б он явился лет сорок назад, он произвел бы сильную сенсацию в обществе! — А теперь? — Теперь с Гоголя, все до того охвачено отрицательным направлением, что положительный тип лица почти невозможен в литературе» (VIII, 105). Пройдет еще несколько лет, и Гончаров выскажется на этот счет еще более категорически. В «Необыкновенной истории» мы читаем: «Мои резкие отзывы о том, о другом, даже о близких лицах, исходили часто из моей натуры, т. е. из природного, развившегося до крайней степени, анализа моего ума, и наблюдательности, частию из духа того отрицания, которое сделалось руководителем и орудием нашего века — повсюду, во всех делах, и в литературе особенно. С Гоголя мы стали на этот отрицательный и в беллетристике путь, и не знаю, когда доработаемся и доживем до каких-нибудь положительных воззрений, на которых бы умы могли успокоиться! Может быть, никогда! Это очень печально! Отрицание и анализ расшатали все прежние основы жизни, свергли и свергают почти все авторитеты, даже и авторитеты духа и мысли, и жить приходится жутко, нечем морально! Не знаю, что будет дальше!» (НИ, 131). Как мы видим, на протяжении каких-либо шести лет (1869—1875) Гончаров круто изменил

391

свое отношение к «отрицательному», критическому реализму Гоголя.

Было бы, конечно, ошибкой механически переносить суждение 70-х годов на три десятилетия ранее. В 40-е годы «отрицательное» направление имело большое влияние на Гончарова: он понимал тогда необходимость следования ему в показе старом, дореформенной Руси. И он был несомненным учеником Гоголя в своем «отрицании».

Увлекаясь вместе с другими передовыми читателями 30-40-х годов произведениями Гоголя и прекрасно зная их5, Гончаров приближался к Гоголю в некоторых своих образах. Таков, например, образ Антона Иваныча, этого вечного прихлебателя, без которого в дворянских усадьбах «не совершается ни один обряд», идет от Антона Пафнутьевича из «Повести о ссоре...». Гоголевским слугой как будто произносятся слова Евсея: « — Господи! Какой покой... то ли дело здесь! А у нас в Петербурге просто каторжное житье! Нет ли чего перекусить, Аграфена Ивановна? С последней станции ничего не ели» (I, 354). Фраза эта вполне могла быть сказана дворовым типа Осипа. Наряду с этими комическими подробностями мы найдем в «Обыкновенной истории» и некоторые отзвуки гоголевского лиризма. Таково, например, авторское отступление: «Бедная мать! вот тебе и награда за твою любовь! Того ли ожидала ты?» (I, 72), — явно напоминающее собою известное место первой главы повести «Тарас Бульба». Впрочем, и лиризм и романтизм Гоголя не встречают себе у Гончарова каких-либо существенных аналогий.

Тема «мертвых душ», людей, думающих, что они «солят землю», а в действительности «коптящих небо», является одной из самых важных тем второго романа Гончарова. Здесь он ближе всего подходит к автору «Ревизора» и «Мертвых душ». Хотя образ Обломова появился четырьмя годами позднее Тентетникова и, несомненно, испытал на себе его влияние, но задуман он был почти одновременно с гоголевским и независимо от него, как параллельный и, нужно сказать, более совершенный вариант. Сделав своего лежебоку центральным персонажем романа, Гончаров получил возможность изобразить его более детально. Кроме того, он сделал пространный экскурс в прошлое, показав, как развратила Илюшу воспитавшая его крепостническая среда, полная лени и вражды к просвещению. То, что во втором томе «Мертвых душ» осталось эпизодом, под пером Гончарова превратилось в полную драматизма историю духовной гибели человека.

Близость к Гоголю сказалась во многих подробностях «Обломова». Гончаров, как и Гоголь, характеризует героя через восприятие постороннего человека: «И поверхностно-

392

наблюдательный, холодный человек, взглянув мимоходом на Обломова, сказал бы: «Добряк должен быть, простота!» Человек поглубже и посимпатичнее, долго вглядываясь в лицо его, отошел бы в приятном раздумье, с улыбкой» (II, 3). Чисто ноздревской фамильярностью звучат просьбы Тарантьева дать ему фрак: «Мой то, видишь ты, пообтерся немного...» (II, 66); или же уговоры его переехать к Пшеницыной: «двое ребятишек, холостой брат, я всякий день буду заходить» (II, 59).

Как почти у всех русских писателей, вышедших из недр «натуральной школы», у Гончарова мы встретим массу гоголевских образов и крылатых выражений. В «Фрегате Паллада» читаем: «Гоголь отчасти испортил мне впечатление... после всякой хорошенькой англичанки мне мерещится капитан Копейкин...» (VI, 61). В позднейших воспоминаниях: «Это своего рода «наслаждение»... нередко встречается в людях, начиная с гоголевского Петрушки до... многих из нас» (IX, 105). «Увидя его (помощника попечителя — Голохвастова. — А. Ц.), так и хотелось сделать ему Плюшкинский вопрос Чичикову: не служил ли он в военной службе» (IX, 131). Наконец, в личном письме Гончарова: «“Это француз все гадит!” говорит кто-то у Гоголя. И мне нагадил француз по поводу “Обрыва”« (СП, 334) и т. д.

Гончарову был особенно близок и дорог гоголевский юмор, о котором он писал: «Гоголь, бесспорно, реалист: у кого найдешь больше правды в образах? Но он, смешай смеясь, невидимо плакал: оттого в его сатиры и улеглась вся бесконечная Русь своею отрицательною стороною, со своей плотью, кровью и дыханием. Какой отрадной теплотой дышат его создания от этого юмора, под которым прячутся его “невидимые слезы” и которого нет у псевдореалистов, а есть холодная ирония, продукт, пожалуй, ума: они, кажется, ее только одну и допускают в искусстве! Но она никогда не заменит юмора» (СП, 189). Характерно, что в «Обломове» Гончаров противопоставлял Гоголю «обличителей». «Изображают-то они воров, падших женщин, точно ловят их на улице, да отводят в тюрьму. В их рассказе слышны не «невидимые слезы», а один только видимый, грубый смех, злость...» (II, 32). Однако, противопоставляя в полемике «теплый» гоголевский юмор «холодной иронии» новейших «псевдореалистов», Гончаров сам культивировал несколько иной тип юмора — лишенный лиризма, но вместе с тем исполненный величайшей художественной объективности.

Продолжая и углубляя критицизм Гоголя, Гончаров вместе с тем усиливает в реалистическом методе позитивный элемент. То, что у Гоголя выражалось по преимуществу в лирических

393

отступлениях первого тома и в отдельных образах второго тома «Мертвых душ», приняло у Гончарова более широкое выражение в образах Ольги, Штольца, Тушина (сравним их с Улинькой и Костанжогло), бабушки и Веры. Следуя заветам Гоголя, Гончаров создает в «Обломове» и «Обрыве» синтетическое отображение старой Руси. Он неуклонно стремится к широкому и многообразному отображению жизни и вместе с тем к такому ее изображению, которое было бы свободно от лиризма, патетики, психологических надрывов, отличалось бы большей степенью трезвости, спокойствием, историзмом и объективностью.

В широком историко-литературном аспекте Гончаров представляется нам писателем, стремившимся к синтезу «пушкинского» и «гоголевского» начал. Он говорил, что от «Пушкина и Гоголя в русской литературе теперь еще пока никуда не уйдешь. Школа Пушкино-Гоголевская продолжается доселе, и все мы, беллетристы, только разрабатываем завещанный ими материал» (VIII, 217). И в самом деле, в творчестве Гончарова сочетались начала «Евгения Онегина» и «Мертвых душ», начала широкой эпичности, величайшей объективности, гармонии и усиленного внимания к прозаическому «дрязгу» повседневной жизни. Этот синтез произошел на основе пушкинского метода, воспринятого Гончаровым самостоятельно и творчески.

Дружинин, конечно, не согласился бы с утверждением Гончарова о «художественной объективной законченности и определенности», какая после «Горя от ума» — «далась у нас только Пушкину и Гоголю» (VIII, 127). Точно так же не согласился бы он и с таким определением Гоголя как родоначальника нового периода в развитии русской литературы, какое дает Гончаров в своем не напечатанном при его жизни предисловии к «Обрыву»: «...новые писатели не открыли никаких новых путей, не выставили основателей новых школ, а примкнулись к довольно обширной семье писателей, начиная с Гоголя, именем которого и назван период, продолжающийся и поныне до гг. Слепцова, Успенского, Решетникова и других — в беллетристике, с Белинского до Добролюбова — в критике и публицистике и т. д. В сущности можно притти к такому заключению, что с тридцатых и сороковых годов продолжается все один и тот же период развития и что в этом периоде уже сменилось не одно племя молодых людей другим. В этом смысле современное молодое поколение началось давно» (СП, 111).

Разумеется, Гончаров был неправ, не видя в разночинной литературе 60-х годов нового качества по сравнению с творчеством Гоголя. Однако он был безусловно прав, называя Гоголя родоначальником нового периода развития русской литературы. В этом пункте он, как это ни может показаться неожиданным,

394

присоединялся к известным утверждениям Чернышевского о «гоголевском периоде». Это говорило о понимании Гончаровым исторического значения Гоголя.

4

Отношения Гончарова к большей части писателей, вышедших из недр «натуральной школы», были критическими. И прежде всего он резко критиковал Достоевского, которого Гончаров, если верить его позднейшим признаниям, почти не читал. Я имею в виду красноречивое свидетельство «Необыкновенной истории» : «Я давно перестал читать русские романы и повести: выучив наизусть Пушкина, Лермонтова, Гоголя, конечно, я не мог удовлетвориться вполне даже Тургеневым, Достоевским, потом Писемским, таланты которых были ниже первых трех образцов. Только юмор и объективность Островского, приближавшие его к Гоголю, удовлетворяли меня в значительной степени. Из Достоевского я прочел “Бедных людей”, где было десяток живых страниц, и потом, когда он написал какого-то Голяткина да Прохарчина, — я перестал читать его и только прочел превосходное и лучшее его сочинение “Мертвый дом”, а затем доселе ничего не читал, ни “Преступлений и наказаний”, которые, говорят, очень хороши, и ничего дальше» (НИ, 45).

Признание это поразительно, однако нет оснований ему не доверять: со своим характером и вкусами Гончаров мог действительно только наскоро пробежать «Бедных людей» и пройти мимо «какого-то Голяткина да Прохарчина» и даже мимо «Преступлений и наказаний»! Конечно, Гончарову приходилось иногда обращаться к произведениям Достоевского. «Маленькие картинки» его, присланные для напечатания в «Складчину», Гончаров аттестовал как «ряд маленьких очерков, умных, оригинальных, талантливых»6. Читал он и иные очерки Достоевского, о которых даже спорил с их автором7. Однако в целом Достоевский был неприемлем для Гончарова — своим безграничным субъективизмом, анормальностью своего психологического метода, отсутствием меры, спокойствия — всего того, что Гончаров так ценил у своих «образцов»8. Не говорим уже о полной неприемлемости для Гончарова реакционно-славянофильской идеологии Достоевского.

Характерно, что Гончаров в своем творчестве не использует тех возможностей, которые обязательно использовал бы Достоевский. Он лишь кратко развивает в «Обыкновенной истории» тему двойничества в любви (I, 255). «Любит ли она или нет? говорил он (Штольц. — А. Ц.) с мучительным волнением, почти до кровавого пота, чуть не до слез» (III, 161). Знаменательно, что и эта тема любви, мучительной, судорожной, которую

395

Достоевский развил бы во всех подробностях, не получила никакого развития в спокойном и гармоническом «Обломове». Если бы за «Обрыв» взялся Достоевский, он бы, конечно, подробно остановился на изображении мучительной любви Наташи к Райскому (IV, 143). Гончарову этот эпизод решительно не удался. Гораздо объективнее, без холодной иронии и постоянного нагнетания происшествий, показал Гончаров отношения важной провинциальной барыни с губернаторшей в «Обрыве» (IV, 286; ср. образ Ставрогиной в «Бесах»). Как различно изображены были обоими романистами и любовные увлечения Бережковой и Ставрогиной: глубоко трогательный и интимный роман первой с Титом Никонычем и полные двусмысленности отношения Ставрогиной с Верховенским-отцом. «Бесы» писались всего лишь через год после того, как был напечатан «Обрыв», который, конечно, тотчас стал известен Достоевскому по журнальному тексту. Тем интереснее отметить различие их подходов к изображению сходных между собою явлений действительности.

По-иному изобразил бы Достоевский и сцену опьянения Илюхина в воспоминаниях Гончарова «На родине» (IX, 248): этот чиновник вышел бы у него вроде тех «пьяненьких», которых Достоевский так любил рисовать в Девушкине, Горшкове, Мармеладове, Снегиреве и многих других. Гончаров обошелся здесь без изображения униженного самолюбия, переходящего в болезненную «амбицию»; зато он показал Плюхина во всей его бытовой характерности как тип провинциального русского чиновника.

В отличие от Достоевского, Гончаров не любил психопатологии, не изображал резких движений больной души: творческий взор его устремлен был к нормальным и светлым сторонам человеческого сознания.

Не менее сильно расходился Гончаров и с художественным методом революционных демократов. Правда, Райский говорит Беловодовой о том, как там «в зной жнет беременная баба... ребятишек бросила дома — они ползают с курами, поросятами, и если нет какой-нибудь дряхлой бабушки дома, то жизнь их каждую минуту висит на волоске: от злой собаки, от проезжей телеги, от дождевой лужи... А муж ее бьется тут же в бороздах, на пашне или тянется с обозом в трескучий мороз, чтобы добыть хлеба, буквально хлеба — утолить голод с семьей, и между прочим внести в контору пять или десять рублей, которые потом приносят вам на подносе...» (IV, 38).

Казалось бы, чисто некрасовские темы — женщина-жница, находящиеся без присмотра деревенские ребятишки, тяжкий труд, мужик, телега, голод и бесправие. Райский вернется к этим картинам, представляя себе бурлака, тянущего ременную

396

лямку (1У, 318). Но то, что было типичным для автора стихов о «страде деревенской», «На Волге» и «Балета», получило у Гончарова не более, чем частное значение. Эта тема народного труда нужна романисту лишь в той мере, в какой она характеризует Райского и Беловодову.

Гончаров не любил Некрасова, что явствует из его неопубликованного письма к К. Р. от 14 августа 1886 г., в котором Гончаров, между прочим, писал: «Третье стихотворение “Умер» слабее первых двух, оно не отделано, набросано небрежно, без всякой отделки стиха, но в нем звучит грустная нота Вашей искренности. Это стихотворение напоминает некрасовские стоны и слезы о народе, но они у него были не искренни, сквозь них пробивался холод, он собственно сам не любил народа, он увлекся на этот путь общим, возникшим в его время демократическим стремлением народолюбцев. Он был искренен только тогда, когда “ненавидел и проклинал” («Умолкни, муза мести и печали»). Такова была его натура — и тогда он был силен, правдив. В остальном у него было много напускного, деланного, хотя выходило эффектно, талантливо, но неискренно»9. Конечно, эта резко недоброжелательная характеристика некрасовской музы как нельзя более далека от истины.

Гончарову чужд был и Герцен, хотя на склоне лет Гончаров и признал «его всестороннее образование, важное подспорье таланту», и его блестящее остроумие (VIII, 197). Герцена Гончаров — без всяких к тому, конечно, оснований — считал космополитом. Но Герцен «действовал, — добавлял к этому Гончаров, — все-таки для России и, горячо любя ее, язвил «е недостатки, спорил с правительством, выражая те или другие требования в ее пользу, громил злоупотребления — и, нет сомнения, был во многом полезен России, открывая нам глаза на самих себя» (НИ, 120). Эта характеристика не лишена некоторого сочувствия; однако она не дает нам никаких оснований для сближения Герцена с Гончаровым. С писателем, «громившим» существующий политический строй, умеренному либералу Гончарову было явно не по дороге.

Чрезвычайно интересна параллель между Гончаровым и Щедриным. Оба они были летописцами старой дореформенной Руси, изобразителями крепостнической усадьбы. Щедринское Пошехонье родственно гончаровским Грачам, Обломовке и Малиновке. Здесь оба писателя нашли своих отрицательных персонажей. Но если изображение этого мира Щедриным полно гнева и сарказма, то картина его в творчестве Гончарова отличается мягким юмором.

Правда, Гончаров не скрывает подробностей крепостнического произвола, но он и не подчеркивает их. Из «Обыкновенной истории» мы узнаем, что «Анна Павловна наказывала

397

неосторожного строгим выговором, обидным прозвищем, а иногда, по мере гнева и сил своих, и толчком» (I, 3). В конце романа Адуева рассказывает сыну о приставленной к нему няньке: «Однажды Агашка толкнула как-то тебя, да нос до крови и расшибла. Отец порол, порол ее, я насилу умолила» (I, 372). Но Гончаров не комментирует ни одного из этих фактов, он даже не окрашивает повествования каким-либо субъективным отношением к ним. Гончаров «не дает нравственных уроков... он как будто думает, кто в беде, тот и в ответе, а мое дело сторона...»10.

Соприкосновение с Щедриным имело место у Гончарова и позднее, но нигде он не становился при этом на дорогу щедринской сатиры. Припомним рассказ о хозяйничанье плута Затертого в имении Обломова (III, 144) или характеристику беспринципности Аянова во время его ухаживания за ее превосходительством (IV, 6,7). То и другое рассказано Гончаровым с безупречной бытовой сочностью, но спокойно и бесстрастно. Арина Петровна и Анна Павловна Затрапезная всеми средствами боролись с развратом крепостных, хотя сами же его и вызывали. Гончаров не показывает ни того, ни другого. О распущенности половых отношений у дворни кратко и определительно говорит бабушка (IV, 310); однако об отношении романиста к этому факту мы опять-таки не знаем. Беловодова рассказывает о своем воспитании: «...приставили француженку, madame Cl?ry, но ... не знаю, почему-то скоро отпустили. Я помню, как папа защищал ее, но maman слышать не хотела» (IV, 121). Сопоставление этого лаконического пассажа с позднейшим рассказом Щедрина «Ангелочек» вновь подчеркивает объективистский тон гончаровского повествования.

Только в некоторых своих местах рассказ Гончарова словно приближался к щедринскому. Таков, например, разговор, который ведут между собою обыватели города на тему об Ирландии и посылке туда хлеба (V, 17), или рассказ о губернаторе Углицком, который не брал денег у откупщика, отсылая его к вице-губернатору, и об откупщике, который все-таки находил путь снискать доверие начальника губернии: «Злоязычный Янов рассказывал, что “откупщику не везет в игре... с Львом Михайловичем”, добавил он с комическим вздохом. — Зачем же он не бросит, если проигрывает? спросил я. Янов рассмеялся и похлопал меня по коленке» (IX, 190). Но даже и здесь, говоря о «неопрятных софизмах» Углицкого, Гончаров все же не выходил за границы довольно добродушного юмора. Не пользовался он и другими возможностями, мимо которых, конечно, не прошел бы автор «Помпадуров и помпадурш». «Марья Андреевна ехала хмурая и кислая, вздыхая по роли первой дамы в губернии» (IX, 244). «В бывшем губернаторском

398

городском экипаже ехала, шептали тогда злые языки, la favorite en titre Углицкого, жена его чиновника...» (IX, 241). Легко представить себе, как блестяще разработал бы эти беглые бытовые подробности Щедрин.

Не может быть сомнения в том, что Гончаров ценил талант Щедрина11; об этом свидетельствует хотя бы его письмо последнему о жизненных прототипах Иудушки Головлева. «Я следил за одной такой близко знакомой мне натурой, замкнувшейся в своем углу... Такой же любостяжатель, как Ваш Иудушка, и прелюбодей, не случайный, как ваш герой, а всецельный и неудержимый» (СП, 292). Гончаров находит, что для Иудушки невозможно нравственное возрождение. «Он... не удавится никогда, как Вы это сами увидите, когда подойдете к концу. Он может видоизмениться во что хотите, т. е. делаться все хуже и хуже: потерять все нажитое, перейти в курную избу, перенести все унижения и умереть на навозной куче, как выброшенная старая калоша, но внутренне восстать — нет, нет и нет! Катастрофа может его кончить, но сам он на себя руки не поднимет» (СП, 292). Нельзя сказать, чтобы автор «Господ Головлевых» вполне согласился здесь с Гончаровым. В Иудушке перед его смертью все же произошла «какая-то смута, почти граничившая с отчаянием». Но это было лишь желание скорейшей и окончательной развязки всей его жизни: Иудушке захотелось «пасть на могилу» его матери, которую он замучил, и «застыть в вопле смертельной агонии». Однако в основном Щедрин согласился с Гончаровым: его Иудушка «не восстал» против самого себя. Письмо к Щедрину свидетельствовало о понимании Гончаровым реалистического метода Щедрина. Правда, Гончаров принимал «Господ Головлевых» как исключение из щедринского творчества, выделяя этот роман-хронику «из массы других чисто субъективных и посвященных быстро текущей злобе дня произведений» (СП, 292). Гончаров не одобрял ни «субъективности» Щедрина, ни его «злободневности», то-есть таких двух характерных черт его метода, без которых Щедрин не был бы самим собою. Характерно и такое замечание Гончарова об Иудушке: «Вы, работая над ним, сами может быть бессознательно чувствовали объективное величие этого типа, ибо вы обыкновенно сами бьете по щекам горячо ваших героев, к нему обращаетесь только с язвительной, чуть не почтительной иронией. Да иначе и нельзя: что можно прибавить, какую дать пощечину вдобавок к ужасающей детали о тарантасе?» (СП, 291).

Все примечательно в этом отрывке: и представление об «объективном величии» Иудушки, характеризующее отношение Гончарова к изображаемым образам, и скрытая отчужденность

399

от писателя-сатирика, который бьет по щекам своих героев, и упоминания об «ужасающей детали о тарантасе», имеющее в виду просьбу Иудушки к изгоняемой матери прислать обратно тарантас, на котором она уезжает от него. Гончаров должен был особенно оценить эту действительно трагическую бытовую подробность, освещающую собою щедринский образ.

5

Симпатии Гончарова больше всего принадлежали художникам, создававшим в своих произведениях сложную картину жизни, рисовавшим ее спокойно и широко. В этом плане ему был, например, близок Писемский, притом Писемский-прозаик 50-х годов. В «Необыкновенной истории» Гончаров признавался: «Писемского знаю хорошо “Плотничью артель” и вообще что он читал — сам вслух (а он читал живо, точно играл), а больше ничего» (НИ, 45). Нельзя вполне доверять этим позднейшим признаниям. Гончаров, как это явствует из его переписки с Писемским, хорошо знал и его комедии позднейшего периода. Правда, они ему не нравились. Писемский, по его мнению, не создавал в памфлетных комедиях «типические черты лиц и быта», подменял работу над характерами сбором «двух-трех случайных анекдотов», «двух-трех личностей».

Гончаров хотел бы, чтобы Писемский-комедиограф «из бледных, почти никому не известных личностей» сделал бы «более сильные, резкие, т. е. типичные фигуры» (СП, 274). К прозе Писемского (до «Взбаламученного моря») Гончаров относился гораздо более сочувственно, считая ее «лучшими днями его творчества» (там же).

Особенно ценил Гончаров народную драму Писемского «Горькая судьбина», появившуюся в ту же пору, что и «Обломов». 1 июля 1859 г. он просил Ю.Д. Ефремову: «Спросите и дайте мне знать, кончает ли Алексей Феофилактович свою драму; это занимает меня больше моего романа, потому что драма касается близко самого живого, все и всех охватившего вопроса»12.

Очень интересный отзыв о «Горькой судьбине» Гончаров дал в своем еще не опубликованном письме к Анненкову от 20 мая 1859 г.: «Сегодня я... попал вечером к Писемскому... Он пишет драму, один акт которой читал всем оставшимся после Вас, между прочим и Тургеневу. Драма из крестьянского быта: мужик уезжает в Питер торговать, а жена без него принесла ему паренечка от барина. А мужик самолюбивый, с душком, объясняется с барином, шумит; жена его не любит, но боится. Силы и натуры пропасть: сцены между бабами, разговоры мужиков — все это так живо и верно, что лучше у него из этого быта ничего не было».

400

Несомненно, многими особенностями своего метода Гончаров близок к Тургеневу. Позднейшая вражда между обоими писателями не дает нам, разумеется, основания отрицать ту глубокую симпатию, которую Гончаров питал к автору «Записок охотника». Это самое раннее из значительных произведений Тургенева всегда высоко ценилось Гончаровым. В статье «Лучше поздно, чем никогда» он охарактеризовал «Записки охотника» как «ряд живых миниатюр крепостного быта... тонких, мягких, полных классической простоты и истинно-реальной правды очерков...» (VIII, 259). В письме к графине С.А. Толстой Гончаров писал: «Да, Тургенев — трубадур (пожалуй, первый), странствующий с ружьем и лирой по селам, полям, поющий природу сельскую, любовь — в песнях и отражающий видимую ему жизнь в легендах, балладах, но не в эпосе» (СП, 262).

Последние слова несколько неожиданны: как можно было отрицать эпичность «Записок охотника»? Но нужно учесть, что Гончаров считал Тургенева «новеллистом», притом весьма субъективным певцом природы, любви и послушной его перу фантастики. Он ценил Тургенева только как мастера малой формы лирической повести.

Замечательна настойчивость, с какой Гончаров стремился убедить в этом самого Тургенева: «Если смею выразить Вам свой взгляд на Ваш талант искренно, то скажу, что Вам дан нежный верный рисунок и звуки, а Вы порываетесь строить огромные здания или цирки и хотите дать драму... В этом непонимании своих свойств лежит вся, по моему мнению, Ваша ошибка. Скажу очень смелую вещь: сколько Вы ни напишете еще повестей и драм, вы не опередите Вашей Илиады, Ваших “Записок охотника”; там нет ошибок; там вы просты, высоки, классичны, там лежат перлы Вашей музы: рисунки и звуки во всем их блистательном совершенстве! А “Фауст”, а “Дворянское гнездо”, а “Ася” и т. д.? И там радужно горят Ваши линии и раздаются звуки. Зато остальное, зато создание — его нет, или оно нудно, призрачно, лишено крепкой связи и стройности, потому что для зодчества нужно упорство, спокойное, объективное обозревание и постоянный труд, терпение, а этого ничего нет в Вашем характере, следовательно, и в таланте» (СП, 248).

Гончаров не считал Тургенева способным на создание больших эпических полотен, на то, что он называл «зодчеством в литературе». В «Дворянском гнезде» ему казались наиболее удачно выполненными «картинки, силуэты, мелькающие очерки, исполненные жизни, а не сущность, не связь и не целость взятого круга жизни» (СП, 248). Однако для этих картинок «и не нужна была такая большая рамка» (там же). Иначе говоря,

401

Тургенев, по мнению Гончарова, не понял свойства своего таланта, занявшись чужим делом.

Годом спустя Гончаров как будто изменил свой взгляд на тургеневский талант. Судя по его письму к Тургеневу от 3 марта1860 г., Гончаров признал в нем «смелого и колоссального артиста»: «По прежним Вашим сочинениям, я, и многие тоже, не могли составить себе определенного понятия о роде Вашего таланта, но по этим двум повестям я разглядел и оценил окончательно Вас как писателя и как человека» (СП, 250). Характерно, однако, что Гончаров и «Дворянское гнездо» и «Накануне» продолжал считать не «романами», как их называл сам Тургенев, а только «повестями».

Примечательно, что автор «Дворянского гнезда» не вступал с Гончаровым в принципиальный спор о границах своего таланта. Он писал: «Скажу без ложного смирения, что я совершенно согласен с тем, что говорил «учитель» о моем «Дворянском гнезде». Но что же прикажете мне делать? Не могу же я повторять «Записки охотника» ad infinitum! А бросить писать тоже не хочется. Остается сочинять такие повести, в которых, не претендуя ни на цельность, ни на крепость характеров, ни на глубокое и всестороннее проникновение в жизнь, я мог бы высказать, что мне приходит в голову. Будут прорехи, сшитые белыми нитками, и т. п. Как этому горю помочь? Кому нужен роман в эпическом значении этого слова, тому я не нужен; но я столько же думал о создании романа, как о хождении на голове: что бы я ни писал, у меня выйдет ряд эскизов»13.

Письмо это проникнуто было иронией, но оно давало Гончарову в руки драгоценное признание: Тургенев отказывался от того, чтобы его большие произведения могли считаться романами в эпическом значении этого слова. И позднее, когда отношения с Тургеневым окончательно разладились, Гончаров произнес над его талантом решительный приговор. «Тургенев, — писал он в “Необыкновенной истории”, — весь рассыпался на жанр. Таков род его таланта! Однажды он сам грустно сознался в этом мне и Писемскому: “У меня нет того, что у вас есть обоих: типов, характеров, т. е. плоти и крови!” И в самом деле, у него кисти нет, везде карандаш, силуэты, очерки, все верные, прелестные!..» Гончаров теперь со всей решительностью утверждает, что Тургенев сам «до такой степени лишен способности вглядываться и вдумываться в суть жизни, в ее коренные основы, что сколько-нибудь крупное и сложное явление, широкую рамку жизни — он не умеет и представить себе» (СП, 388). Разумеется, Гончаров не прав в этом своем утверждении,, однако оно ярко характеризует его собственный творческий метод.

402

Конечно, автор «Необыкновенной истории» парадоксально заострял свое утверждение. Форма романа бесконечно разнообразна. С точки зрения Гончарова ни «Манон Леско» Прево, ни «Евгению Гранде» Бальзака нельзя было бы назвать романами; однако их жанровая принадлежность именно такова. Романы Тургенева действительно не похожи на романы Гончарова или Писемского: у него меньше «плоти» или «кисти», больше «рисунка», «карандаша». По своему объему они не могут быть названы большими полотнами. Но и в них, разумеется, налицо глубокие характеры, проблемы, явления жизни. В этом между Тургеневым и Гончаровым принципиальной разницы не существует.

Гончаров стремился к синтетическому изображению жизни в ее «коренных основах», и в этом он бесспорно отличался от Тургенева. Он был «объективнее» Тургенева, тяготел к изображению целины быта. Однако они совпадали между собою в ряде существенных пунктов — в своем влечении к изящной красоте, в своем изображении поэтического строя души, особенно девичьей души. «Она пела много арий и романсов по указанию Штольца; в одних выражалось страдание с неясным предчувствием счастья, в других — радость, но в звуках этих таился уже зародыш грусти. От слов, от звуков, от этого чистого, сильного девического голоса билось сердце, дрожали нервы, глаза искрились и заплывали слезами. В один и тот же момент хотелось умереть, не пробуждаться от звуков, и сейчас же опять сердце жаждало жизни» (II, 259). Это полное эмоций описание пения в «Обломове» могло быть, конечно, и в тургеневском романе; разве только Тургенев, более Гончарова склонный иногда к изысканности выражения, не сказал бы, что глаза влюбленного героя «заплывали слезами».

Легко установить родственные связи между персонажами Тургенева и Гончарова — Шубиным и Райским, Еленой и Ольгой, Базаровым и Волоховым, и особенно, конечно, Соломиным и Тушиным. Сходства эти проистекают не только из однородности избранного обоими жизненного материала, но и из общности их точки зрения на эту жизнь, их творческого подхода к действительности.

Невзирая на довольно существенные идейные и художественные разногласия, Гончаров и Тургенев не случайно оказались писателями одного лагеря.

Из писателей-современников к Гончарову ближе других были Лев Толстой и Островский. Пять писем Гончарова к Л. Толстому, хранящиеся в Музее Л. Толстого в Москве, с известной последовательностью воссоздают отношения обоих писателей14. В приписке к письму В.Н. Майкова от 4 декабря 1858 г. Гончаров писал: «Ах, Лев Николаевич, как нужно, чтоб в настоящую

403

литературную пору и Вы подали голос. Нужно чего-нибудь звучного и свежего... 1859 год обещает некоторое возрождение чистого вкуса: дай бог, чтоб это была светлая година не для одних только крестьян». В письме от 18 мая 1859 г. шла речь о замечаниях Л. Толстого на «Обломова», которые Гончаров у него просил. Затем их переписка прекратилась на целых 28 лет. В письме от 2 августа1887 г. Гончаров, между прочим, дал положительную оценку «Власти тьмы»: «...сильное произведение, художественную сторону его ценят немногие тонко развитые люди, большинство же читателей не понимают, многие даже отвращаются, как от напитанной слишком сильным спиртом склянки. Они не выносят крепкого духа. Я высоко ценю эту вещь». Незадолго до своей смерти — 22 июля 1887 г. — Гончаров писал Толстому: «Как писателя Вас ценят высоко и свои, русские, в том числе, конечно, и я, и чужие, не-русские люди. Но в те еще дни, когда я был моложе, а Вы были просто молоды и когда Вы появились в Петербурге в литературном кругу, я видел и признавал в Вас человека, каких мало знал там, почти никого, и каким хотел быть всегда сам. Теперь я уже полуослепший и полуоглохший старик, но не только не изменил тогдашнего своего взгляда на Вашу личность, но еще больше утвердился в нем» (СП, 335).

Это, не лишенное комплиментарности письмо характерно. Гончаров, несомненно, прав, говоря, что он хотел быть всегда похожим на Толстого. Разумеется, ему был глубоко чужд проповеднический, резко субъективный дух творчества Толстого. В авторе «Войны и мира» Гончарова восхищало иное — спокойствие его как художника, громадная широта кругозора, подлинная «эпичность» гения. «Объективность» Толстого отнюдь не казалась Гончарову бездушным объективизмом, он признавал в авторе «Анны Карениной» сердце, душу: «Какой нежною теплотой окружает он некоторые свои лица, например, своего героя Левина с женой, или эту мягкую, развалившуюся от забот житейских, добрую Облонскую, бедную грешницу Каренину, детей, потом деревню, поля, охоты и все, что он любит, с чем сжился и —чем пропитался!» (VIII, 259).

Эта «нежная теплота» соединялась в Толстом с беспредельной широтой его внимания к жизни, которой Гончаров поистине восторгался. «У него, — писал Гончаров о Толстом, — все слои перетасованы, как оно и есть в действительности. Рядом с лицом из высшего круга он пишет и мужика, и бабу-ключницу, и даже взбесившуюся собаку. Из столичных салонов он переносит читателя в избу домовитого крестьянина, на пчельник, на охоту, и с такою же артистическою любовью рисует — и военных, и статских, и бар, и слуг, кучера и лошадей, лес, траву, пашню... все! Он, как птицелов сетью, накрывает своей

404

рамкой целую панораму всякой жизни и пишет sine ira...» (VIII, 83-84). Эта характеристика творчества Толстого, данная в рассказе «Литературный вечер», повторена была им в письме к Валуеву. «Толстой, — писал Гончаров, — изображает и эту, и всякую жизнь, не обходя брезгливо ничего, что не подходит по рангу, положению, по тону к этому кругу. Изображая Каренину, он той же кистью пишет какую-то вульгарную сожительницу брата Левина, Николая; в поместьях он рисует и господина, и семью домовитого мужика, и косцов, и слуг, и женщин, и дворовых. Он накладывает, — как птицелов сеть, — огромную рамку на людскую толпу, от верхнего слоя до нижнего, и ничто из того, что попадает в эту рамку, не ускользнет от его взгляда, анализа и кисти» (СП, 302). Эпическая широта «взгляда» Л. Толстого была в глазах Гончарова его важнейшим достоинством, например, перед Тургеневым, который, по его мнению, постоянно выходил за границы, поставленные ему дарованием.

Пробовал Гончаров доказывать и бестенденциозность Льва Толстого. Как он писал тому же Валуеву, «Толстой пишет о войне и войнах объективно и бесстрастно, только кистью (характерное для Гончарова словечко! — А. Ц.), как художник, не выражая ни симпатий, ни антипатий, не заражая ни теми, ни другими и читателя» (СП, 299). Конечно, утверждение это было глубоко неверным. Толстой не писал и не ставил себе целью писать «бесстрастно». О войне он говорил так же тенденциозно, как и о всех иных явлениях. Образ Наполеона написан был Толстым совсем иначе, по сравнению, например, с образом Кутузова, да и в пределах одного русского лагеря он по-разному изобразил Андрея Болконского, Бориса Друбецкого и Тушина. Но Гончарову хотелось бы видеть Толстого бесстрастным. Желаемое он принимал здесь за действительное.

В истории русской прозы Гончаров и Л. Толстой являются родственными друг другу писателями. Дело здесь, конечно, не в отдельных заимствованиях, которые, как всегда, не решают вопроса, а в близости их художественного метода и в постановке ими некоторых общих проблем. Одной из них является, например, проблема воспитания. За исключением Л. Толстого, ни один из русских писателей не дал такого глубокого и вместе с тем отчетливого анализа переживаний ребенка, какое находим мы в «Сне Обломова». Этот отрывок из неоконченного романа на несколько лет предвосхитил «Детские годы Багрова-внука» Аксакова и «Детство» Л. Толстого.

В своем письме к Л. Толстому от 2 августа1887 г. Гончаров писал ему: «Вы подарили меня дорогими словами: что будто я мог иметь большое влияние на Вашу писательскую деятельность. Понять это буквально было бы дерзновенно с моей

405

стороны, и я понимаю это так: Тургенев, Григорович, наконец, и я, выступили прежде Вас; Вы, конечно, читали нас и, сидя в Севастопольском бастионе, думали: “Вон они пишут, кто во что горазд, дай-ка и я попробую”. И попробовали, и потом приехали в Петербург, посмотрели на нас, послушали — и принялись; и вон где нас всех оставили, далеко позади. То-есть мы, в том числе, пожалуй, и я, заразили Вас охотой, пробудили желание в Вас, а с ним и “силу львину”. В этом смысле, может быть и я подталкивал Вас».

Гончаров является ближайшим предшественником Л. Толстого, без предваряющей роли Гончарова решительно непонятен и переход к глубокому реализму Толстого. В истории русского романа Гончаров, несомненно, занимает промежуточное место между Пушкиным и Толстым, прямо наследуя первому и подготовляя собою почву для второго.

Наряду с Толстым, Гончарову был чрезвычайно близок Островский. В письме к Островскому Гончаров называл себя его «стариннейшим, искреннейшим» почитателем (СП, 331). Гончаров чтил в Островском создателя национального русского репертуара. «Литературе, — писал он Островскому, — Вы принесли в дар целую библиотеку художественных произведений, для сцены создали свой особый мир. Вы один достроили здание, в основание которого положили краеугольные камни Фон-Визин, Грибоедов, Гоголь. Но только после Вас мы, русские, можем с гордостью сказать: “У нас есть свой русский, национальный театр. Он, по справедливости, должен называться «Театр Островского»”» (СП, 330). В этом своем письме, написанном к 35-летию литературной деятельности Островского (1882), Гончаров приветствовал драматурга как «бессмертного творца бесконечного строя поэтических созданий, от «Снегурочки», «Сна воеводы», до «Талантов и поклонников» включительно, где мы воочию видим и слышим исконную истинную русскую жизнь, в бесчисленных, животрепещущих образах, с ее верным обличьем, складом и говором» (СП, 331).

В Островском, как и в Толстом, Гончаров подчеркивал его любовь к изображаемому им миру. «Другой огромный талант — Островский, без любви к каждому камню Москвы, к каждому горбатому переулку, к каждому москвичу, шевелящемуся в своей куче сора и хлама, создал ли бы весь этот чудный мир с его духом, обычаем, делами, страстями?..» (VIII, 258).

Автор специального критического отзыва о «Грозе», Гончаров причислял ее к шедеврам русской драматической литературы: «С какой бы стороны она ни была взята — со стороны ли плана создания, или драматического движения, или, наконец, характера, всюду запечатлена она силою творчества, тонкостью наблюдательности и изяществом отделки» (СП, 223).

406

Все эти качества высоко ценились Гончаровым в драме, как и в эпосе.

Гончаров находил в творчестве Островского то же громадное достоинство, которое он видел у Толстого, — беспредельную широту его кругозора. Островский «пишет все одну картину... Картина громадна, писать больше нечего: приходится продолжать ее, одну ее. Другого Островский писать не может. Картина эта — “Тысячелетний памятник России”. Одним концом она упирается в доисторическое время («Снегурочка»), другим останавливается у первой станции железной дороги, с самодурами, поникшими головой перед гласным судом, перед нагрубившим ему строкулистом-племянником» (СП, 196).

Автор «Обломова» выше всего ценил в поэтическом творчестве способность «вглядываться и вдумываться в суть жизни, в ее коренные основы». Понятно, как должно было удовлетворять его творческое наследие Островского, с эпической широтой запечатлевшего русскую жизнь многих столетий. «От религиозного культа бороды, постов, от выпивки водки, от принудительного почитания старших посредством потасовок, от рабского страха детей и домашних, от ухарства, воровства и шутовства приказчиков и купеческих сынков — до уродливостей русской франтихи-мотовки в “Бешеных деньгах” и полуживого офранцуженного полутатарина и супруги его с сынком в “Не сошлись характерами” — среди всего этого родился и жил Островский, пропитался воздухом этой жизни и полюбил ее, как любят родной дом, берег, поле. И никакая другая жизнь и другие герои не заменят Островскому этого его царства, растянувшегося от Гостомысла до Крымской кампании и Положения 19 февраля» (СП, 100).

Перед нами прошли разнообразные оценки Гончаровым ряда русских писателей XVIII и XIX столетий. Оценки эти своеобразны и служат прекрасным дополнением к характеристике эстетических воззрений автора «Обломова». Гончаров окружает особенным сочувствием тех писателей, которые создают широкие картины русской жизни, отличаются эпическим бесстрастием. Гончаров не доверяет художникам «субъективного» склада, он не любит сатириков за их чрезмерное — как ему казалось — внимание к «быстро текущей злобе дня». Последнее обстоятельство мешало Гончарову во всей полноте оценить великолепное новаторство классиков русской революционно-демократической литературы.

407



1 В.И. Ленин. Соч., т. 6, с. 380; т. 17, с. 242; т. 24, с. 464.

2 В.И. Даль. Пословицы русского народа. СПб., 1862, с. 544, 551, 554, 549, 562, 563.

3 В повести В.И. Даля «Павел Алексеевич Игривый» («Отечественные записки», 1847, т. 50) помещик в разговоре со слугой почти буквально воспроизводил народную пословицу: «Ну, брат Ванька, — сказал он: — коли так, отойдем, помолившись, ко сну. Ты раздень и разуй меня, уложи меня, накрой меня, подоткни меня, переверни меня, перекрести меня — а там, поди, усну я сам». Укажу в этой связи на явные совпадения этой повести с «Обломовым». Игривый, как и герой Гончарова, лежит на диване, в весьма поношенном халате. У него «односпальная кровать о двух тюфяках и двух перинах, с целой копной подушек и бессменными на вечные времена занавесками, стояла во всей готовности для приема в недра свои хозяина».

Эта повесть В.И. Даля могла быть известна Гончарову, как раз тогда писавшему первую часть «Обломова». Однако он решительно разошелся с последним в трактовке образа байбака, изображенного Далем «полезным и примерным по благородству человеком и примерным отцом чужого семейства».

* Ср. с этим слова графини-бабушки: "Когда-нибудь я с бала да в могилу!".

4 Отзыв этот тем более красноречив, что еще не так давно — в середине 50-х годов — Гончаров явно сочувствовал статьям А.В. Дружинина, возглавившим борьбу с «гоголевским направлением», заявив об этой своей солидарности в письме к Дружинину от 18 ноября 1856 г.: «Скорее скорее оканчивайте Ваши статьи о гоголевском периоде, выскажите Ваш взгляд на настоящий момент и да будет он указанием на то, как надо понимать и делать дело» (Письма к А.В. Дружинину, М., 1948, с. 77).

5 Интересно признание, сделанное 16 мая 1872 г. К.Ф. Ордину: «Препровождаю обратно Гоголя: не знаю, зачем я пожелал его? Где ни разверну — везде все почти наизусть знаю». (Письмо это не опубликовано; хранится в Рукоп. отдел. Публичной б-ки им. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде).

6 Из неопубликованного письма в Комитет по изданию сборника «Складчина» от 13 февраля 1874 г. Рукоп. отд. Ин-та рус. лит-ры АН СССР.

7 Письма Гончарова к Достоевскому опубликованы в сб. «Из архива Достоевского», М., 1923.

8 Резко отрицательно Гончаров относился к заигрываниям Достоевского с молодежью, которые были для него так характерны в 70-е годы. «Молодежь, — говорил Гончаров в разговоре с Летковой, — льнет к нему... считает пророком... А он презирает ее. В каждом студенте видит ненавистного ему социалиста» и т. д. (Е. Леткова. О Ф.М. Достоевском. «Звенья», № 1, 1932, с. 464).

9 Рукоп. отдел. Ин-та рус. лит-ры АН СССР.

10 В.Г. Белинский. Соч., т. III, М., 1948, с. 813.

11 К уже известным материалам об отношении Гончарова к Щедрину можно добавить также неопубликованный отзыв его об очерке «Город»: «Про этот очерк нет надобности распространяться. Остается принять и благодарить автора. Нецензурного нет ничего» (письмо в Комитет по

485

изданию Сборника «Складчина» 29 января 1874 г. Рукоп. отдел. Ин-та рус. лит-ры АН СССР).

12 «Невский альманах», вып. 2, Пг., 1917, с. 38.

13 Сб. «И.А. Гончаров и И.С. Тургенев», П., 1923, с. 35.

14 В материалах, заготовленных для критической статьи об Островском, Гончаров между прочим, указывал: «Сочинения действия — не его задача. Ему как будто не хочется прибегать к фабуле — эта искусственность ниже его...» (СП, 98).

486

 



Сайт существует при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ), проект № 08-04-12135в.



Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100 Счетчик и проверка тИЦ и PR
Библиография
          Библиография И. А. Гончарова 1965–2010
          Описание библиотеки И.А.Гончарова
          Суперанский М.Ф. Каталог выставки...
Биография
          Биографические материалы
          Гончаров в воспоминаниях современников. Л., 1969.
               Анненков П.В. Шесть лет переписки...
               Барсов Н. И. Воспоминание об И. А. Гончарове
               Бибиков В. И. И. А. Гончаров
               Боборыкин П. Д. Творец "Обломова"
               Витвицкий Л. Н. Из воспоминаний об И. А. Гончарове
               Гнедич П.П. Из «Книги жизни»
               Гончарова Е.А. Воспоминания об И.А. Гончарове
               Григорович Д. В. Из "Литературных воспоминаний"
               К. Т. Современница о Гончарове
               Кирмалов М.В. Воспоминания об И.А. Гончарове
               Ковалевский П. М. Николай Алексеевич Некрасов
               Кони А.Ф. Иван Александрович Гончаров
               Кудринский Ф.А. К биографии И.А. Гончарова
               Купчинский И.А. Из воспоминаний об И.А. Гончарове
               Левенштейн Е.П. Воспоминания об И.А. Гончарове
               Либрович С.Ф. Из книги «На книжном посту»
               Никитенко А.В. Из «Дневника»
               Павлова С.В. Из воспоминаний
               Панаев И. И. Воспоминание о Белинском (Отрывки)
               Панаева А. Я. Из "Воспоминаний"
               Пантелеев Л. Ф. Из воспоминаний прошлого
               Плетнев А.П. Три встречи с Гончаровым
               Потанин Г. Н. Воспоминания об И. А. Гончарове
               Русаков В. Случайные встречи с И.А. Гончаровым
               Сементковский Р. И. Встречи и столкновения...
               Скабичевский А. М. Из "Литературных воспоминаний"
               Спасская В.М. Встреча с И.А. Гончаровым
               Старчевский А. В. Один из забытых журналистов
               Стасюлевич М.М. Иван Александрович Гончаров
               Цертелев Д. Н. Из литературных воспоминаний...
               Чегодаева В.М. Воспоминания об И. А. Гончарове
               Штакеншнайдер Е. А. Из "Дневника"
               Ясинский И.И. Из книги «Роман моей жизни»
          Из энциклопедий
Галерея
          "Обломов". Иллюстрации к роману
               Pierre Estoppey. В трактире (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. И. И. Обломов (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Илюша (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Илюша с матушкой (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Обломов за ужином (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Обломов и Штольц (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Обломовцы (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Портрет И. А. Гончарова (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Садовый натюрморт (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Юный Обломов (тушь, перо) (Paris, 1969)
               А. Д. Силин. Общество в парке (заставка к Обыкновенной истории) (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. Д. Силин. Петербург. Зимняя канавка (заставка к Обыкновенной истории)(бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. Д. Силин. Сцена у ворот (заставка к Обыкновенной истории) (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. Д. Силин. Шмуцтитул к Части 1 Обыкновенной истории (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. Д. Силин. Шмцтитул к части 2 Обыкновенной истории (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. Д. Силин. Шмцтитул к Эпилогу Обыкновенной истории (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. Д. Силин. Экипаж в поле (заставка к Обыкновенной истории) (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. М. Гайденков. Шмуцтитул к Первой части (Гончаров И. А. Обломов. М., 1947)
               А. М. Гайденков. Шмуцтитул к третьей части (Гончаров И. А. Обломов. М., 1947)
               А. М. Гайденков. Шмуцтитул к Четвертой части (Гончаров И. А. Обломов. М., 1947)
               А. М. Гайденков. Шмуцтитул ко Второй части (Гончаров И. А. Обломов. М., 1947)
               А. Ф. Сергеев. Форзац (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               А. Ф. Сергеев. Форзац (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               А. Ф. Сергеев. Шмуцтитул к ч.1 (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               А. Ф. Сергеев. Шмуцтитул к ч.2 (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               А. Ф. Сергеев. Шмуцтитул к ч.3 (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               А. Ф. Сергеев. Шмуцтитул к ч.4 (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Анатолий Васильевич Учаев. Заставка к ч.1 (Гончаров И. А. Обломов. Саратов, 1973)
               Анатолий Васильевич Учаев. Заставка к ч.2 (Гончаров И. А. Обломов. Саратов, 1973)
               Анатолий Васильевич Учаев. Заставка к ч.3 (Гончаров И. А. Обломов. Саратов, 1973)
               Анатолий Васильевич Учаев. Заставка к ч.4 (Гончаров И. А. Обломов. Саратов, 1973)
               Анатолий Васильевич Учаев. Обложка (Гончаров И. А. Обломов. Саратов, 1973)
               Анатолий Васильевич Учаев. Титульный лист (Гончаров И. А. Обломов. Саратов, 1973)
               В. В. Морозов. Андрюша и Агафья Матвеевна (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. В Летнем саду (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Гостиная (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Захар (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов в Петербурге (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Обломов входит в дом к Пшеницыной (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Обломов за столом и Захар (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Аксинья (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Андрюша (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Захар (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Иван Матвеевич (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Ольга(заставка) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Пшеницына (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Обломов и Тарантьев (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Штольц (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов на Гороховой (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Обломов с одним из его гостей (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов, Тарантьев и Иван Матвеевич (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Перед домом Пшеницыной (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Петербург (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Приезд Штольца (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Прогулка (на даче) (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Ссора с Тарантьевым (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Финал (встреча с Захаром) (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               Владимир Амосович Табурин (автотипии с рисунков). Обыкновенная история: Адуев-племянник сжигает свои рукописи (автотипия с рисунка Нива. 1898. № 42. С. 824.).
               Владимир Амосович Табурин. Обыкновенная история: Отъезд Адуева из Грачей (автотипия с рисунка Нива. 1898. № 41. С. 812.).
               Владимир Амосович Табурин. Обыкновенная история: Посещение молодым Адуевым Наденьки (автотипия с рисунка Нива. 1898. № 41. С. 813.).
               Владимир Амосович Табурин. Приезд Штольца (илл. к роману Обломов) (автотипия с рисунка Нива. 1898. № 45. С. 885).
               Владимир Амосович Табурин. Разрыв Обломова с Ольгой (илл. к роману «Обломов») (автотипия с рисунка Нива. 1898. № 48. С. 944).
               Владимир Амосович Табурин. Смерть Обломова (илл. к роману Обломов) (автотипия с рисунков Нива. 1898. № 48. С. 945).
               Владимир Амосович Табурин. Сон Обломова (илл. к роману Обломов) (автотипия с рисунка Нива. 1898. № 45. С. 884).
               Владимир Аркадьевич Хвостов. Обложка (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1969)
               Владимир Аркадьевич Хвостов. Шмуцтитул к ч.2 (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1969)
               Владимир Аркадьевич Хвостов. Шмуцтитул к ч.3 (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1969)
               Владимир Аркадьевич Хвостов. Шмуцтитул к ч.4 (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1969)
               Владимир Михайлович Меньшиков. Обложка (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1982)
               Владимир Михайлович Меньшиков. Спинка обложки (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1982)
               Г. Мазурин. В Летнем саду (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989).
               Г. Мазурин. Обломов и Ольга в саду (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Обломов на диванe (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Обломов на прогулке (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Объяснение Обломова с Ольгой (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Ольга у окна (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Тарантьев (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Штольц (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Штольц в гостях у Обломова за обедом (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Штольц и Ольга в Швейцарии (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Новожилов. Титульный лист (Гончаров И. А. Обломов. М., 1969)
               Г. Новожилов. Шмуцтитул к Части второй (Гончаров И. А. Обломов. М., 1969)
               Г. Новожилов. Шмуцтитул к Части первой (Гончаров И. А. Обломов. М., 1969)
               Г. Новожилов. Шмуцтитул к Части третьей (Гончаров И. А. Обломов. М., 1969)
               Г. Новожилов. Шмуцтитул к Части четвертой (Гончаров И. А. Обломов. М., 1969)
               Дмитрий Николаевич Кардовский (1866–1943). Захар (набросок к роману Обломов) (бум., кар. Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Дмитрий Николаевич Кардовский (1866–1943). Обломов (набросок к роману Обломов) (бум., кар. Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Заставка (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Концовка романа (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Шмуцтитул к послесловию (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Шмуцтитул к Части второй (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Шмуцтитул к Части первой (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Шмуцтитул к Части третьей (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Шмуцтитул к Части четвертой (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Елизавета Меркурьевна Бем (1843–1914). Силуэт «Сон Обломова» (бум, тушь, перо) (Литературный музей ИРЛИ РАН).
               И. Я. Коновалов. Дом у оврага (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Захарка с самоваром (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Зимние игры (левая часть) (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Зимние игры (правая часть) (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Илюша и Захарка (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Илюша с няней (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Илюшу отправляют к Штольцу (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Концовка (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Обложка (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Обломовка (заставка) (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Письмо (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Титульный лист (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. У бочки (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               К. Тихомиров (грав. на дер. К. Ольшевский). «Захар» (илл. к роману «Обломов») (Живописное обозрение. 1883).
               К. Тихомиров (грав. на дер. К. Ольшевский). «Обломов» (илл. к роману «Обломов») (Живописное обозрение. 1883).
               Константин Николаевич Чичагов (литограф. Худяков). Обломов и Захар (илл. к роману Обломов; Россия. 1885. № 10, прил.).
               Л. Красовский. Агафья Матвеевна после смерти Обломова (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. В гостиной Обломовки (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Заговор в трактире (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обложка книги (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обломов и Агафья Матвеевна (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обломов и Захар (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обломов и один из посетителей (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обломов и Ольга на прогулке (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обломов с Андрюшей (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обломов, Тарантьев и Захар (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Ольга за роялем (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Отец Обломова и крестьянка (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Пирог (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Письмо в Обломовке (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Приезд Штольца (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Признание в любви (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Слуги (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Ссора с Тарантьевым (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Титульный лист (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Лев Борисович Подольский. Заставка к ч.1 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Заставка к ч.2 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Заставка к ч.3 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Заставка к ч.4 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Концовка к ч.1 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Концовка к ч.2 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Концовка к ч.3 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Обложка (тушь, перо, акв.) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Титульный лист (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Шмуцтитул к ч.1 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Шмуцтитул к ч.2 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Шмуцтитул к ч.3 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Шмуцтитул к ч.4 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               М. П. Клячко Сон Обломова
               М. П. Клячко. Больной Обломов (Гончаров И. А. Собр. соч: в 8 т. М., 1952. Т. 2. («Обломов»); так же: Гончаров И. А. Обломов. Киев, 1957; М., 1958)
               М. П. Клячко. Обломов и Захар (Гончаров И. А. Собр. соч: в 8 т. М., 1952. Т. 2. («Обломов»); так же: Гончаров И. А. Обломов. Киев, 1957; М., 1958)
               М. П. Клячко. Обломов и Ольга (Гончаров И. А. Собр. соч: в 8 т. М., 1952. Т. 2. («Обломов»); так же: Гончаров И. А. Обломов. Киев, 1957; М., 1958)
               М. Я. Гафт. Шмуцтитул к Части второй (Гончаров И. А. Обломов. Иркутск, 1956)
               М. Я. Гафт. Шмуцтитул к Части первой (Гончаров И. А. Обломов. Иркутск, 1956)
               М. Я. Гафт. Шмуцтитул к Части третьей (Гончаров И. А. Обломов. Иркутск, 1956)
               М. Я. Гафт. Шмуцтитул к Части четвертой (Гончаров И. А. Обломов. Иркутск, 1956)
               Мария Яковлевна Чемберс-Билибина (1874–1962). Детство Обломова (иллюстрация к роману Обломов). (1908, картон, тушь, перо) (Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Мария Яковлевна Чемберс-Билибина (1874–1962). Сон Обломова (иллюстрация к роману Обломов) (1908, бум., накл. на картон, тушь, перо) (Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Михаил Брукман. Титульный лист (Гончаров И. А. Обломов. Кишинёв, 1969)
               Н. В. Щеглов. Заговор в трактире (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Обломов в доме Пшеницыной (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Обломов и Захар (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Обломов и Ольга (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Обломов и Штольц (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Ольга (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Ольга и Обломов в доме Пшеницыной (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Сон Обломова (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. Горбунов. Обломов в комнате (Гончаров И. А. Обломов. Пермь, 1984)
               Н. Горбунов. Обломов выгоняет Тарантьева (Гончаров И. А. Обломов. Пермь, 1984)
               Н. Горбунов. Обломов и Ольга (Гончаров И. А. Обломов. Пермь, 1984)
               Н. Горбунов. Обломов и Штольц (Гончаров И. А. Обломов. Пермь, 1984)
               Н. Горбунов. Обломов, лежащий на диване (Гончаров И. А. Обломов. Пермь, 1984)
               Н. Куликов. Адуев на рыбалке (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Адуев-младший в деревне (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Адуев-младший на балконе (илл. к Обыкновенной истории). (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Адуев-младший на прогулке (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Адуев-старший и Адуев-младший у камина (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Александр Адуев в гостях (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Дядя и племянник (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Молодой Адуев и слуга (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Н. Поплавская. Шмуцтитул к первой части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               Н. Н. Поплавская. Шмуцтитул к четвертой части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               Н. Н. Поплавская. Шмуцтитул ко второй части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
                    Н. Н. Поплавская. Шмуцтитул к третьей части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               П. Н. Пинкисевич. Агафья Матвеевна на кладбище (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. В Летнем саду (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. Заговор в трактире (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. Илюша и няня (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. Обломов и Мухояров (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. Обломов и Пшеницына (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. Ольга за роялем (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. Проводы Андрея Штольца (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               С. Михайленко. Шмуцтитул к первой части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               С. Михайленко. Шмуцтитул к третьей части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               С. Михайленко. Шмуцтитул к четвертой части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               С. Михайленко. Шмуцтитул ко второй части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               С. Соколов. Заговор в трактире (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               С. Соколов. Обломов в Петербурге (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               С. Соколов. Обломов и Захар (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               С. Соколов. Обломов и Ольга (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               С. Соколов. Ольга (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               С. Соколов. Письмо старосты (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               С. Соколов. Тарантьев (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               Сара Марковна Шор. Ветка сирени (концовка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Дом Пшеницыной (заставка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Захар на кладбище (концовка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Захар с сапогами (концовка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломов (иллюстрация; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломов и Захар (иллюстрация; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломов и Ольга(иллюстрация; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломов и Пшеницына (иллюстрация; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломов на диване (заставка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломов у дома Пшеницыной (иллюстрация; офорт, сухая игла)(Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломовы (иллюстрация; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Окно Пшеницыной (заставка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Ольга за роялем (заставка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Поднос (концовка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Сборы Илюши к Штольцу (иллюстрация; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Т. В. Прибыловская. Илюша Обломов с нянькой (Гончаров И. А. Обломов. Ижевск, 1988)
               Т. В. Прибыловская. Обломов и Ольга (Гончаров И. А. Обломов. Ижевск, 1988)
               Т. В. Прибыловская. Обломов на диване (Гончаров И. А. Обломов. Ижевск, 1988)
               Т. В. Прибыловская. Обломов с Андрюшей и Агафьей Матвеевной (Гончаров И. А. Обломов. М., 1988).
               Т. В. Прибыловская. Объяснение Обломова с Ольгой (Гончаров И. А. Обломов. Ижевск, 1988)
               Т. В. Прибыловская. Портрет И. А. Гончарова (авантитул) (Гончаров И. А. Обломов. Ижевск, 1988)
               Т. В. Шишмарева. Агафья Матвеевна (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. В Летнем саду (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Ворота в дом Пшеницыной (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Дорога деревенская (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Заговор в трактире (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Захар (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Илюша в Обломовке (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. На прогулке (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Обломов за столом у Пшеницыной (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Обломов и Захар (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Обломов и Ольга (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Обломов на диване (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Обломов, Штольц и Захар (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Ольга (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Письмо в Обломовке (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Слуги (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Ю. С. Гершкович. Захар (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Илюша с нянькой (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов и Агафья Матвеевна (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов и Захар (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов и Ольга (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов и Штольц (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов на диване (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов, Агафья и Андрюша (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Ольга (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Ольга у окна (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Семья Обломова (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Смерть Обломова (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Штольц (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
          "Обрыв". Иллюстрации к роману
               В. Домогацкий. (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1961)
               В. Домогацкий. Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1961)
               В. Домогацкий. Марфенька (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1961)
               В. Домогацкий. На скамейке (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1961)
               В. Домогацкий. Перед беседкой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1961)
               В. Домогацкий. Перед усадьбой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1961)
               Д. Б. Боровский. Игра на виолончели (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. «Объяснение», силуэт, заставка (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Бабушка (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Бабушка (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Бабушка и Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Бабушка и Нил Андреич (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Бабушка у беседки (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Беловодова (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера (заставка) Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера в часовне (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера за письменным столом (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера и Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера и Райский (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера и Райский (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера на обрыве (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вид на Волгу (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Викентьев (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Волохов (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Город (концовка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Женский портрет (Ульяна?) (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Заставка к Части первой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Игра в карты (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Козлов и Ульяна (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Концовка (книга и яблоки) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Крицкая и Мишель (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Крицкая позирует (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Марина (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Марк Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Марфенька (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. На скамейке (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Нил Андреич Тычков (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Общество (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Персонаж с хлыстом (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Подглядывающая прислуга (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Принадлежности художника (концовка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Прислуга (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Прощание (концовка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Райский (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Райский в постели (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Райский и бабушка (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Райский на скамейке (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Райский перед мольбертом (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Савелий (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Слуга с чемоданом (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Сплетницы (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Тит Никоныч (заставка) Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Тушин (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Усадьба (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Художник перед мольбертом (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Художник Райский (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Художник с палитрой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Шмуцтитул Второй части (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Шмуцтитул Главы третьей (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Шмуцтитул к Части первой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Шмуцтитул к Части пятой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Шмуцтитул к Части четвертой Боровский (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Н. Витинг. Бабушка (Гончаров И. А. Обрыв. Куйбышев, 1949)
               Н. Витинг. Вера (Гончаров И. А. Обрыв. Куйбышев, 1949)
               Н. Витинг. Вера (портрет) (Гончаров И. А. Обрыв. Куйбышев, 1949)
               Н. Витинг. Марк Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. Куйбышев, 1949)
               Н. Витинг. Марфенька (Гончаров И. А. Обрыв. Куйбышев, 1949)
               Н. Витинг. Райский (Гончаров И. А. Обрыв. Куйбышев, 1949)
               П. П. Гнедич. Один из чиновников (рисунок к Обрыву (1919?))(бум., кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               П. П. Гнедич. Сосед-помещик (рисунок к Обрыву (1919?)) (бум., кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               П. П. Гнедич. Тит Никоныч (рисунок к Обрыву (1919?)) (бум., кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               П. П. Гнедич. Тычков (рисунок к Обрыву (1919?)) (бум., кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               П. П. Гнедич. Уленька (рисунок к Обрыву (1919?)) (бум., кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               П. Пинсекевич. Бабушка (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. В Академии художеств (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. В беседке (Вера и Волохов) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Вера и Райский (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Крицкая (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Маленький Райский (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Марк Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. На балу (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Нил Андреич (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Приезд домой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Райский в Академии художеств (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Райский и Крицкая (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Райский и Марфенька (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Савелий и Марина (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Тит Никоныч (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Тушин и Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               Петр Михайлович Боклевский (1816–1897). Женский портрет (фрагмент) (иллюстрация к Обрыву) (бум., сангина; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Петр Михайлович Боклевский (1816–1897). Уленька (фрагмент) (иллюстрация к Обрыву) (бум., сангина; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Ю. Игнатьев. Бабушка (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Бабушка в кресле и Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Бабушка и Нил Андреевич (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. В гостинной (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. В гостях у бабушки (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. В Петербурге (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. В саду (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. В саду (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера в кибитке (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера в саду (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера в саду (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера и Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера и Райский перед домом (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера с письмом Райского (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Встреча друзей (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Комната (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Крицкая позирует Райскому (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Марк Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Марк и Вера в беседке (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Марфенька (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Марфенька в спальне (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. На скамейке (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Отъезд Райского (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. После церкви (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Райский (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Райский пишет (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Райский у мольберта (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Савелий и Марина (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. У дома (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев.На бричке (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
          "Обыкновенная история". Иллюстрации к роману
               А. Д. Силин. Экипаж на набережной (заставка к Обыкновенной истории) (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
          "Фрегат "Паллада"". Иллюстрации к книге
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «Атлантический океан и остров Мадера» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «До Иркутска» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «На мысе Доброй Надежды» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «На мысе Доброй Надежды» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «Острова Бонин-Сима» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «От Кронштадта до мыса Лизарда» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «От Манилы до берегов Сибири» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «От мыса Доброй Надежды до острова Явы» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «Плавание в атлантических тропиках» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «Русские в Японии» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «Сингапур» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе ««Манила» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Гон-Конг» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «До Иркутска» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Ликейские острова» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «На мысе Доброй Надежды» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Острова Бонин-Сима» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «От Кронштадта до мыса Лизарда» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «От Манилы до берегов Сибири» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «От мыса Доброй Надежды до острова Явы» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Плавание в атлантических тропиках» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Русские в Японии» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Русские в Японии» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Сингапур» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Иллюстрация к главе «Из Якутска» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Иллюстрация к главе «Манила» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Иллюстрация к главе «Обратный путь через Сибирь» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Иллюстрация к главе «Обратный путь через Сибирь» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Иллюстрация к главе «Русские в Японии» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Иллюстрация к главе «Шанхай» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Шмуцтитул к главе «Из Якутска» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Шмуцтитул к главе «Шанхай» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Карта плавания фрегата «Паллада» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Л. Горячева. Форзац (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». Саратов, 1986)
               Л. Горячева. Форзац (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». Саратов, 1986)
               М. Хусеянов. Модель фрегата «Паллада» (1980, Вышний Волочок)
               План залива Нагасаки, помещенный в атласе И. Ф. Крузенштерна (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Японская картина, изображающая посольство вице-адмирала Е. В. Путятина в Японии в 1853 г. (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Японский свиток с изображением русского посольства Е. В. Путятина в Японии в 1853 г. (конвой, левый фрагмент) (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Японский свиток с изображением русского посольства Е. В. Путятина в Японии в 1853 г. (левый фрагмент) (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Японский свиток с изображением русского посольства Е. В. Путятина в Японии в 1853 г. (правый фрагмент) (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Японский свиток с изображением эскадры русского посольства Е. В. Путятина в Японии в 1853 г. (левый фрагмент) (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Японский свиток с изображением эскадры русского посольства Е. В. Путятина в Японии в 1853 г. (правый фрагмент) (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
          Видео
               "Обыкновенная история".
          Гончаров
               Барельеф работы З. Цейдлера.
               Бюст работы Л. А. Бернштама, 1881.
               Гончаров в своем рабочем кабинете
               Гончаров на смертном одре
               Гравюра И. И. Матюшина, 1876.
               Дагерротип, нач. 1840-х гг.
               И. С. Панов. Портрет И. А. Гончарова.
               Литография В. Ф. Тимма, 1859
               Литография П. Ф. Бореля, 1869.
               Литография, 1847.
               М. В. Медведев. Гончаров на смертном одре (СПб., 1891) (картон с глянцевым покрытием, тушь, перо, процарапывание; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Памятник И. А. Гончарову в Ульяновске
               Петр Ф. Борель (ум. 1901). Гончаров в кабинете (бум., накл. на карт., тушь, перо, процарапывание; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Портрет работы И. П. Раулова, 1868.
               Портрет работы К.А. Горбунова
               Портрет работы Н. А. Майкова, 1859.
               Статуэтка работы Н. А. Степанова
               Фото К. А. Шапиро, 1879.
               Фото начала 1850-х гг.
               Фото начала 1860-х гг.
               Фото С. Л. Левицкого, 1856.
          Музей
          Памятные места
          Разное
          Современники
               АННЕНКОВ, Павел Васильевич
               БЕЛИНСКИЙ Виссарион Григорьевич
               БЕНЕДИКТОВ Владимир Григорьевич
               БОБОРЫКИН Петр Дмитриевич
               БОТКИН Василий Петрович
               ВАЛУЕВ Петр Александрович
               ГОНЧАРОВ Владимир Николаевич
               ГОНЧАРОВА Авдотья Матвеевна
               ГРИГОРОВИЧ Дмитрий Васильевич
               ДРУЖИНИН Александр Васильевич
               ЗАБЛОЦКИЙ-ДЕСЯТОВСКИЙ Андрей Парфеньевич
               ИННОКЕНТИЙ (в миру Иван Евсеевич Вениаминов,)
               КОНИ Анатолий Федорович
               КРАЕВСКИЙ Андрей Александрович
               МАЙКОВ Аполлон Николаевич
               МАЙКОВ Николай Аполлонович
               МАЙКОВА Евгения Петровна
               МАЙКОВА Екатерина Павловна
               МУЗАЛЕВСКИЙ Петр Авксентьевич
               МУРАВЬЕВ-АМУРСКИЙ Николай Николаевич
               НИКИТЕНКО Александр Васильевич
               НОРОВ Авраам Сергеевич
               ПАНАЕВ Иван Иванович
               ПОЛОНСКИЙ Яков Петрович
               СКАБИЧЕВСКИЙ Александр Михайлович
               СТАСЮЛЕВИЧ Михаил Матвеевич
               ТРЕГУБОВ Николай Николаевич
               ТРЕЙГУТ Александра Карловна
Новости
О творчестве
          В. Азбукин. И.А.Гончаров в русской критике
          Е. Ляцкий. Гончаров: жизнь, личность, творчество
          Из историй
               История русского романа
                    Пруцков Н. И. "Обломов"
                    Пруцков Н. И. "Обыкновенная история"
                    Пруцков Н. И. Обрыв
               История русской критики
               История русской литературы в 4-х т.
          Из энциклопедий
               Краткая литературная энциклопедия
               Литературная энциклопедия
          Мазон А. Материалы для биографии и характеристики И.А.Гончарова
          Материалы конференций
               Материалы...1963
               Материалы...1976
               Материалы...1991
               Материалы...1992
                    В.А.Михельсон. Крепостничество у обрыва
                    В.А.Недзвецкий. Романы И.А.Гончарова
                    Э.А.Полоцкая Илья Ильич в литературном сознании 1880—1890-х годов
               Материалы...1994
               Материалы...1998
                    А. А. Фаустов. "Иван Савич...
                    А. В. Дановский. Постижение...
                    Алексеев П.П. Ресурсы исторической...
                    Алексеев Ю.Г. О передаче лексических...
                    Аржанцев Б.В. Архитектурный роман
                    Балакин А.Ю. Ранняя редакция очерка...
                    В. А. Недзвецкий. И. А. Гончаров...
                    В. И. Глухов. Образ Обломова...
                    В. И. Мельник. "Обломов" как...
                    Владимир Дмитриев. Кто...
                    Г. Б. Старостина. Г. И. Успенский
                    Герхард Шауманн. "Письма...
                    Д. И. Белкин. Образ Волги-реки...
                    Елена Краснощекова. И. А. Гончаров...
                    И. В. Пырков. Роман И. А. Гончарова...
                    И. В. Смирнова. К истории...
                    И. П. Щеблыкин. Необыкновенное...
                    Кадзухико Савада. И. А. Гончаров...
                    Л. А. Кибальчич. Гончаров...
                    Л. А. Сапченко. "Фрегат "Паллада"...
                    Л. И. Щеблыкина. А. В. Дружинин...
                    М. Г. Матлин. Мотив пробуждения...
                    М. М. Дунаев. Обломовщина...
                    М.Б. Жданова. З.А. Резвецова-Шмидт...
                    Микаэла Бёмиг. И. А. Гончаров...
                    Н. М. Нагорная. Нарративная природа...
                    Н. Н. Старыгина. "Душа...
                    Н.Л. Вершинина. О роли...
                    О. А. Демиховская. "Послегончаровская"...
                    Петер Тирген. Замечания...
                    С. Н. Шубина. Библейские образы...
                    Т. А. Громова. К родословной...
                    Т. И. Орнатская. "Обыкновенная история"...
                    Такаси Фудзинума. Студенческие...
                    Э. Г. Гайнцева. И. А. Гончаров...
               Материалы...2003
                    А.А. Бельская. Тургенев и Гончаров...
                    А.В. Быков. И. А. Гончаров – писатель и критик...
                    А.В. Лобкарёва. К истории отношений...
                    А.М. Сулейменова. Женский образ...
                    А.С. Кондратьев. Трагические итоги...
                    А.Ю. Балакин. Был ли Гончаров автором...
                    В.А. Доманский. Художественные зеркала...
                    В.А. Недзвецкий. И. А. Гончаров - оппонент...
                    В.И. Холкин. Андрей Штольц: поиск...
                    В.Я. Звиняцковский. Мифологема огня...
                    Вероника Жобер. Продолжение традиций...
                    Даниель Шюманн. Бессмертный Обломов...
                    Е.А. Балашова. Литературное творчество героев...
                    Е.А. Краснощекова. И. А. Гончаров: Bildungsroman...
                    Е.В. Краснова. «Материнская сфера»...
                    Е.В. Уба. Имя героя как часть...
                    И.А. Кутейников. И. А. Гончаров и ососбенности...
                    И.В. Пырков. «Сон Обломова» и...
                    И.В. Смирнова. Письма семьи...
                    И.П. Щеблыкин. Эволюция женских...
                    Л.А. Сапченко. Н. М. Карамзин в восприятии...
                    Л.В. Петрова. Японская графика
                    М.Б. Юдина. Четвертый роман...
                    М.В. Михайлова. И. А. Гончаров и идеи...
                    М.Г. Матлин. Поэтика сна...
                    М.Ю. Белянин. Ольга Ильинская в системе...
                    Н.В. Борзенкова. Эволюция психологической...
                    Н.В. Володина. Герои романа....
                    Н.В. Миронова. Пространство...
                    Н.Л. Ермолаева. Солярно-лунарные...
                    Н.М. Егорова. Четыре стихотворения...
                    Н.Н. Старыгина. Образ Casta Diva...
                    Н.П. Гришечкина. Деталь в художественном...
                    О.Б. Кафанова. И. А. Гончаров и Жорж Санд...
                    О.Ю. Седова. Тема любви...
                    От редакции
                    П.П. Алексеев. Цивилизационный феномен...
                    С.Н. Гуськов. Сувениры путешествия
                    Т.А. Карпеева. И. А. Гончаров в восприятии...
                    Т.В. Малыгина. Эволюция «идеальности»...
                    Т.И. Бреславец. И. А. Гончаров и японский...
                    Ю.Г. Алексеев. Некоторые стилистические...
                    Ю.М. Алексеева. Роман И.А. Гончарова...
               Материалы...2008
                    Т. М. Кондрашева. Изображение друга дома...
          Монографии
               Peace. R. Oblomov: A Critical Examination of Goncharov’s Novel
               Setchkarev V. Ivan Goncharov
               Краснощекова Е. А. Мир творчества
                    Вступление
                    Глава вторая
                    Глава первая
                    Глава третья
                    Глава четвертая
               Криволапов В.Н. «Типы» и «Идеалы» Ивана Гончарова
               Н. И. Пруцков. Мастерство Гончарова-романиста.
                    Введение
                    Глава 1
                    Глава 10
                    Глава 11
                    Глава 12
                    Глава 13
                    Глава 14
                    Глава 15
                    Глава 2
                    Глава 3
                    Глава 4
                    Глава 5
                    Глава 6
                    Глава 7
                    Глава 8
                    Глава 9
                    Заключение
               Недзвецкий В.А. Романы И.А.Гончарова
               Отрадин М. В. Проза И. А. Гончарова...
               Постнов О. Г. Эстетика И. А. Гончарова
               Цейтлин А.Г. И.А. Гончаров.
                    Введение
                    Глава восьмая
                    Глава вторая
                    Глава двенадцатая
                    Глава девятая
                    Глава десятая
                    Глава одиннадцатая
                    Глава первая
                    Глава пятая
                    Глава седьмая
                    Глава третья
                    Глава четвертая
                    Глава шестая
               Чемена О.М. Создание двух романов
          Обломовская энциклопедия
          Покровский В.И. Гончаров: Его жизнь и сочинения
          Роман И.А. Гончарова "Обломов" в русской критике
          Статьи
               Бухаркин П. Е. «Образ мира, в слове явленный»
               Строганов М. Странствователь и домосед
Полное собрание сочинений
          Том восьмой (книга 1)
          Том второй
          Том первый
          Том пятый
          Том седьмой
          Том третий
          Том четвертый
          Том шестой
Произведения
          Другие произведения
                Пепиньерка
                    Пепиньерка. Примечания
               <Намерения, идеи и задачи романа «Обрыв»> (1872)
               <Упрек. Объяснение. Прощание>
                    <Упрек...>. Примечания
               <Хорошо или дурно жить на свете?>
                    <Хорошо или дурно жить на свете?> Примечания
               «Атар-Гюль» Э. Сю (перевод отрывка)
                    "Атар-Гюль" Э. Сю (перевод отрывка). Примечания
               «Христос в пустыне», картина Крамского (1875)
               Автобиографии 1-3 (1858; 1868; 1873-1874)
               В университете
                    В университете. Примечания
               В. Н. Майков
                    В. Н. Майков. Примечания
               Возвращение домой (1861)
               Два случая из морской жизни (1858)
               Е. Е. Барышов (1881)
               Заметки о личности Белинского (1880)
               Иван Савич Поджабрин
                    Иван Савич Поджабрин. Примечания
               Из воспоминаний и рассказов о морском плавании (1874)
               Литературный вечер
                    Литературный вечер. Примечания
               Лихая болесть
                    Лихая болесть. Примечания
               Лучше поздно, чем никогда (1879)
               Май месяц в Петербурге (1891)
               Материалы для заготовляемой статьи об Островском(1874)
               Мильон терзаний
                    Мильон терзаний. Примечания
               Музыка госпожи Виардо... (1864)
               Н. А. Майков (1873)
               На родине
                    На родине. Примечания
               Нарушение воли (1889)
               Необыкновенная история
               Необыкновенная история (1878)
               Непраздничные заметки (1875)
               Несколько слов по поводу картин Верещагина (1874)
               Обед бывших студентов Московского ун-та (1864)
               Опять «Гамлет» на русской сцене
               Петербургские отметки (1863–1865)
               Письма столичного друга...
                    Письма столичного друга... Примечания
               По Восточной Сибири (1891)
               По поводу юбилея Карамзина (1866)
               По поводу... дня рождения Шекспира (1864)
               Поездка по Волге
                    Поездка по Волге. Примечания
               Попечительный совет заведений... (1878)
               Последние пиесы Островского
               Превратность судьбы (1891)
               Предисловие к роману «Обрыв» (1869)
               Рождественская елка (1875)
               Светский человек…
                    Светский человек... Примечания
               Слуги старого века
                    Слуги старого века. Примечания
               Спасительные станции на морях и реках (1871)
               Стихотворения
                    Стихотворения. Примечания
               Счастливая ошибка
                    Счастливая ошибка. Примечания
               Уваровский конкурс (1858–1862)
               Уха (1891)
               Цензорские отзывы (1856–1859; 1863–1867)
          Обломов
               варианты и редакции
               Галерея
               Иллюстрации видеоряд
               комментарий
               критика
          Обрыв
          Обыкновенная история
          Фрегат «Паллада»
               I.II
                    I.II. Примечания
               I.III
                    I.III. Примечания
               I.IV
                    I.IV. Примечания
               I.V
                    I.V. Примечания
               I.VI
                    I.VI. Примечания
               I.VII
                    I.VII. Примечания
               I.VIII
                    I.VIII. Примечания
               II.I
                    II.I. Примечания
               II.II
                    II.II. Примечания
               II.III
                    II.III. Примечания
               II.IV
                    II.IV. Примечания
               II.IX
                    II.IX. Примечания
               II.V
                    II.V. Примечания
               II.VI
                    II.VI. Примечания
               II.VII
                    II.VII. Примечания
               II.VIII
                    II.VIII. Примечания
               Фрегат "Паллада". I.I
                    I.I. Примечания
Ссылки