Поиск на сайте   |  Карта сайта   |   Главная > О творчестве > Монографии > Н. И. Пруцков. Мастерство Гончарова-романиста. > Глава 12
Официальный сайт Группы по подготовке Академического полного собрания сочинений и писем И. А. Гончарова Института русской литературы (Пушкинский Дом) Российской Академии наук
Напишите нам группа Гончарова
Официальный сайт Группы по подготовке Академического  полного собрания сочинений и писем И. А. Гончарова Института русской литературы (Пушкинский Дом) Российской Академии наук
Официальный сайт Группы по подготовке Академического полного собрания  сочинений и писем И. А. Гончарова Института русской литературы (Пушкинский Дом) Российской Академии наук


ВПЕРВЫЕ В СЕТИ!!! Все иллюстрации к роману "Обломов". Смотреть >>
Фрагменты телеспектакля ОБЫКНОВЕННАЯ ИСТОРИЯ Смотреть >>

Опубликован очерк "От Мыса Доброй Надежды до острова Явы" (Фрегат "Паллада").Читать далее >>


Опубликована книга "И.А.Гончаров в воспоминаниях современников". Л., 1969.Читать >>

Глава 12

Пруцков Н.И. Мастерство Гончарова-романиста. III. Обрыв. Глава 12.

ГЛАВА 12
ПОИСКИ ПРЕДМЕТА И ФОРМЫ РОМАНА

При анализе романа «Обломов» важно было сосредоточить внимание на приемах и способах изображения его главного героя. Такой аспект исследования вытекал из своеобразия этого романа, вся структура которого диктовалась задачами многогранного раскрытия образа Ильи Ильича. Роман «Обрыв» требует к себе совсем иного подхода. Главное в нем — оригинальная система образов и разветвленное сюжетное движение. Разгадать закономерности в том и в другом, показать мастерство художника в области построения целого — таковы основные задачи последующих глав настоящей книги. Они диктуются своеобразием последнего романа Гончарова.

В первой части романа, посвященной преимущественно Петербургу и являющейся прологом ко всему роману, Борис Павлович Райский поставлен романистом очень высоко, облечен им принципиальными полномочиями. И вместе с тем романист решительно расходится со своим героем в самом существенном — в понимании жизни, призвания человека, в трактовке художественного творчества.

В облике и в жизненном пути Райского есть несомненные обломовские черты. Ему, как и Обломову, за тридцать лет. Отсутствие всякой определенной идеи, всякой сосредоточенности в чертах лица характерно для этих героев Гончарова. Лицо Райского «было неуловимо переменчиво» (V, 44). «Мысль гуляла вольной птицей» по лицу Ильи Обломова. И положение в обществе у них одинаковое. Оба они дворяне, коллежские секретари в отставке. Итоги их жизненного пути почти одни и те же. Гимназия, университет, юнкерство, забавы золотой молодежи, служба, отставка, Академия живописи ничего не дали и Райскому. Он ничего не посеял и не пожал, остался недорослем. Но вместе с тем Борис Райский — принципиально новый характер в художественной типологии Гончарова.

Уже в «Обыкновенной истории» и в «Обломове» романист отрицательно рисовал петербургское общество. Тогда это отрицательное

158

отношение не стало исходным моментом сюжета всего романа. В последнем же романе Гончаров, горячий противник патриархальной косности, делает решительный поворот: деловому, бюрократическому и аристократическому Петербургу он предпочел деревенскую, патриархально-помещичью Россию. В романе «Обрыв» противоставлены эти два мира: Петербург и его общество — провинциальной России. В этом и заключен смысл пролога к роману.

Петербургская часть романа на первый взгляд сюжетно будто лишена непосредственной связи с последующими частями произведения. Но, осмысленная в плане указанного противопоставления, она связана со всей концепцией романа и имеет принципиальное значение для понимания «философии жизни» романиста. «Отзвуки» прелюдии романа проходят через все последующие его главы. Образ Райского и несет на себе основную «нагрузку» в осуществлении названного выше противопоставления. Что было лишь слегка намечено в первой части «Обломова» (Илья Ильич и разные представители петербургского общества) и не получило дальнейшего развития в сюжете, в «Обрыве» приобретает значение исходного момента в сюжетном развитии всего романа. Борис Райский противопоставлен Аянову, представителю высшего чиновного петербургского света. Петр Адуев мог стать в конечном итоге таким Иваном Аяновым. Практичный, прозаичный и плоский, но преуспевающий в бюрократическом мире, Аянов, типичнейший петербуржец, — полная противоположность Райскому. Апатичный человек с умеренными движениями и сдержанной речью, Аянов отличался чрезвычайной узостью своего горизонта. За пределы его он и не думал вырываться. Своих взглядов и убеждений он не имел, они менялись с приходом каждого нового начальника. У Аянова был большой оклад, большой чин и никакого дела. «Я стал очеловечиваться, — говорит он, — с тех пор, как начал получать по две тысячи, и теперь вот понимаю, что вопросы о гуманности неразрывны с экономическими...» (V, 42). Подобно Петру Адуеву, Аянов — противник страсти, которая, по его мнению, мешает жить. Он не понимает поклонения красоте женщины без расчета или необходимости жениться. Весь свой «цинический эгоизм» Аянов проповедует с достоинством, как самую высшую, незыблемую основу жизни.

Райский отрицает все то, что составляет сущность Аянова. Он — беспокойная, впечатлительная, артистическая натура, отрицающая установившийся порядок жизни, холодные и скучные правила. Всюду ищет он боренья сил, драм, кипения страсти, игры чувства. Это, как считал романист, действительно проснувшийся Обломов. Для Райского нет «мирной пристани: или горенье, или — сон и скука» (V, 40). Мы уже показали, как иногда мгновениями воспламенялся Обломов, объятый страстью, увлекаемый зовами жизни. Но вспышки сменялись обычным состоянием

159

Обломова — сном, апатией. Райский не терпит, боится такого состояния, постоянно ищет новых впечатлений, возбуждения мыслей и чувств, он гоняется за жизнью, упивается ее тревогами. Во все окружающее вносит он игру своей фантазии, ищет в жизни необыкновенные проявления страсти, стремится пробудить ее в других. Вся поэзия и отрада жизни для Райского заключены в страсти. «Страсть — гроза жизни», — говорит он (V, 107). Она очищает ее, уничтожает предрассудки, дает свободу, высоко поднимает человека. Страсть — бич, которым подгоняется жизнь, от нее «рождается благотворная сила, производительный труд...» (V, 123). В этом культе страсти Райский сродни Александру Адуеву. Оба они вносят в страсть, как и в жизнь вообще, свое романтически-поэтическое представление о действительности. Но Райский духовно богаче Адуева. Страсть для него не ограничена лишь любовью к женщине. Страсть, красота неразрывны с творческим вдохновением, с жизнью, с борьбой.

Борис Райский сопоставлен в первой части романа не только с апатичным (по-обломовски) Аяновым, этим классическим выражением сущности чиновносветского Петербурга. В прямом столкновении оказывается Райский с чопорным, отживающим аристократическим миром Пахотиных, классическим выражением аристократического Петербурга. Здесь царит пустое, никому не нужное паразитическое существование, далекое от живых запросов современности. Выразителен в этом отношении жизненный путь старика Николая Васильевича Пахотина. У него от природы были хорошие задатки. Но свет, праздная жизнь исказили и уничтожили эти задатки. Из Пахотина получился человек с «мелким умком». Всего серьезного он боялся как огня, перед действительными вопросами жизни тупо недоумевал и жил шутя.

Вся жизнь дома Пахотиных затянута строгой регламентацией, правилами, почитанием знатных предков. Здесь символическую роль приобретает и портретная галерея этих предков1 Пахотиных, и старинные вазы, будто надгробные урны. Райскому дом Пахотиных представляется кладбищем. Художник и сам принадлежал к старинному роду. Но старину своего рода он не ставил ни во что (сравни с помещичьей кичливостью Обломова). Он решительно порывает с преданиями старины (Илья Ильич жил ими), развенчивает предков и смеется над ними. Райский — враг сословных предрассудков. В обличительных тирадах против всесильной власти предков в доме Пахотиных Райский похож на Чацкого (V, 31).

Со своей пропагандой свободной жизни-страсти Райский обращается к Софье Николаевне Беловодовой, дочери Пахотина, молодой вдове, всецело находящейся во власти «счастья» неведения

158

жизни. Ее, говорит романист, «укрыло от страстей заботливое воспитание большого, знатного дома, где хотели уберечь ее от всяких опасных увлечений, от всяких faux pas, и так успели в этом, что заглушили в ней почти все женские инстинкты чувства, принеся ее в жертву свету, гордости рода и всяким convenances». Она стала жертвой «неумолимого долга ее круга и воспитания» (VIII, 209).

Райский поклоняется необыкновенной красоте Беловодовой. Но ее красота проникнута олимпийским спокойствием сытого человека, это красота великолепной картины или музейной статуи. Райский-Пигмалион пытается пробудить в ней женщину, увести ее от скучных правил, завещанных предками, убедить, что ее счастье — канареечное, а не человеческое (V, 107).

Неподвижную красоту Беловодовой он хотел бы видеть одухотворенной человеческим содержанием, интересами жизни, он сбрасывает перед Софьей Николаевной завесу с жизни, знакомит ее с реальным бытом улицы, обездоленных мужиков и деревенских баб (V, 34), доходит в этой своей «пропаганде» (это слово употреблено в романе) до основ политической экономии, «до социализма и коммунизма» (V, 36).

Художнику удалось добиться самых первых и мимолетных проблесков пробуждения Беловодовой. Все же дальнейшее развитие Софьи, превращение ее из красивой фигуры в живую женщину-человека совершаются лишь в его услужливой фантазии, в артистических грезах (V, 111, 131, 151). Это нашло свое отражение и в работе Райского над портретом Софьи. Характерно, что для изображения Софьи он избирает средства живописи, ее образ «просился» именно на полотно. Сперва она явилась под его кистью невозмутимой, сияющей, с гармонией в чертах, с невинностью в глазах... Такой она и была в действительности. Художник Райский упорно искал другую Софью, пробужденную, думающую, страстную... Фантазия создала ему этот новый образ, он поверил в него как в реальный факт и попытался запечатлеть его в своем творении, но портрет так и остался незавершенным. Кончились ничем и его личные отношения с Беловодовой. «Жизнетворчество» и творчество художественное одинаково не осуществляются Райским на деле, а существуют лишь в его грезах, в фантазии. И это типично для романтика-идеалиста, для натуры преимущественно созерцательной. Гончаров отвергает отношение Райского и к жизни, и к искусству. Здесь очень важен следующий эпизод.

Борис только что оставил Софью, возбудив в ней первые проблески интереса к жизни. Он мечтает о ее будущем пробуждении. Подошел к форточке, открыл ее, дохнул свежим воздухом: до него донеслись звуки виолончели.

«Ах, опять этот пилит! — с досадой сказал он, глядя на противоположное окно флигеля. — И опять то же! — прибавил он, захлопывая форточку.

160

Звуки хотя глухо, но все же доносились до него. Каждое утро и каждый вечер видел он в окне человека, нагнувшегося над инструментом, и слышал повторение, по целым неделям, почти неисполнимых пассажей, по пятидесяти, по сто раз. И месяцы проходили так.

— Осел! — сказал Райский и лег на диван, хотел заснуть, но звуки не давали, как он не прижимал ухо к подушке, чтоб заглушить их. — Нет, так и режут».

Райский сам сел за фортепиано, забылся за импровизацией, а потом опять открыл форточку.

«—Все еще играет! — с изумлением повторил он и хотел снова захлопнуть, но вдруг остановился и замер на месте.

Звуки не те: не мычанье, не повторение трудных пассажей слышит он. Сильная рука водила смычком, будто по нервам сердца: звуки послушно плакали и хохотали, обдавали слушателя точно морской волной, бросали в пучину и вдруг выкидывали на высоту и несли в воздушное пространство...

„А! что это такое!” — думал он, слушая с дрожью почти ужаса эти широко разливающиеся волны гармонии».

Игра виолончелиста вызывает в Райском раздумье над тайной рождения подлинного искусства, над собственным безрезультатным творчеством. И здесь заключена целая эстетическая декларация романиста. Упорный труд и искусство для него нераздельны. Для Райского, дилетанта и романтика в искусстве, они несовместимы. Он в своей жизни не знал нужды и необходимости труда. Это он и внес в свое понимание искусства. Его ужасает, вызывает в нем отвращение «ослиное терпение и упорство» музыканта. И вместе с тем ему становится ясно, что только настойчивый труд привел этого музыканта к созданию волшебных звуков. У Райского тоже есть и упорство, и огонь в крови. Но он вложил их не в искусство, а в наслаждение жизнью, в страсти (V, 111—113).

Искусство требует не только упорного труда, но и всего человека — такова мысль Гончарова-художника. На подобные жертвы не способен обеспеченный барин Райский, тот же Обломов в искусстве. Поэтому он и остается лишь дилетантом. Но не таковы разночинцы. Борис Райский в первой части романа поставлен рядом не только с Аяновым и Пахотиным, но и с разночинцами, его товарищами по университету, по Академии. Поразивший и покоривший Райского виолончелист — тоже бедняк. Таков и художник Кирилов, противопоставленный Райскому. Он осуждает барство Бориса и считает, что оно несовместимо со служением искусству, с высоким уважением к нему. «Нельзя, — провозглашает он, — наслаждаться жизнию, шалить, ездить в гости, танцовать и, между прочим, сочинять, рисовать, чартить и ваять... отдайте искусству все... А вам недостает мужества, силы нет, и недостает еще бедности. Отдайте ваше имение нищим и идите вслед за спасительным светом творчества. Где вам! вы — барин, вы родились

162

не в яслях искусства, а в шелку, бархате. А искусство не любит бар...» (V, 136).

В призывах Кирилова есть и смешная, отжившая крайность — аскетический романтизм, монашество в искусстве, превращение искусства в культ. Все это тоже ведет к отрыву от жизни. Недаром Кирилов посвятил себя религиозной живописи.2 И Райский прав, когда говорит, что искусство должно сойти с «высоких ступеней в людскую толпу, то есть в жизнь» (V, 137). Но призыв Кирилова к упорному труду, высокое уважение к избранному пути, творчество как служение, как подвиг, требующий всего человека, — это идеи и самого Гончарова.

Почему же из Райского ничего не вышло? Так ставит вопрос романист, болезненно осознает его и сам Райский, сравнивая себя c виолончелистом. Такой вопрос стоял и перед Обломовым. И. А. Гончаров исчерпывающе показал почву, на которой сложился таким, а не другим характер Ильи Ильича, указал он и на трагические минуты осознания им своей обломовской природы. При изображении же Райского автор не указывает на обстоятельства, сформировавшие его натуру (эта часть романа оказалась сокращенной). У Райского нет, как у Обломова, постоянных вспышек осознания трагичности своего положения, мучительных дум о своей никчемности. Райский — проснувшийся Обломов, ему кажется, что он действительно живет полной жизнью, что у него есть настоящее дело — искусство.

В «Обрыве» перед романистом стояли иные задачи — не объяснение происхождения характера Райского, а изображение его артистического характера в многообразных обстоятельствах. Гончаров ограничился лишь кратким указанием на причины того, почему из Райского ничего не получилось. Никто ему не растолковал, что он такое, чему он должен посвятить свои силы. Некоторые угадывали в Райском талант, но не развивали его, около него не было направляющей руки. Таким руководителем не мог быть и его дядя-опекун — вариант Петра Адуева (V, 158). Профессора в университете, находя в Райском талант (о талантливости Александра Адуева тоже твердили профессора), ограничивались указанием на необходимость труда, подготовки таланта серьезным изучением наук. Затем, после университета, — юнкерская жизнь, игра в ту самую страсть, поклонником которой навсегда остался Райский. Во всем этом биографическом эскизе виден намек Гончарова на судьбу талантливого человека в обломовском обществе.

163

Поклонение Райского жизни-страсти и красоте также уязвимо, ограниченно. Оказывается, вся его «пропаганда» и «активность» остаются только на словах и не переходят в дело. Когда он рассказал Беловодовой о том, как и кем добываются средства, обеспечивающие всю роскошь и покой аристократического дома Пахотиных (Борис не забыл и деревенских беременных баб, изнывающих в труде, и брошенных на произвол судьбы малолетних детей), то Софья в ответ на это спросила его, что он сам делает для облегчения участи несчастных мужиков. И Райский признался, что он, к стыду своему, ничего не делает; одним имением его управляет дядя, а другим — бабушка, а сам он выбрал себе дело—искусство.

Поклонение жизни-страсти и красоте у Райского то и дело обнаруживает свой эгоистический источник. Это тоже очень характерная черта романтика. При всей своей «высокости» он никак не может отделаться от эгоизма, от пошлости, даже от роли соблазнителя. Здесь Гончаров наносит еще один удар Райскому. Он, как и Писемский, сбрасывает артистические одежды с романтика, уличает его в непоследовательности, в барстве, грубом эгоизме, в отсутствии твердых убеждений и постоянства. Мечтая о превращении Софьи-статуи в женщину, Райский думает о том, как в ней проснется жажда любви, как «взгляд ее остановится на ком-то в изумлении... и она мгновенно преобразится». «— Но кто же будет этот „кто-то”? — спросил он ревниво. — Не тот ли, кто первый вызвал в ней сознание о чувстве? Не он ли вправе бросить ей в сердце и самое чувство?» (V, 111). Наконец, Райский прямо признается: «Я без людей никуда, ни шагу; я поклоняюсь красоте, люблю ее... телом и душой и, признаюсь... больше телом...» (V, 135).

Софья Беловодова уличает Райского не только в разладе его слов и дел в отношении к собственным крестьянам. Она ловит его и на эгоизме «бескорыстно» проповедуемой им страсти. В доме Беловодовой появился граф Милари. Райского охватывает ревность — так всегда бывает с романтиком, так было и с Александром Адуевым. Беловодова уличает Бориса в противоречии самому себе: «Что же: вы бредили страстью для меня — ну, вот я страстно влюблена... Разве мне не все равно идти туда (она показала на улицу), что с Ельциным, что с графом? Ведь там я должна „увидеть счастье, упиться им!”» (V, 151).

Принципиальное значение в первой части «Обрыва» имеет и трагическая история юношеской любви Райского и Наташи. Герой Гончарова способен к благородному порыву — сердце его было отзывчиво и впечатлительно, открыто для добра. Но это именно только порыв, и в него он вносил свою фантазию, свой эгоизм, что и ускорило гибель девушки. Сюжет этой трогательной истории и образ Наташи живо напоминает художественный мир Достоевского, певца душевной красоты униженных и оскорбленных (V, 113 и далее). Гончаров разделяет этот гуманистический взгляд

164

Достоевского. Но Наташа и ее жизнь не имеют самостоятельного значения в романе Гончарова, а служат раскрытию одной из сторон образа Райского. Наташа любила не страстно, а спокойно, «ничего не требуя, ничего не желая», «без слез, без страданий, без жертв». Для нее в любви заключалась вся жизнь. Она не понимала, как можно полюбить и разлюбить. А Райский «играл в любовь», мечтал «о всех сверкающих молниях» страсти, о «зное сильной, пылкой, ревнивой любви» и ничего этого не находил в Наташе, похожей на Перуджиниевскую фигуру, — ни таинственного луча «затаенного, сдержанного упоения», ни «потерянного, безумного взгляда». Райский и здесь оставался верен себе как поэт-романтик, фантазия которого требовала роскоши, бурного течения страсти, тревог. Райский вносил поэзию, игру, праздник в жизнь, по-обломовски забывая о том, что «жизнь — не сад, в котором растут только одни цветы» (V, 122). Он, как и Обломов, даже и не подозревал, что любовь связана с исполнением обязанностей, долга, что она требует жертв, действия. И по этому поводу романист с грустью замечает: «А между тем тут все было для счастья: для сердца открывался вечный, теплый приют. Для ума предстояла длинная, нескончаемая работа — развиваться, развивать ее, руководить, воспитывать молодой женский восприимчивый ум. Работа тоже творческая — творить на благодарной почве, творить для себя, создавать живой идеал собственного счастья» (V, 118).

Райский с болью осознает всю тяжесть своей вины перед любовью Наташи, проклинает идиллическую картину Рубенса «Сад любви», на которой вперемежку с влюбленными изящными господами и прекрасными дамами не посажены нищие в рубище и умирающие больные. Но и этот трагический урок не мог изменить Райского, продолжавшего судить о жизни по картине Рубенса и видеть в долге, обязанностях, жертвах и труде ради любви скуку, сон, смерть души.

Таков Райский в своих отношениях с Петербургом чиновным, светским, демократическим. В столице он не находит жизни-страсти, следовательно, здесь художнику нечего делать. Поэтому оказался незавершенным портрет Софьи Беловодовой, не удовлетворяла Райского и записанная им повесть о Наташе, а план задуманного им романа не наполнялся содержанием.

Райский высказывает очень серьезные мысли о том, что такое современный роман. В них отразились и идеи Гончарова о необходимости создания романа, который стал бы самой свободной формой выражения всего многообразия жизни. В роман, рассуждает Райский, «все уходит — это не то, что драма или комедия — это как океан: берегов нет, или не видать; не тесно, все уместится там». «В романе укладывается жизнь, и целиком, и по частям», в нем представляется широкая возможность «смешать свою жизнь с чужою, занести эту массу наблюдений, мыслей, опытов, портретов; картин, ощущений, чувств» (V, 41, 42, 43). Райскому

165

кажется, что петербургская жизнь, лишенная боренья страстей, не может дать пищи для такого монументального и многообразного по форме романа.

В первой главе Гончаров вводит юного Райского и в другую сферу действительности — в деревенскую Россию. Во время университетских каникул он однажды провел лето у бабушки Татьяны Марковны Бережковой, в Малиновке. Здесь Райский впервые познакомился с лицами, драматическая и трагическая история которых составит сюжет «Обрыва» и послужит Райскому материалом для задуманного им романа. Татьяна Бережков а здесь дана без идеализации. Она «феодалка»: Райский хорошо чувствует окружающий крепостнический, барский быт, положение мужика (V, 65—67). Но вместе с тем в бабушке он угадал энергию, большие задатки, деятельное отношение к жизни. Она принадлежала к древнему роду. В доме у нее были старинные вещи, галерея предков украшала барский дом. Но в ее жизни все это не имело того значения, какое приобрели фамильные традиции в доме Пахотиных. При случае Бережкова укажет и на предков, но, в отличие от Пахотиных, она умела быть свободной от их власти, держала себя «с свободной простотой». Весь ее облик был живой, человеческий; она обладала «черными живыми глазами и такой доброй и грациозной улыбкой, что когда и рассердится и засверкает гроза в глазах, так за этой грозой опять видно чистое небо» (VI, 64).

Бабушка показалась Райскому красавицей. И в самом деле она была красавица, но совсем в ином смысле, чем Беловодова. Не случаен здесь и глухой намек на ее давнюю близость к Титу Никоновичу Ватутину. В конце романа этот намек развернется в исповедь бабушки о ее юной, страстной любви, не знающей преград. И пусть Ватутин по-провинциальному несколько смешон, но он совсем не похож на шалуна-папашу Софьи Беловодовой. В его облике есть что-то рыцарское, благородное: удивительное постоянство его чувства, благоговение перед женщиной, готовность к самопожертвованию, душевная чуткость. Пытливое разгадывание Райским своей удивительной бабушки (а по его следам идет и Гончаров), проникновение в ее богатую натуру, в тайну ее былой страсти, постепенное обнаружение величия ее характера, мудрости — начало всему этому было положено героем в первый приезд его в Малиновку, а затем станет одним из главных мотивов всего сюжета романа.

Существенны и зарисовки внучек Бережковой — Марфеньки и Верочки. Они еще совсем дети, но в их детских характерах Райский угадал то, что затем разовьется, составит их совсем разные натуры, определит их различные судьбы. Они воспитывались бабушкой на свободе, в общении с жизнью природы, с людьми, совсем не так, как воспитывалась своими тетками Софья Беловодова. В последующих частях романа Марфенька

166

и Вера предстанут взрослыми девушками. В Вере сложился свободолюбивый, сильный и волевой характер. У нее смелый, пытливый ум, развитое чувство своей личности, пробужденное самосознание, порывы к иной жизни. Другой была Марфенька. Ее следует поставить рядом с Наташей. Непосредственная, как сама природа, она жила не задумываясь, не ведая о возможностях иной жизни, бессознательно подчиняясь своей бабушке и не испытывая, не осознавая гнета ее опеки. Принимая все, что давала ей каждодневно окружающая действительность, она не рвалась из узкого ее круга, иначе она и не представляла себе жизнь, счастье.

И. А. Гончаров осознавал связь образов своих героинь с пушкинской традицией. «Надо сказать, — пишет он в статье „Лучше поздно, чем никогда”, — что у нас, в литературе (да, я думаю, и везде), особенно два главные образа женщин постоянно являются в произведениях слова параллельно, как две противоположности: характер положительный — пушкинская Ольга и идеальный — его же Татьяна. Один — безусловное, пассивное выражение эпохи, тип, отливающийся, как воск, в готовую, господствующую форму. Другой — с инстинктами самосознания, самобытности, самодеятельности. Оттого первый ясен, открыт, понятен сразу... Другой, напротив, своеобразен, ищет сам своего выражения и формы, и оттого кажется капризным, таинственным, малоуловимым» (VIII, 77—78).

Гончаров указывает, что и он в своих трех романах, изображая их главных героинь (Наденька — Ольга — Марфенька — Вера), никуда не ушел от «вечных образцов», завещанных Пушкиным. Однако женщины Гончарова (среди них Ольга и тем более Вера) — не повторение и не вариант пушкинских образцов. Автор «трилогии» не только внешне, формально поставил образы своих женщин в соответствие с обстоятельствами времени. Авторитет родителей решил судьбу Ольги и даже Татьяны Лариных, а Ольга Ильинская от неведения пушкинских героинь и своей непосредственной предшественницы Наденьки совершает переход к сознательному замужеству. Гончаров создал новую концепцию женского идеального характера. Он уловил в нем не внешние лишь признаки новой эпохи, а внутреннее существо, смысл этой эпохи, что и привело к возникновению (но на пушкинской основе!) нового характера. И поставлен он совершенно в иные ситуации, пробуждающие другие силы.

Со всей очевидностью это и обнаружилось в образе Веры. В отношениях с мужчиной она ищет не только любви и семейного счастья. Вера в своих поступках руководствуется разумом, глубокое и пылкое ее чувство находится под контролем рассудка. Она — героиня 60-х годов; самое святое для нее — полная свобода, убеждения, непреклонность их... Но все это будет разгадано романистом (и Райским) в последующих частях романа. Первая же его

167

часть только отдаленно предваряет будущую драму в Малиновке. Познакомился студент Райский и с обстановкой этой драмы — с таинственным, страшным обрывом, местом действия будущей трагической истории Веры, и с беседкой, где она станет невольной жертвой страсти, и со старым домом, где от людей, от бабушки, от Райского будет скрываться неуловимая дикарка Вера...

Прошло много лет после первого посещения Райским Малиновки. Он стал тем пропагандистом жизни-страсти, каким его застал читатель на первых страницах романа. Бережкова вновь зовет его в Малиновку. Райский готовится к отъезду, подводит итоги своей жизни, приводит в порядок свои рукописи...

«Где же тут роман? — печально думал он, — нет его! Из всего этого материала может выйти разве пролог к роману! а самый роман — впереди или вовсе не будет его! Какой роман найду я там, в глуши, в деревне! Идиллию, пожалуй, между курами и петухами, а не роман у живых людей, с огнем, движением, страстью» (V, 155—156).

Такой вопрос стоял и перед Гончаровым. И раздумьем Райского он хотел сказать, что и у него, у писателя, еще тоже нет «Обрыва» как романа, а есть лишь его прелюдия. Без этой прелюдии нельзя понять сущность «Обрыва», как нельзя понять «Обломова» без чудной увертюры к нему. Подлинную драму жизни романист Гончаров и его герой-художник Райский нашли не в столичном Петербурге, а в провинции, в глуши, среди простых людей.

Не сразу обнаружилась эта драма. Ее подготовка затянулась и приобрела таинственно-авантюрный оттенок. Было ли это просчетом мастерства романиста? Нет! Основной конфликт своих романов Гончаров всегда готовит издалека и обстоятельно. Поэтому течение повествования сперва у него идет медленно, а затем, когда конфликт определился, наступает стремительное развитие сюжета. Эта особенность гончаровского сюжетостроения особенно ярко проявилась в «Обрыве». И это, как увидим ниже, связано с тем, что затянувшееся разгадывание тайны Веры явилось средством обнаружения крайне многоликой натуры Райского. Происхождение таинственно-авантюрного элемента следует объяснить и предметом изображения (тайная связь Веры с Марком), и тем, что тайну этой связи разгадывает Райский, человек безудержного воображения.

Приехавшему в Малиновку Райскому предстояла трудная задача — открыть и понять драму в жизни окружающих лиц. Во второй части романа жизнь в Малиновке представляется ему идиллией, что он и ожидал встретить здесь, уезжая из Петербурга. «Так и есть: идиллия! я знал!», — говорит он при первой же встрече с обитателями Малиновки (V, 159). И после своей петербургской бесприютной жизни он готов принять эту идиллию, слиться с природой, приобщиться к простым интересам. «Пусть так и останется: светло и просто!» — пожелал он мысленно.

168

«Постараюсь ослепнуть умом, хоть на каникулы, и быть счастливым! Только ощущать жизнь, а не смотреть в нее, или смотреть затем только, чтобы срисовать сюжеты, не дотрагиваясь до них разъедающим, как уксус, анализом... А то горе! Будем же смотреть, что за сюжеты бог дал мне? Марфенька, бабушка, Верочка — на что они годятся: в роман, в драму или только в идиллию?» (V, 165). Это и составило предмет наблюдения и анализа Райского.

Но он не остался только сторонним наблюдателем, а вошел в определенные отношения с окружающими лицами. Они сложились по-разному. Главную роль среди них играют отношения с бабушкой Бережковой. Эту сюжетную линию романа следовало бы назвать общественно-моральной, так как в этих отношениях раскрывается общественная и этическая позиция Райского. Уже в юности, как мы видели, он заметил, что бабушка — феодалка, но уже и тогда он угадал в ней какую-то красоту, необычность. Эти два аспекта в восприятии образа бабушки у Райского развернулись во второй части романа. При этом то, что делало Бережкову ограниченной помещицей, все более затушевывается, пропадает, а на первом плане — сила бабушки, красота ее души, обаятельность, мудрость, а в конце романа — и величие. И здесь наблюдения Райского слились с одной из главных тенденций романа, что, однако, не помешало романисту быть независимым от своего героя и открыть в его отношении к бабушкиной философии смешную сторону и непоследовательность.

Столкновение Райского с Бережковой началось из-за Малиновки. Он не пожелал «принимать дела» по управлению и объявил, что дарит имение своим сестрам, а мужиков попросил отпустить на волю. Но последнее высказано героем между прочим, оно не явилось программным требованием Бориса, и в дальнейшем «крестьянский вопрос» не был предметом полемики между Райским и Бережковой, хотя последняя и не вняла советам владельца Малиновки.

Постоянная «война» у них шла по вопросам свободы личности и независимости чувства от власти авторитета, старины. Райский поднял свой голос против патриархального деспотизма бабушки (V, 178), против ее преклонения перед судом Нила Андреевича (V, 176). Здесь столкнулись две «философии жизни». Сущность одной из них — фатализм,3 рабство перед игрой судьбы, покорность богу («домовому» — так в шутку назвал Райский бога Бережковой), деспотизм одних над другими. Философия Райского — вера в силу разума, проповедь активного вмешательства в жизнь, желание угадать ее смысл, защита свободы человека (V, 227 и далее). Райский восстает против философии Бережковой, подшучивает над ее верностью

169

старине. Но все более разгадывая бабушку, он убеждается, что она способна действовать, следуя не преданиям, а своему уму, опыту, даже вступать в конфликт (и во вред своим интересам) с общим мнением. В минуту публичного разоблачения Тычкова она выросла в грозную фигуру, «полную величия», «женского достоинства» (VI, 25 и далее). Такое превращение патриархальной хозяйки в разгневанную львицу поразило Райского.

Бережковой присущи и человечность, и большая любовь, и высокое нравственное чувство, и способность отрешиться от предрассудков, здравый смысл. Она уважает и права личности на свободу (воспитание Веры). По роману тянется нить эпизодов, ряд дискуссий, возвышающих бабушку в глазах Райского (и автора!). Даже глубокая неприязнь к Волохову не мешает ей проявить теплую заботу о нем (V, 289). Райский начинает преклоняться перед своей бабушкой, он называет ее «святой», «великой», «мудрой», «идеалом, венцом свободы». Он готов влюбиться в нее, отказаться от ее перевоспитания; он соглашается быть ее послушным учеником (VI, 79, 80).

Райский мысленно проводил параллель между бабушкой и собою. И эта параллель была не в его пользу. «Я бьюсь, — размышлял он, — чтобы быть гуманным и добрым: бабушка не подумала об этом никогда, а гуманна и добра. Я недоверчив, холоден к людям и горяч только к созданиям своей фантазии, бабушка горяча к ближнему и верит во все. Я вижу, где обман, знаю что все — иллюзия, и не могу ни к чему привязаться, не нахожу ни в чем примирения: бабушка не подозревает обмана ни в чем и ни в ком, кроме купцов, и любовь ее, снисхождение, доброта покоятся на теплом доверии к добру и людям, а если я... бываю снисходителен, так это из холодного сознания принципа, у бабушки принцип весь в чувстве, в симпатии, в ее натуре. Я ничего не делаю, она весь век трудится...» (V, 235).

Более того, Райский сам начинает невольно, под влиянием опыта жизни, впадать в нравоучительный тон своей бабушки! Он думал «просветить» и «разбудить» Марфеньку своей проповедью свободы личности. А кончил тем, что преподал ей урок бабушкиной морали (V, 265).

Таким образом, либерализм общественной и этической позиций Райского, раскрывшийся в его отношениях с бабушкой-помещицей, оказался очень легковесным и крайне непоследовательным, неустойчивым. Подобные колебания и нерешительность характерны для Райского. И они, говорит романист, вполне естественны. «Сам он живет, — пишет Гончаров, — под игом еще не отмененного крепостного права и сложившихся при нем нравов и оттого воюет только на словах, а не на деле...» (VIII, 88). Но тем радикальнее была программа Райского по вопросам искусства. Здесь Гончаров уловил типическую черту у того поколения людей, которое, подобно Райскому, сформировалось в атмосфере либерализма, идеализма

170

и романтизма. Многие из них были очень умеренными в своей общественной позиции, хотя бы тот же В. П. Боткин, но очень смелыми в философии, науке, а также и в теориях искусства.

Философско-эстетическая линия во второй части «Обрыва» первоначально определилась в отношениях Райского и Марфеньки. В них сразу же обнаружилось характерное для Бориса противоречие между артистическим созерцанием Марфеньки (она сама естественность, цельная, чистая натура, находка для художника) и чувственностью. «Он боялся, станет ли его на то, чтоб наблюдать ее, как артисту, а не отдаться, по обыкновению, легкому впечатлению?» (V, 182). Райский решает, что Марфенька — живое воплощение идеала простой, чистой натуры — хороша для «тихого, семейного романа» (V, 182). «Просилась» Марфенька и на холст. И здесь Райский вспомнил Софью Беловодову: он сравнивал эти готовые и обе прекрасные фигуры, видел их сходство и различие. Обе они не способны на страсть. У одной — «широкая картина холодной дремоты в мраморных саркофагах, с золотыми, шитыми на бархате гербами на гробах». В другом случае — «картина теплого летнего сна, на зелени, среди цветов, под чистым небом». Но там и там — «непробудный сон». Из них может получиться верный роман, но «вялый, мелкий, — у одной с аристократическими, у другой с мещанскими подробностями» (V, 190).

Райский не удержался на артистической позиции в своем созерцании Марфеньки. Повторилось то, что было с Беловодовой. Он был влюбчив, всегда горел желанием пробуждать женское сердце для страсти. В отношениях с Марфенькой он так увлекся, что готов был пасть до роли соблазнителя (V, 261 и далее). И только «стыдливое неведение» Марфеньки спасло героя от этого падения (V, 266). Так кончился ничем, точнее самобичующим анализом этот «роман» Райского.

И вся окружающая действительность — Малиновка, соседний провинциальный городок, жизнь учителя Козлова — не могли быть почвой для задуманного Райским романа. Гончаров выразительно обрисовал общую картину жизни (V, 187). Везде царит сон, всероссийская заскорузлость, дикость. Райский, бродя по городку, думал: «Да, долго еще до прогресса» (V, 192). Обломовым в науке был Леонтий Козлов, который, по словам Райского, глядел в книгу, а не в жизнь (V, 213). Он весь отдался античному миру, и «от него ушла и спряталась современная жизнь. Он был в ней как будто чужой, не свой, смешной, неловкий» (V, 194). Даже в жене он «умудрился видеть и любить... какой-то блеск и колорит древности, античность формы» (V, 204), не замечая ее реального образа жизни, поведения («голова полна тьмы, а сердце пустоты»,— V, 206, 217). Именно на этой почве и возникла в доме Козлова семейная драма. У Леонтия своя философия жизни. В античности, по его мнению, содержится вся программа современного человечества. Смысл прогресса состоит в том, чтобы приблизиться

171

к идеалу человека античного мира (V, 213—214). У Козлова есть и свои взгляды на искусство. Роман, по его мнению, не должен унижаться до изображения всякой «мелочи и дряни, что и без романа на всяком шагу в глаза лезет». Нельзя совать в роман, говорит он, «всякого червяка, всякого мужика, бабу». Козлов рекомендует Райскому взять для романа предмет исторический (здесь та же крайность, что и у Кирилова — религиозная живопись). Изображение современной жизни (этого «муравейника», «мышиной возни») — не дело романиста, а предмет газетной литературы (V, 215).

Борис Райский, как и Гончаров, решительно осуждает аристократическую, отшельническую философию и эстетику Козлова. Герой Гончарова ищет такой род искусства, который позволил бы отразить во всей полноте всю современную жизнь и стать школой жизни. С этой точки зрения его не удовлетворяет живопись. «В одну большую картину,— говорит Райский Козлову, — надо всю жизнь положить, а не выразишь и сотой доли из того живого, что проносится мимо и безвозвратно утекает». Бессильна здесь и поэзия; «стихи, — говорит Райский,— это младенческий лепет. Ими споешь любовь, цветы, соловья... лирическое горе, такую же радость — и больше ничего». Сатира также не может объяснить тайн жизни. Удачными сатирическими стихами, рассуждает Райский, можно «хлестнуть… по больному месту. Сатира — плеть: ударом обожжет, но ничего тебе не выяснит, не даст животрепещущих образов, не раскроет глубины жизни с ее тайными пружинами, не подставит зеркала». Высший род искусства для Райского — роман. Только он может удовлетворить художника. Искусство романа «... безгранично. Туда уходит и живопись, и музыка — и еще там есть то, чего не дает ни то, ни другое...» (V, 214).

Райский упрекает Козлова в том, что он оторвался от жизни, «пятится как рак», ничего не делает для своего времени. Он предлагает «превращать эти обширные кладбища в жилые места, встряхивать спящие умы от застоя!» (V, 215). Райский зовет к «очеловечиванию себя и всего около себя».4 Он не принимает жизни «для себя и про себя», его манят дело, борьба, он с радостью предсказывает, что «жизнь достанет везде».5 И по аналогии с Козловым он вновь вспоминает Софью Беловодову, «великолепную куклу», которая не хотела знать жизни (V, 216). Здесь Борис Райский высоко поставлен художником. Но последующие события вновь подтвердили, что все его смелые проповеди так и останутся только словами, добрыми пожеланиями, не перейдут в действие, не воплотятся и в его романе.

На первых порах встреча Райского с идиллической жизнью не разочаровала его, «еще в нем не изжили пока свой срок впечатления наивной среды, куда он попал», «он убаюкивался этой тихой

172

жизнью» (V, 252—253). Райский не только готов писать семейный роман, «картину вялого сна, вялой жизни», но и быть героем «тихого романа» (V, 235). Он чувствовал, что этот роман понемногу втягивает его, что ему хорошо в нем (V, 182). Борису кажется, что и городская «широкая картина тишины и сна» явится рамой для будущего романа. Весь вопрос в том, что вставить в эту раму. Ответа на этот вопрос Райский пока не находил. Поэтому он решил писать свой роман эпизодами, «набрасывая фигуру, которая его займет, сцену, которая его увлечет или поразит, вставляя себя везде, куда его повлечет ощущение, впечатление, наконец чувство и страсть, особенно страсть!

— Ах, дай бог, страсть!— молил он иногда, томимый скукой» (V, 252). Придет она, думал художник, приобретут смысл и все записанные эпизоды, явится «цель и необходимость создания», «все лица выльются, каждое в свою форму, как живые, дохнут, окрасятся колоритом жизни и все свяжутся между собою этой „необходимостью и целью” — так что, читая роман, всякий скажет, что он был нужен, что его недоставало в литературе» (V, 252).

Здесь важна мысль Райского-Гончарова в том, что роман как целостное, внутренне необходимое создание может появиться только в том случае, когда художнику откроется смысл жизни, одухотворяющий все эпизоды романа, придающий им единство. Сперва Райскому казалось, что таким центром картины могла бы быть Марфенька (Беловодова отступила на задний план), но после «опыта» с ней образ ее также отошел в тень, а другой не возник. И Райский мечтает о страсти, которая стала бы центром его романа и сожгла бы самого романиста. «Что, если б на этом сонном, неподвижном фоне да легла бы картина страсти!— мечтал он.— Какая жизнь вдруг хлынула бы в эту раму! Какие краски... Да где взять красок и... страсти тоже?..»

«Страсть!— повторил он очень страстно. — Ах, если б на меня излился ее жгучий зной, сжег бы, пожрал бы артиста, чтоб я слепо утонул в ней и утопил эти свои параллельные взгляды, это пытливое, двойное зрение! Надо, чтоб я не глазами, на чужой коже, а чтоб собственными нервами, костями и мозгом костей вытерпел огонь страсти, и после — желчью, кровью и потом написал картину ее, эту геенну людской жизни» (V, 189—190).

Так Райский-художник понимает сущность жизни, связь художника с жизнью и искусством. Но окружающий «монотонный узор жизни» не мог удовлетворить подобных эстетических запросов Райского. Предметом романа в искусстве и романа в жизни не могла стать и «эксцентрическая барыня» Полина Карповна Крицкая («она не годится и в роман: слишком карикатурна! Никто не поверит» — V, 251). Обрадовала Райского неожиданно подвернувшаяся «народная драма» в отношениях дворовых Савелия и Марины. «Сейчас же пойду, непременно набросаю очерк... — сказал он,— слава богу, страсть! Прошу покорно — Савелий» (V, 247).

173

Фантазия Райского заработала. Ему хотелось разгадать, «как этот угрюмый, сосредоточенный характер мужика мог сложиться в цельную, оригинальную и сильную фигуру? Как устояла страсть среди этого омута разврата?» Как всегда, фантазия Райского далеко увела его от действительного источника и смысла всей драмы. «И Марина улыбалась ему в художественном очерке. Он видел в ней не просто распущенную дворовую женщину... а бескорыстную жрицу культа, „матерь наслаждений”» (V, 246). Однако эта животная драма не могла надолго увлечь Райского. Она была лишена поэзии, а он сам не мог стать ее участником.

Так был исчерпан Райским весь интерес к окружающей жизни. «— Все то же, что и вчера, что будет завтра!— прошептал Райский» (V, 290). Упоение идиллией сменилось тупой скукой, которая грызла его и в Петербурге. И у него возникла старая мысль: «писать скуку». «Ведь жизнь многостороння и многообразна, и если, — думал он, — и эта широкая и голая, как степь, скука лежит в самой жизни, как лежат в природе безбрежные пески, нагота и скудость пустынь, то и скука может и должна быть предметом мысли, анализа, пера или кисти, как одна из сторон жизни: что ж, пойду, и среди моего романа вставлю широкую и туманную страницу скуки: этот холод, отвращение и злоба, которые вторглись в меня, будут красками и колоритом... картина будет верна...» (V, 292).

У Райского очень глубокая, реалистическая программа искусства, не романтическое понимание задач романа, не романтическая методика работы над ним. Свои сюжеты он черпает из повседневной прозаической действительности, его волнует решительно все — не только красота и страсть, но и грязная дворовая баба Улита, опустившийся чиновник Опенкин, bce интересы многочисленной дворни Бережковой. Райский считает, что все это, как и жизнь городка, должно войти в роман, стать его фоном, рамой. Он обдумывает свои замыслы, анализирует, прикидывает, ищет, накапливает материал, обрабатывает его в эпизоды, бьется над их сцеплением. Можно сказать, что лаборатория работы Райского над романом та же, что и у Гончарова, — кропотливая, трудоемкая, требующая большого жизненного материала и опыта. И вместе с тем Гончаров и Райский увлекаются, наслаждаются своей способностью рисовать, видеть сцены, лица в живых формах их проявления. Гончаров рассказывает: «Рисуя, я редко знаю в ту минуту, что значит мой образ, портрет, характер: я только вижу его живым перед собою — и смотрю, верно ли я рисую, вижу его в действии с другими... не предвидя еще вполне, как вместе свяжутся все пока разбросанные в голове части целого. Я спешу, чтобы не забыть, набрасывать сцены, характеры на листках, клочках — и иду вперед, как будто ощупью, пишу сначала вяло, неловко, скучно (как начало в Обломове и Райском), и мне самому бывает скучно писать...» (VIII, 70)

174

Именно так работает и Райский. Создав очерк о Наташе под влиянием неотступного желания рисовать пережитое в художественных образах, Райский не знает, как этот очерк войдет в роман и войдет ли? Описал бездомного Опенкина и, положив перо, спросил себя: «Зачем он записал его? Ведь в роман он не годится: нет ему роли там. Опенкин — старый, выродившийся провинциальный тип, что же тут интересного?» (V, 335). Бьется Райский и над сцеплением эпизодов, оно ему, как и Гончарову, особенно не дается. Ему хотелось вдуматься «в ткань своего романа, уловить эту сеть жизненных сплетений, дать одну точку всей картине, осмыслить ее и возвести в художественное создание» (V, 307). Потому и работа Райского шла вяло, скучно, он не видел целого, далеко идущей перспективы, бросал работу и вновь обращался к ней. Так на этом «заготовительном» этапе, на разбросанных в голове и на бумаге эпизодах и остановилась работа Райского над романом.

Гончаров пошел дальше. Он рассказывает, как скучная, вялая работа над эпизодами сменяется подлинным созданием целого: «хлынет свет» и осветит дорогу, «куда мне итти. У меня всегда есть один образ и вместе главный мотив: он-то и ведет меня вперед» (VIII, 70). Этим центром романа Райский так и не мог овладеть, хотя он и встретился с Верой. Гончаров же написал не только вялую петербургскую жизнь и идиллическую Малиновку, лишенные центра, но и последующие части, которые составили сердцевину романа. Она и придала жизнь, смысл тому, что расползалось, не желало укладываться в целое.

Такова философско-эстетическая линия в сюжете второй части романа «Обрыв». Главное в этой линии — мысли Райского (и во многом самого Гончарова) о романе. Каково его место среди других видов искусства, что может быть предметом изображения в нем, что такое «организм» романа, в каких отношениях находятся романист с романом и с изображаемой в нем жизнью — таков круг вопросов, волнующих Райского-художника. Они были уже затронуты им в первой части романа. Но равнодушная и холодная петербургская жизнь не нуждалась в разгадывании, в анализе. Она не давала пищи ни для жизни романиста, ни для его творчества, а то и другое у Райского сливалось в единое целое. Роман призван рисовать правду жизни (она в страсти). Райский готов был признать, что идиллическая Малиновка не даст ему возможности создать такой роман. Он уже решил «записывать скуку». Но в этот критический для него момент в Малиновку вернулась Вера, гостившая за Волгой. Появляется она в самом конце второй части «Обрыва». Но до этого о ней идут интригующие Райского разговоры. Вера — дикарка, живет в большом старом доме одна (V, 170), любит обрыв и презирает страшную легенду о нем (V, 186). Она, единственная из всех обитателей бабушкинского царства, любит грозу (V, 263), много читает и думает, вся она какая-то «не здешняя»

175

 (V, 257), «бесстрашная» (V, 239). Подобные разговоры окружили Веру чем-то таинственным, подготовили Райского к мысли, что она — особенная. Он с нетерпением ждал ее приезда.

Такой же таинственностью был окружен и Марк Волохов. Впервые о «Маркушке» заговорила бабушка, которая сравнила его с Райским — оба они бездомные (V, 167). Вторичный разговор Бережковой об «окаянном» Марке (и опять сравнение его с Райским), а также отзыв Ватутина о его дарованиях и знаниях убедили Райского в том, что Волохов — «замечательный человек». Он решил познакомиться с ним. Встреча Райского с Волоховым предваряет приезд Веры в Малиновку. Первоначально «нигилист» Марк Волохов дан в романе не от имени Гончарова, а в восприятии наблюдательного художника Райского. Это позволило автору как бы остаться в стороне. Первое знакомство Марка и Бориса обставлено многочисленными деталями, которые воспроизводят, как казалось романисту, внешний «нигилистический» облик Волохова. В дом Козлова он входит через окно, бесцеремонно обращается с окружающими людьми, выдает себя за такого «артиста», которого купцы называют «художником», занимает деньги и не отдает их, привык все делать без позволения, предлагает Райскому «осадить какой-нибудь трактир», чтобы утолить голод, признается в воровстве яблок из сада Бережковой и т. п.

Соответственно дан и портрет Марка Волохова. У него «открытое, как будто дерзкое лицо», черты лица не совсем правильные. «Улыбка, мелькавшая по временам на лице, выражала не то досаду, не то насмешку, но не удовольствие». «Взгляд серых глаз был или смелый, вызывающий, или по большей части холодный и ко всему небрежный». «Руки у него длинные, кисти рук большие, правильные и цепкие». Он сжался в комок и сидел неподвижно. «Но под этой неподвижностью таилась зоркость, чуткость и тревожность, какая заметна в лежащей, повидимому покойной беззаботно, собаке. Лапы сложены вместе, на лапах покоится спящая морда, хребет согнулся в тяжелое, ленивое кольцо: спит совсем, только одно веко все дрожит, и из-за него чуть-чуть сквозит черный глаз. А пошевелись кто-нибудь около, дунь ветерок, хлопни дверь, покажись чужое лицо — эти беспечно разбросанные члены мгновенно сжимаются, вся фигура полна огня, бодрости, лает, скачет...» (V, 269).

Что-то озорное, воровское и озлобленное есть в облике «нигилиста». Райский и создал этот внешний очерк Марка Волохова при встрече с ним (V, 285). Разгадать же внутреннее содержание этого характера ему не удалось. Это сделал за него Гончаров. По всему его роману разбросаны такие черты, совокупность которых раскрывает незаурядность характера Волохова. Уже говорилось об отзыве «сахарного маркиза» Ватутина о нем. Любит его и Козлов («в сущности предобрый... когда прихворнешь, ходит как нянька, за лекарством бегает в аптеку... И чего не знает? Все! Только ничего не делает, да вот покою никому не дает: шалунище

176

непроходимый» — V, 271). И это не было иллюзией «философа». Достаточно вспомнить, как Марк заботливо, чутко ухаживал за убитым горем Козловым (V, 211). Волохов обладает большой проницательностью, знанием и пониманием жизни, людей. Он метко назвал Райского «неудачником» и предсказал, что из него так ничего и не выйдет (V, 281—282). Марк хорошо понимает и бабушку, ценит ее ум, независимость, хотя и скованные привязанностью к старине. У него сильно развит эстетический вкус, он тонко проникает в искусство (отзыв о сделанном Райским портрете Марфеньки — V, 277—278).

Волохов в романе не нарисован одной краской. За «нигилистической» его внешностью, за озорством скрыты и большое сердце, и глубокий ум, оказавшиеся, однако, во власти ложного, как казалось Гончарову, увлечения. Поэтому понятна симпатия Веры к Волохову, как понятно и влечение Ольги Ильинской к Обломову... Но все это развернется в последующих частях романа. Во второй же его части значительны для понимания романа взаимные «исповеди» и «признания» Волохова и Райского.

При всей своей противоположности, эти герои в представлении романиста близки друг другу. И не только в том состоит их близость, что они выступают против старозаветной морали бабушки, против предрассудков сословного общества, за свободу чувств и поступков. Романист видит, что проповедь такой жизни у Марка — в его натуре, это его убеждение, от которого он не отступит без крайней необходимости (согласие на церковный брак с любимой женщиной). У Райского же все это неустойчиво. Но Волохов и Райский близки друг другу в главном. Они оба ничего не делают, являются лишними в обществе. И сами признают это. Почему же так сложилась их судьба? На эту тему и происходит их откровенный ночной разговор. Райский искренне сознается, что его дилетантство и праздность явились результатом уродливого воспитания и последующего образа жизни, свободного от труда, реальных интересов и потребностей (V, 281, 284). Волохов не был столь откровенным и не дал прямого ответа на вопрос, почему он ничего не делает и не будет делать. Райский же не сумел или не успел разгадать Марка.

«Что он такое?— думал Райский…, — витает, как птица или бездомная, бесприютная собака без хозяина, то есть без цели! Праздный ли это, затерявшийся повеса, заблудшая овца, или...

— Прощайте, неудачник!— сказал Марк.

— Прощайте, русский... Карл Моор! — насмешливо отвечал Райский и задумался» (V, 287).

Однако из концепции всего романа становится очевидным, что и Волохов мог появиться, в трактовке романиста, на той же почве обломовщины, отсутствия условий деятельности. Эта мысль, собственно, и подчеркнута в последующем раздумье Бориса Райского о причинах своей скуки. Герой Гончарова томится из-за

177

отсутствия настоящего, живого, увлекательного дела. «Но дела у нас, русских, нет, — решил Райский, — а есть мираж дела» (V, 336). Миражом является и волоховщина. Свой мираж выдумал и Райский — искусство. И художник размышлял: «Прав Марк, этот цинический мудрец, так храбро презревший все миражи и отыскивающий... мираж поновее!» (V, 336—337).

Райский осознает собственное бессилие в искусстве. Роман его распадался на эпизоды, целое создание не возникало, а без целого не интересны и отдельные эпизоды, лица. «И как пишут эти романисты? Как у них выходит все слито, связно между собой, так что ничего тронуть и пошевелить нельзя?» (V, 335).

И вот в эту критическую минуту, когда Райский был во власти скуки и полного разочарования, явилась Вера. Новый род красоты поразил Райского и рассеял его апатию. Вера не была похожа на Беловодову («Нет в ней строгости линий, белизны лба, блеска красок и печати чистосердечия в чертах, и вместе холодного сияния...»— V, 294). И совсем иная она, сравнительно с младшей сестрой. Марфенька — «солнечный луч», «тепло и свет», «херувимское дыхание свежести». Вера — «мерцание и тайна, как ночь — полная мглы и искр, прелести и чудес!..» (V, 295). Все окружающее наполнилось в представлении Райского присутствием Веры. Она стала тем центром притяжения, который он так долго и безуспешно искал для своего романа в Петербурге, в Малиновке. «И Софья, и Марфенька, будто по волшебству, удалились на далекий план, и скуки как не бывало: опять повеяло на него теплом, опять природа стала нарядна, все ожило» (V, 295).

Отношения Райского с Верой оказались сложными и затянулись на весь последующий роман. Как и всегда в подобных случаях, Гончаров прослеживает стадии этих отношений. В них выразительно раскрываются психология, поведение героя-романтика. Начал он с того, что предложил Вере вместе читать. Давняя страсть развивать сердце и разум женщины, делить с ней чувства и мысли, тайное желание завоевать ее симпатию, любовь вновь с непобедимой силой проснулись в Райском.

Но Вера не пускала Райского в свой нравственный мир. Если, как говорит Гончаров, Марфенька обезоруживала его своей «детской чистотой», то Вера — «сознательной силой». Тогда Райский решил платить Вере равнодушием, но выходили досада и обида, a потом явились мелочное тайное наблюдение за каждым ее шагом, романтический разлад с действительностью, с окружающими лицами, уныние, желание оставить Малиновку. Но Райский не мог отвязаться от мысли о Вере. Ее заманчивая, таинственная и язвительная красота жгла его. Он просил любви у Веры, а она была равнодушна к нему, требовала свободы, уличала его в измене своему рыцарскому служению ей. Райский отрезвлялся, смеялся над своим увлечением, «нянчился» с новым чувством — быть только другом, братом Веры (V, 358—359). Но он не выдержал этой

178

своей роли. Вторая часть романа завершается мыслями Райского о Вере: «На нее откуда-то повеяло другим, не здешним духом!.. Да откуда же: узнаю ли я? Непроницаема, как ночь!» (V, 366). Они и явились началом разгадывания Райским тайны Веры.

Нет возможности проследить весь капризный, но совершенно закономерный процесс постоянных изменений Райского в его отношениях с Верой. Здесь Гончаров поставил перед собою очень сложную задачу и блестяще ее осуществил. В русской романистике нет образа, подобного Райскому. Психологически, в поведении, в мыслях он крайне изменчив, почти неуловим. В нем нет ничего устойчивого, определенного, отстоявшегося. Он «мечется», «суется туда, сюда» и ни на чем не останавливается. И в этом смысле он совершенно не похож на Александра Адуева и тем более — на Обломова. Райский — «безличное лицо». Так его определил Гончаров в статье «Намерения, задачи и идеи романа „Обрыв”». Он — «форма, непрерывно отражающая мимоидущие явления и ощущения жизни и окрашивающаяся в колорит того или другого момента» (VIII, 214). Гончаров в предшествующих романах показал себя изумительным мастером в нужную минуту как бы остановить процесс жизни, развитие того или другого явления и повертывать события и типы бесконечно разнообразными гранями. Изображение «внутреннего человека» в Райском невозможно было осуществить таким способом, нельзя было остановить его непрерывную изменчивость, заключить его в комнату, в родную скорлупу. Это диктовалось и тем, что он был герой эпохи пробуждения («новые идеи кипят в нем»), и тем, что он обладал особой организацией психики как натура артистическая, восприимчивая и впечатлительная. Герой пробуждения и художник у Гончарова слились. Психология Райского интересует романиста поэтому не только с профессиональной стороны как психология художника, но и более широко — как выражение новой эпохи. Романтизм и артистичность, дилетантство и отсутствие привычки к труду проявляются у Райского не только в творчестве, но и в жизни, в общественных взглядах, в личном поведении, во всем строе его психики. Некоторые современные литературоведы считают, что образ Райского лишен внутренней логики.6 Из предшествующего анализа с очевидностью следует, что данное утверждение не соответствует действительности. Все дело в том, что художественная логика образа Райского выражена совсем не так, как она обнаруживалась в главных героях предшествующих романов Гончарова.

179



1 Ср. с портретной галереей княжеского дома в Верхлеве в романе «Обломов»

2 В статье «Намерения, задачи и идеи романа „Обрыв”» Гончаров, говоря о Кирилове, пишет: «Таких художников нет теперь. Таков отчасти был наш знаменитый Иванов, который истощился в бесплодных усилиях нарисовать то, чего нельзя нарисовать — встречу мира языческого с миром христианским, и который нарисовал так мало. Он удалился от прямой цели пластического искусства — изображать, — и впал в догматизм» (VIII, 216).

3 Вспомним, что и Илья Обломов был фаталистом. Фатализм Бережковой комически изображен Гончаровым неоднократным обыгрыванием слова «непременно». Его любил употреблять Райский, не выполняющий, однако, своих замыслов. Бабушка неприязненно относилась к этой его привычке.

4 Вспомним, как понимал «очеловечение» Аянов.

5 С огорчением и страхом это же выражение употреблял и Илья Обломов.

6 Об этом говорит В. И. Ариповский в статье «Логика развития характеров в романах И. А. Гончарова» («Научные записки Ужгородского университета», т. XXXII, 1959, стр. 181).

 



Сайт существует при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ), проект № 08-04-12135в.



Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100 Счетчик и проверка тИЦ и PR
Библиография
          Библиография И. А. Гончарова 1965–2010
          Описание библиотеки И.А.Гончарова
          Суперанский М.Ф. Каталог выставки...
Биография
          Биографические материалы
          Гончаров в воспоминаниях современников. Л., 1969.
               Анненков П.В. Шесть лет переписки...
               Барсов Н. И. Воспоминание об И. А. Гончарове
               Бибиков В. И. И. А. Гончаров
               Боборыкин П. Д. Творец "Обломова"
               Витвицкий Л. Н. Из воспоминаний об И. А. Гончарове
               Гнедич П.П. Из «Книги жизни»
               Гончарова Е.А. Воспоминания об И.А. Гончарове
               Григорович Д. В. Из "Литературных воспоминаний"
               К. Т. Современница о Гончарове
               Кирмалов М.В. Воспоминания об И.А. Гончарове
               Ковалевский П. М. Николай Алексеевич Некрасов
               Кони А.Ф. Иван Александрович Гончаров
               Кудринский Ф.А. К биографии И.А. Гончарова
               Купчинский И.А. Из воспоминаний об И.А. Гончарове
               Левенштейн Е.П. Воспоминания об И.А. Гончарове
               Либрович С.Ф. Из книги «На книжном посту»
               Никитенко А.В. Из «Дневника»
               Павлова С.В. Из воспоминаний
               Панаев И. И. Воспоминание о Белинском (Отрывки)
               Панаева А. Я. Из "Воспоминаний"
               Пантелеев Л. Ф. Из воспоминаний прошлого
               Плетнев А.П. Три встречи с Гончаровым
               Потанин Г. Н. Воспоминания об И. А. Гончарове
               Русаков В. Случайные встречи с И.А. Гончаровым
               Сементковский Р. И. Встречи и столкновения...
               Скабичевский А. М. Из "Литературных воспоминаний"
               Спасская В.М. Встреча с И.А. Гончаровым
               Старчевский А. В. Один из забытых журналистов
               Стасюлевич М.М. Иван Александрович Гончаров
               Цертелев Д. Н. Из литературных воспоминаний...
               Чегодаева В.М. Воспоминания об И. А. Гончарове
               Штакеншнайдер Е. А. Из "Дневника"
               Ясинский И.И. Из книги «Роман моей жизни»
          Из энциклопедий
Галерея
          "Обломов". Иллюстрации к роману
               Pierre Estoppey. В трактире (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. И. И. Обломов (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Илюша (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Илюша с матушкой (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Обломов за ужином (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Обломов и Штольц (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Обломовцы (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Портрет И. А. Гончарова (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Садовый натюрморт (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Юный Обломов (тушь, перо) (Paris, 1969)
               А. Д. Силин. Общество в парке (заставка к Обыкновенной истории) (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. Д. Силин. Петербург. Зимняя канавка (заставка к Обыкновенной истории)(бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. Д. Силин. Сцена у ворот (заставка к Обыкновенной истории) (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. Д. Силин. Шмуцтитул к Части 1 Обыкновенной истории (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. Д. Силин. Шмцтитул к части 2 Обыкновенной истории (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. Д. Силин. Шмцтитул к Эпилогу Обыкновенной истории (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. Д. Силин. Экипаж в поле (заставка к Обыкновенной истории) (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. М. Гайденков. Шмуцтитул к Первой части (Гончаров И. А. Обломов. М., 1947)
               А. М. Гайденков. Шмуцтитул к третьей части (Гончаров И. А. Обломов. М., 1947)
               А. М. Гайденков. Шмуцтитул к Четвертой части (Гончаров И. А. Обломов. М., 1947)
               А. М. Гайденков. Шмуцтитул ко Второй части (Гончаров И. А. Обломов. М., 1947)
               А. Ф. Сергеев. Форзац (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               А. Ф. Сергеев. Форзац (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               А. Ф. Сергеев. Шмуцтитул к ч.1 (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               А. Ф. Сергеев. Шмуцтитул к ч.2 (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               А. Ф. Сергеев. Шмуцтитул к ч.3 (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               А. Ф. Сергеев. Шмуцтитул к ч.4 (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Анатолий Васильевич Учаев. Заставка к ч.1 (Гончаров И. А. Обломов. Саратов, 1973)
               Анатолий Васильевич Учаев. Заставка к ч.2 (Гончаров И. А. Обломов. Саратов, 1973)
               Анатолий Васильевич Учаев. Заставка к ч.3 (Гончаров И. А. Обломов. Саратов, 1973)
               Анатолий Васильевич Учаев. Заставка к ч.4 (Гончаров И. А. Обломов. Саратов, 1973)
               Анатолий Васильевич Учаев. Обложка (Гончаров И. А. Обломов. Саратов, 1973)
               Анатолий Васильевич Учаев. Титульный лист (Гончаров И. А. Обломов. Саратов, 1973)
               В. В. Морозов. Андрюша и Агафья Матвеевна (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. В Летнем саду (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Гостиная (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Захар (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов в Петербурге (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Обломов входит в дом к Пшеницыной (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Обломов за столом и Захар (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Аксинья (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Андрюша (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Захар (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Иван Матвеевич (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Ольга(заставка) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Пшеницына (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Обломов и Тарантьев (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Штольц (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов на Гороховой (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Обломов с одним из его гостей (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов, Тарантьев и Иван Матвеевич (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Перед домом Пшеницыной (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Петербург (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Приезд Штольца (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Прогулка (на даче) (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Ссора с Тарантьевым (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Финал (встреча с Захаром) (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               Владимир Амосович Табурин (автотипии с рисунков). Обыкновенная история: Адуев-племянник сжигает свои рукописи (автотипия с рисунка Нива. 1898. № 42. С. 824.).
               Владимир Амосович Табурин. Обыкновенная история: Отъезд Адуева из Грачей (автотипия с рисунка Нива. 1898. № 41. С. 812.).
               Владимир Амосович Табурин. Обыкновенная история: Посещение молодым Адуевым Наденьки (автотипия с рисунка Нива. 1898. № 41. С. 813.).
               Владимир Амосович Табурин. Приезд Штольца (илл. к роману Обломов) (автотипия с рисунка Нива. 1898. № 45. С. 885).
               Владимир Амосович Табурин. Разрыв Обломова с Ольгой (илл. к роману «Обломов») (автотипия с рисунка Нива. 1898. № 48. С. 944).
               Владимир Амосович Табурин. Смерть Обломова (илл. к роману Обломов) (автотипия с рисунков Нива. 1898. № 48. С. 945).
               Владимир Амосович Табурин. Сон Обломова (илл. к роману Обломов) (автотипия с рисунка Нива. 1898. № 45. С. 884).
               Владимир Аркадьевич Хвостов. Обложка (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1969)
               Владимир Аркадьевич Хвостов. Шмуцтитул к ч.2 (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1969)
               Владимир Аркадьевич Хвостов. Шмуцтитул к ч.3 (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1969)
               Владимир Аркадьевич Хвостов. Шмуцтитул к ч.4 (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1969)
               Владимир Михайлович Меньшиков. Обложка (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1982)
               Владимир Михайлович Меньшиков. Спинка обложки (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1982)
               Г. Мазурин. В Летнем саду (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989).
               Г. Мазурин. Обломов и Ольга в саду (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Обломов на диванe (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Обломов на прогулке (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Объяснение Обломова с Ольгой (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Ольга у окна (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Тарантьев (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Штольц (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Штольц в гостях у Обломова за обедом (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Штольц и Ольга в Швейцарии (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Новожилов. Титульный лист (Гончаров И. А. Обломов. М., 1969)
               Г. Новожилов. Шмуцтитул к Части второй (Гончаров И. А. Обломов. М., 1969)
               Г. Новожилов. Шмуцтитул к Части первой (Гончаров И. А. Обломов. М., 1969)
               Г. Новожилов. Шмуцтитул к Части третьей (Гончаров И. А. Обломов. М., 1969)
               Г. Новожилов. Шмуцтитул к Части четвертой (Гончаров И. А. Обломов. М., 1969)
               Дмитрий Николаевич Кардовский (1866–1943). Захар (набросок к роману Обломов) (бум., кар. Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Дмитрий Николаевич Кардовский (1866–1943). Обломов (набросок к роману Обломов) (бум., кар. Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Заставка (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Концовка романа (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Шмуцтитул к послесловию (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Шмуцтитул к Части второй (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Шмуцтитул к Части первой (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Шмуцтитул к Части третьей (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Шмуцтитул к Части четвертой (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Елизавета Меркурьевна Бем (1843–1914). Силуэт «Сон Обломова» (бум, тушь, перо) (Литературный музей ИРЛИ РАН).
               И. Я. Коновалов. Дом у оврага (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Захарка с самоваром (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Зимние игры (левая часть) (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Зимние игры (правая часть) (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Илюша и Захарка (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Илюша с няней (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Илюшу отправляют к Штольцу (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Концовка (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Обложка (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Обломовка (заставка) (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Письмо (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Титульный лист (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. У бочки (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               К. Тихомиров (грав. на дер. К. Ольшевский). «Захар» (илл. к роману «Обломов») (Живописное обозрение. 1883).
               К. Тихомиров (грав. на дер. К. Ольшевский). «Обломов» (илл. к роману «Обломов») (Живописное обозрение. 1883).
               Константин Николаевич Чичагов (литограф. Худяков). Обломов и Захар (илл. к роману Обломов; Россия. 1885. № 10, прил.).
               Л. Красовский. Агафья Матвеевна после смерти Обломова (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. В гостиной Обломовки (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Заговор в трактире (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обложка книги (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обломов и Агафья Матвеевна (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обломов и Захар (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обломов и один из посетителей (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обломов и Ольга на прогулке (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обломов с Андрюшей (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обломов, Тарантьев и Захар (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Ольга за роялем (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Отец Обломова и крестьянка (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Пирог (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Письмо в Обломовке (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Приезд Штольца (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Признание в любви (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Слуги (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Ссора с Тарантьевым (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Титульный лист (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Лев Борисович Подольский. Заставка к ч.1 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Заставка к ч.2 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Заставка к ч.3 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Заставка к ч.4 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Концовка к ч.1 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Концовка к ч.2 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Концовка к ч.3 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Обложка (тушь, перо, акв.) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Титульный лист (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Шмуцтитул к ч.1 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Шмуцтитул к ч.2 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Шмуцтитул к ч.3 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Шмуцтитул к ч.4 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               М. П. Клячко Сон Обломова
               М. П. Клячко. Больной Обломов (Гончаров И. А. Собр. соч: в 8 т. М., 1952. Т. 2. («Обломов»); так же: Гончаров И. А. Обломов. Киев, 1957; М., 1958)
               М. П. Клячко. Обломов и Захар (Гончаров И. А. Собр. соч: в 8 т. М., 1952. Т. 2. («Обломов»); так же: Гончаров И. А. Обломов. Киев, 1957; М., 1958)
               М. П. Клячко. Обломов и Ольга (Гончаров И. А. Собр. соч: в 8 т. М., 1952. Т. 2. («Обломов»); так же: Гончаров И. А. Обломов. Киев, 1957; М., 1958)
               М. Я. Гафт. Шмуцтитул к Части второй (Гончаров И. А. Обломов. Иркутск, 1956)
               М. Я. Гафт. Шмуцтитул к Части первой (Гончаров И. А. Обломов. Иркутск, 1956)
               М. Я. Гафт. Шмуцтитул к Части третьей (Гончаров И. А. Обломов. Иркутск, 1956)
               М. Я. Гафт. Шмуцтитул к Части четвертой (Гончаров И. А. Обломов. Иркутск, 1956)
               Мария Яковлевна Чемберс-Билибина (1874–1962). Детство Обломова (иллюстрация к роману Обломов). (1908, картон, тушь, перо) (Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Мария Яковлевна Чемберс-Билибина (1874–1962). Сон Обломова (иллюстрация к роману Обломов) (1908, бум., накл. на картон, тушь, перо) (Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Михаил Брукман. Титульный лист (Гончаров И. А. Обломов. Кишинёв, 1969)
               Н. В. Щеглов. Заговор в трактире (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Обломов в доме Пшеницыной (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Обломов и Захар (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Обломов и Ольга (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Обломов и Штольц (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Ольга (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Ольга и Обломов в доме Пшеницыной (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Сон Обломова (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. Горбунов. Обломов в комнате (Гончаров И. А. Обломов. Пермь, 1984)
               Н. Горбунов. Обломов выгоняет Тарантьева (Гончаров И. А. Обломов. Пермь, 1984)
               Н. Горбунов. Обломов и Ольга (Гончаров И. А. Обломов. Пермь, 1984)
               Н. Горбунов. Обломов и Штольц (Гончаров И. А. Обломов. Пермь, 1984)
               Н. Горбунов. Обломов, лежащий на диване (Гончаров И. А. Обломов. Пермь, 1984)
               Н. Куликов. Адуев на рыбалке (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Адуев-младший в деревне (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Адуев-младший на балконе (илл. к Обыкновенной истории). (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Адуев-младший на прогулке (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Адуев-старший и Адуев-младший у камина (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Александр Адуев в гостях (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Дядя и племянник (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Молодой Адуев и слуга (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Н. Поплавская. Шмуцтитул к первой части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               Н. Н. Поплавская. Шмуцтитул к четвертой части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               Н. Н. Поплавская. Шмуцтитул ко второй части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
                    Н. Н. Поплавская. Шмуцтитул к третьей части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               П. Н. Пинкисевич. Агафья Матвеевна на кладбище (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. В Летнем саду (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. Заговор в трактире (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. Илюша и няня (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. Обломов и Мухояров (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. Обломов и Пшеницына (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. Ольга за роялем (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. Проводы Андрея Штольца (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               С. Михайленко. Шмуцтитул к первой части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               С. Михайленко. Шмуцтитул к третьей части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               С. Михайленко. Шмуцтитул к четвертой части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               С. Михайленко. Шмуцтитул ко второй части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               С. Соколов. Заговор в трактире (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               С. Соколов. Обломов в Петербурге (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               С. Соколов. Обломов и Захар (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               С. Соколов. Обломов и Ольга (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               С. Соколов. Ольга (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               С. Соколов. Письмо старосты (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               С. Соколов. Тарантьев (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               Сара Марковна Шор. Ветка сирени (концовка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Дом Пшеницыной (заставка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Захар на кладбище (концовка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Захар с сапогами (концовка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломов (иллюстрация; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломов и Захар (иллюстрация; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломов и Ольга(иллюстрация; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломов и Пшеницына (иллюстрация; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломов на диване (заставка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломов у дома Пшеницыной (иллюстрация; офорт, сухая игла)(Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломовы (иллюстрация; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Окно Пшеницыной (заставка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Ольга за роялем (заставка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Поднос (концовка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Сборы Илюши к Штольцу (иллюстрация; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Т. В. Прибыловская. Илюша Обломов с нянькой (Гончаров И. А. Обломов. Ижевск, 1988)
               Т. В. Прибыловская. Обломов и Ольга (Гончаров И. А. Обломов. Ижевск, 1988)
               Т. В. Прибыловская. Обломов на диване (Гончаров И. А. Обломов. Ижевск, 1988)
               Т. В. Прибыловская. Обломов с Андрюшей и Агафьей Матвеевной (Гончаров И. А. Обломов. М., 1988).
               Т. В. Прибыловская. Объяснение Обломова с Ольгой (Гончаров И. А. Обломов. Ижевск, 1988)
               Т. В. Прибыловская. Портрет И. А. Гончарова (авантитул) (Гончаров И. А. Обломов. Ижевск, 1988)
               Т. В. Шишмарева. Агафья Матвеевна (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. В Летнем саду (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Ворота в дом Пшеницыной (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Дорога деревенская (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Заговор в трактире (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Захар (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Илюша в Обломовке (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. На прогулке (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Обломов за столом у Пшеницыной (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Обломов и Захар (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Обломов и Ольга (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Обломов на диване (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Обломов, Штольц и Захар (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Ольга (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Письмо в Обломовке (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Слуги (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Ю. С. Гершкович. Захар (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Илюша с нянькой (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов и Агафья Матвеевна (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов и Захар (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов и Ольга (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов и Штольц (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов на диване (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов, Агафья и Андрюша (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Ольга (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Ольга у окна (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Семья Обломова (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Смерть Обломова (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Штольц (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
          "Обрыв". Иллюстрации к роману
               В. Домогацкий. (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1961)
               В. Домогацкий. Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1961)
               В. Домогацкий. Марфенька (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1961)
               В. Домогацкий. На скамейке (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1961)
               В. Домогацкий. Перед беседкой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1961)
               В. Домогацкий. Перед усадьбой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1961)
               Д. Б. Боровский. Игра на виолончели (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. «Объяснение», силуэт, заставка (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Бабушка (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Бабушка (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Бабушка и Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Бабушка и Нил Андреич (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Бабушка у беседки (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Беловодова (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера (заставка) Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера в часовне (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера за письменным столом (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера и Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера и Райский (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера и Райский (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера на обрыве (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вид на Волгу (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Викентьев (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Волохов (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Город (концовка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Женский портрет (Ульяна?) (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Заставка к Части первой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Игра в карты (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Козлов и Ульяна (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Концовка (книга и яблоки) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Крицкая и Мишель (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Крицкая позирует (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Марина (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Марк Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Марфенька (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. На скамейке (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Нил Андреич Тычков (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Общество (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Персонаж с хлыстом (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Подглядывающая прислуга (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Принадлежности художника (концовка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Прислуга (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Прощание (концовка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Райский (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Райский в постели (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Райский и бабушка (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Райский на скамейке (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Райский перед мольбертом (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Савелий (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Слуга с чемоданом (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Сплетницы (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Тит Никоныч (заставка) Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Тушин (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Усадьба (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Художник перед мольбертом (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Художник Райский (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Художник с палитрой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Шмуцтитул Второй части (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Шмуцтитул Главы третьей (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Шмуцтитул к Части первой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Шмуцтитул к Части пятой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Шмуцтитул к Части четвертой Боровский (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Н. Витинг. Бабушка (Гончаров И. А. Обрыв. Куйбышев, 1949)
               Н. Витинг. Вера (Гончаров И. А. Обрыв. Куйбышев, 1949)
               Н. Витинг. Вера (портрет) (Гончаров И. А. Обрыв. Куйбышев, 1949)
               Н. Витинг. Марк Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. Куйбышев, 1949)
               Н. Витинг. Марфенька (Гончаров И. А. Обрыв. Куйбышев, 1949)
               Н. Витинг. Райский (Гончаров И. А. Обрыв. Куйбышев, 1949)
               П. П. Гнедич. Один из чиновников (рисунок к Обрыву (1919?))(бум., кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               П. П. Гнедич. Сосед-помещик (рисунок к Обрыву (1919?)) (бум., кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               П. П. Гнедич. Тит Никоныч (рисунок к Обрыву (1919?)) (бум., кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               П. П. Гнедич. Тычков (рисунок к Обрыву (1919?)) (бум., кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               П. П. Гнедич. Уленька (рисунок к Обрыву (1919?)) (бум., кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               П. Пинсекевич. Бабушка (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. В Академии художеств (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. В беседке (Вера и Волохов) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Вера и Райский (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Крицкая (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Маленький Райский (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Марк Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. На балу (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Нил Андреич (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Приезд домой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Райский в Академии художеств (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Райский и Крицкая (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Райский и Марфенька (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Савелий и Марина (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Тит Никоныч (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Тушин и Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               Петр Михайлович Боклевский (1816–1897). Женский портрет (фрагмент) (иллюстрация к Обрыву) (бум., сангина; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Петр Михайлович Боклевский (1816–1897). Уленька (фрагмент) (иллюстрация к Обрыву) (бум., сангина; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Ю. Игнатьев. Бабушка (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Бабушка в кресле и Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Бабушка и Нил Андреевич (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. В гостинной (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. В гостях у бабушки (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. В Петербурге (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. В саду (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. В саду (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера в кибитке (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера в саду (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера в саду (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера и Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера и Райский перед домом (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера с письмом Райского (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Встреча друзей (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Комната (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Крицкая позирует Райскому (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Марк Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Марк и Вера в беседке (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Марфенька (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Марфенька в спальне (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. На скамейке (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Отъезд Райского (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. После церкви (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Райский (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Райский пишет (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Райский у мольберта (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Савелий и Марина (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. У дома (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев.На бричке (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
          "Обыкновенная история". Иллюстрации к роману
               А. Д. Силин. Экипаж на набережной (заставка к Обыкновенной истории) (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
          "Фрегат "Паллада"". Иллюстрации к книге
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «Атлантический океан и остров Мадера» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «До Иркутска» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «На мысе Доброй Надежды» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «На мысе Доброй Надежды» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «Острова Бонин-Сима» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «От Кронштадта до мыса Лизарда» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «От Манилы до берегов Сибири» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «От мыса Доброй Надежды до острова Явы» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «Плавание в атлантических тропиках» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «Русские в Японии» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «Сингапур» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе ««Манила» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Гон-Конг» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «До Иркутска» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Ликейские острова» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «На мысе Доброй Надежды» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Острова Бонин-Сима» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «От Кронштадта до мыса Лизарда» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «От Манилы до берегов Сибири» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «От мыса Доброй Надежды до острова Явы» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Плавание в атлантических тропиках» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Русские в Японии» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Русские в Японии» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Сингапур» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Иллюстрация к главе «Из Якутска» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Иллюстрация к главе «Манила» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Иллюстрация к главе «Обратный путь через Сибирь» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Иллюстрация к главе «Обратный путь через Сибирь» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Иллюстрация к главе «Русские в Японии» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Иллюстрация к главе «Шанхай» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Шмуцтитул к главе «Из Якутска» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Шмуцтитул к главе «Шанхай» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Карта плавания фрегата «Паллада» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Л. Горячева. Форзац (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». Саратов, 1986)
               Л. Горячева. Форзац (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». Саратов, 1986)
               М. Хусеянов. Модель фрегата «Паллада» (1980, Вышний Волочок)
               План залива Нагасаки, помещенный в атласе И. Ф. Крузенштерна (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Японская картина, изображающая посольство вице-адмирала Е. В. Путятина в Японии в 1853 г. (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Японский свиток с изображением русского посольства Е. В. Путятина в Японии в 1853 г. (конвой, левый фрагмент) (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Японский свиток с изображением русского посольства Е. В. Путятина в Японии в 1853 г. (левый фрагмент) (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Японский свиток с изображением русского посольства Е. В. Путятина в Японии в 1853 г. (правый фрагмент) (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Японский свиток с изображением эскадры русского посольства Е. В. Путятина в Японии в 1853 г. (левый фрагмент) (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Японский свиток с изображением эскадры русского посольства Е. В. Путятина в Японии в 1853 г. (правый фрагмент) (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
          Видео
               "Обыкновенная история".
          Гончаров
               Барельеф работы З. Цейдлера.
               Бюст работы Л. А. Бернштама, 1881.
               Гончаров в своем рабочем кабинете
               Гончаров на смертном одре
               Гравюра И. И. Матюшина, 1876.
               Дагерротип, нач. 1840-х гг.
               И. С. Панов. Портрет И. А. Гончарова.
               Литография В. Ф. Тимма, 1859
               Литография П. Ф. Бореля, 1869.
               Литография, 1847.
               М. В. Медведев. Гончаров на смертном одре (СПб., 1891) (картон с глянцевым покрытием, тушь, перо, процарапывание; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Памятник И. А. Гончарову в Ульяновске
               Петр Ф. Борель (ум. 1901). Гончаров в кабинете (бум., накл. на карт., тушь, перо, процарапывание; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Портрет работы И. П. Раулова, 1868.
               Портрет работы К.А. Горбунова
               Портрет работы Н. А. Майкова, 1859.
               Статуэтка работы Н. А. Степанова
               Фото К. А. Шапиро, 1879.
               Фото начала 1850-х гг.
               Фото начала 1860-х гг.
               Фото С. Л. Левицкого, 1856.
          Музей
          Памятные места
          Разное
          Современники
               АННЕНКОВ, Павел Васильевич
               БЕЛИНСКИЙ Виссарион Григорьевич
               БЕНЕДИКТОВ Владимир Григорьевич
               БОБОРЫКИН Петр Дмитриевич
               БОТКИН Василий Петрович
               ВАЛУЕВ Петр Александрович
               ГОНЧАРОВ Владимир Николаевич
               ГОНЧАРОВА Авдотья Матвеевна
               ГРИГОРОВИЧ Дмитрий Васильевич
               ДРУЖИНИН Александр Васильевич
               ЗАБЛОЦКИЙ-ДЕСЯТОВСКИЙ Андрей Парфеньевич
               ИННОКЕНТИЙ (в миру Иван Евсеевич Вениаминов,)
               КОНИ Анатолий Федорович
               КРАЕВСКИЙ Андрей Александрович
               МАЙКОВ Аполлон Николаевич
               МАЙКОВ Николай Аполлонович
               МАЙКОВА Евгения Петровна
               МАЙКОВА Екатерина Павловна
               МУЗАЛЕВСКИЙ Петр Авксентьевич
               МУРАВЬЕВ-АМУРСКИЙ Николай Николаевич
               НИКИТЕНКО Александр Васильевич
               НОРОВ Авраам Сергеевич
               ПАНАЕВ Иван Иванович
               ПОЛОНСКИЙ Яков Петрович
               СКАБИЧЕВСКИЙ Александр Михайлович
               СТАСЮЛЕВИЧ Михаил Матвеевич
               ТРЕГУБОВ Николай Николаевич
               ТРЕЙГУТ Александра Карловна
Новости
О творчестве
          В. Азбукин. И.А.Гончаров в русской критике
          Е. Ляцкий. Гончаров: жизнь, личность, творчество
          Из историй
               История русского романа
                    Пруцков Н. И. "Обломов"
                    Пруцков Н. И. "Обыкновенная история"
                    Пруцков Н. И. Обрыв
               История русской критики
               История русской литературы в 4-х т.
          Из энциклопедий
               Краткая литературная энциклопедия
               Литературная энциклопедия
          Мазон А. Материалы для биографии и характеристики И.А.Гончарова
          Материалы конференций
               Материалы...1963
               Материалы...1976
               Материалы...1991
               Материалы...1992
                    В.А.Михельсон. Крепостничество у обрыва
                    В.А.Недзвецкий. Романы И.А.Гончарова
                    Э.А.Полоцкая Илья Ильич в литературном сознании 1880—1890-х годов
               Материалы...1994
               Материалы...1998
                    А. А. Фаустов. "Иван Савич...
                    А. В. Дановский. Постижение...
                    Алексеев П.П. Ресурсы исторической...
                    Алексеев Ю.Г. О передаче лексических...
                    Аржанцев Б.В. Архитектурный роман
                    Балакин А.Ю. Ранняя редакция очерка...
                    В. А. Недзвецкий. И. А. Гончаров...
                    В. И. Глухов. Образ Обломова...
                    В. И. Мельник. "Обломов" как...
                    Владимир Дмитриев. Кто...
                    Г. Б. Старостина. Г. И. Успенский
                    Герхард Шауманн. "Письма...
                    Д. И. Белкин. Образ Волги-реки...
                    Елена Краснощекова. И. А. Гончаров...
                    И. В. Пырков. Роман И. А. Гончарова...
                    И. В. Смирнова. К истории...
                    И. П. Щеблыкин. Необыкновенное...
                    Кадзухико Савада. И. А. Гончаров...
                    Л. А. Кибальчич. Гончаров...
                    Л. А. Сапченко. "Фрегат "Паллада"...
                    Л. И. Щеблыкина. А. В. Дружинин...
                    М. Г. Матлин. Мотив пробуждения...
                    М. М. Дунаев. Обломовщина...
                    М.Б. Жданова. З.А. Резвецова-Шмидт...
                    Микаэла Бёмиг. И. А. Гончаров...
                    Н. М. Нагорная. Нарративная природа...
                    Н. Н. Старыгина. "Душа...
                    Н.Л. Вершинина. О роли...
                    О. А. Демиховская. "Послегончаровская"...
                    Петер Тирген. Замечания...
                    С. Н. Шубина. Библейские образы...
                    Т. А. Громова. К родословной...
                    Т. И. Орнатская. "Обыкновенная история"...
                    Такаси Фудзинума. Студенческие...
                    Э. Г. Гайнцева. И. А. Гончаров...
               Материалы...2003
                    А.А. Бельская. Тургенев и Гончаров...
                    А.В. Быков. И. А. Гончаров – писатель и критик...
                    А.В. Лобкарёва. К истории отношений...
                    А.М. Сулейменова. Женский образ...
                    А.С. Кондратьев. Трагические итоги...
                    А.Ю. Балакин. Был ли Гончаров автором...
                    В.А. Доманский. Художественные зеркала...
                    В.А. Недзвецкий. И. А. Гончаров - оппонент...
                    В.И. Холкин. Андрей Штольц: поиск...
                    В.Я. Звиняцковский. Мифологема огня...
                    Вероника Жобер. Продолжение традиций...
                    Даниель Шюманн. Бессмертный Обломов...
                    Е.А. Балашова. Литературное творчество героев...
                    Е.А. Краснощекова. И. А. Гончаров: Bildungsroman...
                    Е.В. Краснова. «Материнская сфера»...
                    Е.В. Уба. Имя героя как часть...
                    И.А. Кутейников. И. А. Гончаров и ососбенности...
                    И.В. Пырков. «Сон Обломова» и...
                    И.В. Смирнова. Письма семьи...
                    И.П. Щеблыкин. Эволюция женских...
                    Л.А. Сапченко. Н. М. Карамзин в восприятии...
                    Л.В. Петрова. Японская графика
                    М.Б. Юдина. Четвертый роман...
                    М.В. Михайлова. И. А. Гончаров и идеи...
                    М.Г. Матлин. Поэтика сна...
                    М.Ю. Белянин. Ольга Ильинская в системе...
                    Н.В. Борзенкова. Эволюция психологической...
                    Н.В. Володина. Герои романа....
                    Н.В. Миронова. Пространство...
                    Н.Л. Ермолаева. Солярно-лунарные...
                    Н.М. Егорова. Четыре стихотворения...
                    Н.Н. Старыгина. Образ Casta Diva...
                    Н.П. Гришечкина. Деталь в художественном...
                    О.Б. Кафанова. И. А. Гончаров и Жорж Санд...
                    О.Ю. Седова. Тема любви...
                    От редакции
                    П.П. Алексеев. Цивилизационный феномен...
                    С.Н. Гуськов. Сувениры путешествия
                    Т.А. Карпеева. И. А. Гончаров в восприятии...
                    Т.В. Малыгина. Эволюция «идеальности»...
                    Т.И. Бреславец. И. А. Гончаров и японский...
                    Ю.Г. Алексеев. Некоторые стилистические...
                    Ю.М. Алексеева. Роман И.А. Гончарова...
               Материалы...2008
                    Т. М. Кондрашева. Изображение друга дома...
          Монографии
               Peace. R. Oblomov: A Critical Examination of Goncharov’s Novel
               Setchkarev V. Ivan Goncharov
               Краснощекова Е. А. Мир творчества
                    Вступление
                    Глава вторая
                    Глава первая
                    Глава третья
                    Глава четвертая
               Криволапов В.Н. «Типы» и «Идеалы» Ивана Гончарова
               Н. И. Пруцков. Мастерство Гончарова-романиста.
                    Введение
                    Глава 1
                    Глава 10
                    Глава 11
                    Глава 12
                    Глава 13
                    Глава 14
                    Глава 15
                    Глава 2
                    Глава 3
                    Глава 4
                    Глава 5
                    Глава 6
                    Глава 7
                    Глава 8
                    Глава 9
                    Заключение
               Недзвецкий В.А. Романы И.А.Гончарова
               Отрадин М. В. Проза И. А. Гончарова...
               Постнов О. Г. Эстетика И. А. Гончарова
               Цейтлин А.Г. И.А. Гончаров.
                    Введение
                    Глава восьмая
                    Глава вторая
                    Глава двенадцатая
                    Глава девятая
                    Глава десятая
                    Глава одиннадцатая
                    Глава первая
                    Глава пятая
                    Глава седьмая
                    Глава третья
                    Глава четвертая
                    Глава шестая
               Чемена О.М. Создание двух романов
          Обломовская энциклопедия
          Покровский В.И. Гончаров: Его жизнь и сочинения
          Роман И.А. Гончарова "Обломов" в русской критике
          Статьи
               Бухаркин П. Е. «Образ мира, в слове явленный»
               Строганов М. Странствователь и домосед
Полное собрание сочинений
          Том восьмой (книга 1)
          Том второй
          Том первый
          Том пятый
          Том седьмой
          Том третий
          Том четвертый
          Том шестой
Произведения
          Другие произведения
                Пепиньерка
                    Пепиньерка. Примечания
               <Намерения, идеи и задачи романа «Обрыв»> (1872)
               <Упрек. Объяснение. Прощание>
                    <Упрек...>. Примечания
               <Хорошо или дурно жить на свете?>
                    <Хорошо или дурно жить на свете?> Примечания
               «Атар-Гюль» Э. Сю (перевод отрывка)
                    "Атар-Гюль" Э. Сю (перевод отрывка). Примечания
               «Христос в пустыне», картина Крамского (1875)
               Автобиографии 1-3 (1858; 1868; 1873-1874)
               В университете
                    В университете. Примечания
               В. Н. Майков
                    В. Н. Майков. Примечания
               Возвращение домой (1861)
               Два случая из морской жизни (1858)
               Е. Е. Барышов (1881)
               Заметки о личности Белинского (1880)
               Иван Савич Поджабрин
                    Иван Савич Поджабрин. Примечания
               Из воспоминаний и рассказов о морском плавании (1874)
               Литературный вечер
                    Литературный вечер. Примечания
               Лихая болесть
                    Лихая болесть. Примечания
               Лучше поздно, чем никогда (1879)
               Май месяц в Петербурге (1891)
               Материалы для заготовляемой статьи об Островском(1874)
               Мильон терзаний
                    Мильон терзаний. Примечания
               Музыка госпожи Виардо... (1864)
               Н. А. Майков (1873)
               На родине
                    На родине. Примечания
               Нарушение воли (1889)
               Необыкновенная история
               Необыкновенная история (1878)
               Непраздничные заметки (1875)
               Несколько слов по поводу картин Верещагина (1874)
               Обед бывших студентов Московского ун-та (1864)
               Опять «Гамлет» на русской сцене
               Петербургские отметки (1863–1865)
               Письма столичного друга...
                    Письма столичного друга... Примечания
               По Восточной Сибири (1891)
               По поводу юбилея Карамзина (1866)
               По поводу... дня рождения Шекспира (1864)
               Поездка по Волге
                    Поездка по Волге. Примечания
               Попечительный совет заведений... (1878)
               Последние пиесы Островского
               Превратность судьбы (1891)
               Предисловие к роману «Обрыв» (1869)
               Рождественская елка (1875)
               Светский человек…
                    Светский человек... Примечания
               Слуги старого века
                    Слуги старого века. Примечания
               Спасительные станции на морях и реках (1871)
               Стихотворения
                    Стихотворения. Примечания
               Счастливая ошибка
                    Счастливая ошибка. Примечания
               Уваровский конкурс (1858–1862)
               Уха (1891)
               Цензорские отзывы (1856–1859; 1863–1867)
          Обломов
               варианты и редакции
               Галерея
               Иллюстрации видеоряд
               комментарий
               критика
          Обрыв
          Обыкновенная история
          Фрегат «Паллада»
               I.II
                    I.II. Примечания
               I.III
                    I.III. Примечания
               I.IV
                    I.IV. Примечания
               I.V
                    I.V. Примечания
               I.VI
                    I.VI. Примечания
               I.VII
                    I.VII. Примечания
               I.VIII
                    I.VIII. Примечания
               II.I
                    II.I. Примечания
               II.II
                    II.II. Примечания
               II.III
                    II.III. Примечания
               II.IV
                    II.IV. Примечания
               II.IX
                    II.IX. Примечания
               II.V
                    II.V. Примечания
               II.VI
                    II.VI. Примечания
               II.VII
                    II.VII. Примечания
               II.VIII
                    II.VIII. Примечания
               Фрегат "Паллада". I.I
                    I.I. Примечания
Ссылки