Официальный сайт Группы по подготовке Академического полного собрания сочинений и писем И. А. Гончарова Института русской литературы (Пушкинский Дом) Российской Академии наук

Пепиньерка. Примечания

09.11.2009 - Пепиньерка. Примечания


[Балакин А. Ю., Гродецкая А. Г.] Примечания к тексту «Пепиньерка» // Гончаров И. А. Полн. собр. соч. и писем: В 20 т. СПб.: «Наука», 1997. Т. 1. С. 811—820.


ПЕПИНЬЕРКА

(С. 514)

Автограф неизвестен.

Впервые опубликовано:РЛ.1997. №3. С. 121—131.

В собрание сочинений включается впервые.

Печатается по писарской копии из архива А. В. Никитенко (ИРЛИ,ф. 205, № 19570) с частично сохранившимся посвящением: «Посвящается пепиньеркам» (далее три слова стерты), датой: «Декабрь 1842 года», подписью: «Старый блаженный» (далее одно слово зачеркнуто) и немногочисленными карандашными пометами неизвестной рукой в тексте и на полях; верхний край первого листа рукописи обрезан.

Датируется на основании пометы в копии.

Об авторстве Гончарова свидетельствует его письмо к Е. В. Толстой от 8 сентября 1855 г., в котором он, в частности, говорил: «Вы недавно спрашивали меня о “Пепиньерке”1— вот она. Я с трудом отрыл ее в куче старых моих рукописей. Посмотрите, как она побледнела и выцвела — точь-в-точь как и в моей памяти. Теперь я больше люблю классных дам, и то не настоящих, а будущих. Едва ли Вы прочтете две первые страницы. Когда минует надобность, возвратите мне рукопись...».2

П. Н. Сакулин, публикуя впервые письма Гончарова к Е. В. Толстой и не будучи знаком с текстом «Пепиньерки», высказал предположение, что ее сюжет связан с увлечением писателя В. Л. Лукьяновой, «красивой смольнянкой», которая до начала 1850-х гг. была гувернанткой в доме сестры писателя А. А. Кирмаловой, позднее — классной дамой в Николаевском институте. «Гончаров вел с нею переписку и в Петербурге часто виделся с ней; ее портрет в бархатной раме стоял у него на столе» (см.:

811

ГМ.1913. № 11. С. 51).3Иную версию выдвинул Н. Г. Евстратов: опираясь на данные переписки Майковых начала 1840-х гг., он связал содержание утраченного произведения Гончарова с его посещениями Екатерининского института и предположил, что «Пепиньерка» могла быть той самой «комедией», о чтении которой в институте В. Ап. Солоницын сообщал Ап. Майкову в письме от начала марта 1843 г.4«Скучно, брат, мы проводим время, — признавался он в этом письме, — праздник не в праздник; дорожка в институт почти заглохла, изредка зайдешь туда, да хоть бы и не ходить. Недавно мы еще были там втроем: Иван Александрович, Валерушка и я. Первый читал свою комедию, в которой очень недурно изображены все наши институтские плутни. Надо сказать, что себя он не пощадил более всех, но, как кажется, комедией остались недовольны, натурально, с женской стороны... Эгоизм их потерпел поражение, особенно главы-то... Маленькие губки надулись, Челаева5стонала, а впрочем, есть надежда, что все это кончится скоро как нельзя лучше. Характер нынешних заседаний наших вообще есть раздор»(ИРЛИ,№ 17370, л. 17).

Возможно, об этом публичном чтении в институте, вызвавшем «недовольство» слушательниц, Гончаров писал Ап. Майкову 2 марта 1843 г.: «Напрасно Вы думаете, что я влюблен: фи! нисколько! Валериан даже нарочно водил меня в институт развивать во мне чувства, а я там всем и нагруби».

Текст «Пепиньерки» не подтверждает версии Евстратова, за исключением того, что очередной гончаровский «этюд», как и «<Хорошо или дурно жить на свете?>», действительно связан с Екатерининским институтом. Даже принимая во внимание нерешительность и колебании начинающего автора, трудно предположить, что произведение, написанное в декабре 1842 г., читалось в «жилище ангелов» только два-три месяца спустя. Несмотря на общий игривый тон «Пепиньерки» и присутствие в ней живых диалогов и ряда бесспорно сценичных,

812

«комедийных» эпизодов (сцена ночного «пожара», например — наст. том, с. 519), маловероятно, что этот нравоописательный очерк воспринимался как «комедия». «Комедию», прочитанную Гончаровым в Екатерининском институте, с большой долей уверенности можно отнести к числу несохранившихся произведений.

Не предназначавшаяся для печати уже в силу своего гривуазного характера (все, что было связано с «институтской» темой, подвергалось строжайшей цензуре6) «Пепиньерка», как и предполагал Евстратов, была явно рассчитана на чтение в узком кругу; она близка письмам Гончарова 1840-х гг. не только по лексике (особый жаргон, объединявший посетителей «пятниц»), но и по разговорно-естественной, очень личной, «домашней» интонации, характерной в целом для гончаровской прозы и во многом определившей своеобразие стиля как «Обыкновенной истории», так и «Фрегата „Паллада”».

Переписка Майковых 1842—1843 гг., как отмечалось выше (см. с. 620), служит ценным комментарием к «Пепиньерке», позволяя прояснить некоторые малоизвестные черты в облике ее тридцатилетнего автора, далеко не последнего участника «институтских плутней». Так, в письме к Ап. Майкову от начала октября 1842 г. Гончаров сообщает, что ведет «секретную хронику сердечных институтских дел как секретарь», позднее, 14 декабря 1842 г., пишет ему же: «В институте — скучновато; Натал<ья> Ал<ександровна> скучает: названиеблаженныхне существует; да и пепиньерки стали не те; живут в затворницах. Вы мне там подгадили раз, и я после Вас подгадил вам зело — да всё пошло к черту». В приписке к этому письму Вал. Майков уведомляет брата, что «с институтом кончено, любви нет; место ее заменил преферанс», и сам он «ни в кого не влюблен и занимается сельским хозяйством» (ИРЛИ,№ 17370, л. 1). В недатированном письме (по-видимому, это начало осени 1842 г.) Евг. П. Майкова сообщает мужу и сыну: «Что касается до Гончарова, то, кажется, он продолжает мистифировать и блаженных, и ангелов» (ИРЛИ,№ 17374, л. 43).7Склонный к грубоватым и фривольным шуткам К. Ап. Майков в приписке к этому письму замечает: «Отыскивая первоначальные следы института, я отыскал их <...> в гаремах и сералях» (Там же, л. 45 об.). В. Андр. Солоницын пишет Майковым 6 января 1843 г.: «Наталья Александровна не шутя начинает разыгрывать роль царицы над пепиньерками и этим вдосталь охлаждает институтские беседы. Впрочем, Гончаров продолжает вздыхать о Челаевой». Описывая затем встречу Нового года у Майковых, он продолжает: «Я сидел за другим столом и, оградив себя с одной стороны Валерьяном от юных прелестей Лизы Толстой, а с другой Гончаровым от двусмысленных глазок Челаевой, не распалил в себе умеренного вакхического восторга...»

813

(ИРЛИ, Р. I, оп. 17, № 156 (1), л. 8). Институт упоминается и в более поздних письмах. Уехавший за границу в начале лета 1843 г. В. Андр. Солоницын в письме к Гончарову из Рима от 3 сентября того же года (о письмах Солоницына см. выше, с. 623) просит передать от него поклоны в институте, добавляя: «Я обращаюсь к Вам с этой просьбою потому, что институт состоит в Вашем ведении»(ИРЛИ, P. I, oп. 17, № 152, л. 1), а 1 декабря 1843 г. в ответ на несохранившееся письмо Гончарова пишет ему из Парижа: «Так Вы, почтеннейший, взяли отставку из института?.. Хорошо сделали! Черт ли в нем. Пишите повести. Я не спорю, что женщины — очень милая вещь; но насчет института, начиная с его главы до последних оконечностей, мое мнение было всегда таково, что нет ничего глупее на свете» (Там же, л. 2 об.).

Неизвестно, как долго продолжались «пятницы» в институте; последнее упоминание о причастности к ним Гончарова содержится и письме Солоницына-старшего Вал. Майкову от 5 марта 1844 г. С нескрываемым раздражением Солоницын отзывается в нем о вечерах, которые «так глупо, так пошло, так недостойно и даже, наконец, грязно убиваются в институте» (ИРЛИ, P. I, oп. 17, № 154, л. 1 об.). Заслуживает внимания и рассказ еще одного, не принадлежащего майковскому кругу посетителя института. П. А. Плетнев сообщает Я. К. Гроту 12 апреля 1844 г.: «Сегодня я зван на вечер в Екатерининский институт к одной инспектрисе (Майковой, тетке поэта, урожденной Измайловой — баснописице). Там премножество было народу женского пола; довольно и мужского. Ужин кончился в третьем часу. Молодой Майков читал несколько новых своих стихотворений. Он мужает в поэзии».8

При всей камерности «Пепиньерки» ее содержание не сводится к сугубо «домашним» мотивам и темам и далеко ими не исчерпывается, точно так же как шире «домашних» рамок было содержание ранних гончаровских повестей. «Институтская» тема ко времени создания очерка прочно вошла в русскую литературу; к 1830—1840-м гг. успели утвердиться определенные стереотипы изображения «институтки», или «мо настырки» (классицистический, сентименталистский, романтический).9Не только знакомство с литературной традицией, но и известная зависимость от нее ощутима в очерке Гончарова. Далеко не новыми в литературе были воспроизведение «характеристических» оборотов речи, институтского жаргона («ах» и «фи», «душка», «ангел»), ирония по отношению к институтской восторженности, мечтательности, наивности, непременному «обожанию». В своего рода клише русские романтики превратили антитезу «институтка—светская красавица», идеализируя невинность, чистоту, естественность первой в противоположность искусственности, «испорченности» второй.10Гончаров не избегает этой оппозиции, но, очевидно, стремится преодолеть ее схематизм, в одних случаях

814

иронически обыгрывая, травестируя, а отчасти и пародируя расхожее противопоставление, в других — акцентируя его психологический аспект.

Исключительное внимание к конкретной бытовой и психологической детали определяет своеобразие гончаровской «Пепиньерки», не только содержащей большое количество реалий из жизни воспитанниц Екатерининского института, но и воспроизводящей тонко подмеченные особенности их речи, поведения, взаимоотношений.11

Хотя очерк нельзя отнести к жанру «физиологии», только зарождавшемуся в начале 1840-х гг., его автор, чьи ранние вещи создавались в русле отечественного «бытописания», несомненно тяготеет к этому направлению. Он, однако, как можно предположить, не во всем принимает его (ср. иронические выпады против «бытописателей» в «Лихой болести» и «Счастливой ошибке» — наст, том, с. 6I, 89). В рамках традиционных жанрово-тематических схем начинающий писатель стремится найти новое освещение ситуации, сочетающее иронию с мягким лиризмом.

Характерное для Гончарова зрелой поры внимание к теме воспитания обнаруживается и в этом раннем очерке. Интерес молодого писателя в данном случае сосредоточен на формировании особой женской «сферы», мира сердечных переживаний. Институтки появляются и в более поздних произведениях писателя; при этом наиболее содержательны, пожалуй, образы, возникающие в романе «Обрыв», — как в связи с линией Софьи Беловодовой (часть первая, гл. IV), так и в связи с характеристикой романтических стереотипов в сознании Райского, которому Верочка и Марфинька представлялись «парой прелестных институток на выпуске, с институтскими тайнами, обожанием, со всею мечтательною теориею и взглядами на жизнь, какие только устанавливаются в голове институтки — впредь до опыта, который и перевернет всё вверх дном» (часть третья, гл. IV).

С. 514.Я это потому пишу~я не грешу.— Эпиграф заимствован из «Евгения Онегина» (глава первая, строфа XXIX).

С. 514....нет ни в одном таможенном уставе довольно строгого постановления.— Вероятный намек на характер служебных занятий Гончарова во Втором (Таможенном) отделении Департамента внешней торговли Министерства финансов (см. об этом:Муратов А. Б.И. А. Гончаров в Министерстве финансов //Гончаров. Новые материалы.С. 38—41;

815

Лобкарева А. В.Новые материалы о службе И. А Гончарова в Департаменте внешней торговли //Гончаров. Материалы.С. 291—296).

С. 514.Серый цвет, дикий цвет! Ты мне мил навсегдаи т. д.Перефразированные первые строки популярного романса «Черный цвет» (слова П. А. Гвоздева; сообщено В. Э. Вацуро); ср.:

Черный цвет, мрачный цвет,
Ты мне мил навсегда,
Я клянусь, в другой цвет
Не влюблюсь никогда.
<. . . . . . . . . . . . . . .>
Отчего? — спросит свет,
Я влюблен в цвет теней.
Я скажу: «Черный цвет —
Цвет подруги моей».

(Любимые русские романсы и песни
для одного голоса с аккомпанементом
фортепиано. № 5. Черный цвет. СПб.:
М. Бернард, [б. г.] ).

Подробнее о популярности этого романса и бытовании его в художественной литературе см.:Чистова И. С.О кавказском окружении Лермонтова (по материалам альбома А. А. Капнист) // М. Ю. Лермонтов: Исследования и материалы. Л., 1979. С. 205—206. О диком цвете см. выше, с. 759, примеч. к с. 205.

С. 515.Природа — дала мне и голос дикий.— Вероятно, у Гончарова были реальные основания для подобных признаний; ср. в «Лихой болести» замечание о «чудовищном», напоминающем «скрып немазаных колес» (наст. том, с. 40) голосе Никона Устиновича Тяжеленко, в образе которого, как отмечалось выше (с. 633—634), есть черты автопародии Ср. также у Крылова: «А сверх того ему такой дан голос дикой...»(«Осел», (1815)).

С. 515....девушке в шестнадцать лет пристает всякая шапка...— Парафраза из песни третьей «Руслана и Людмилы» (1817—1820): «А девушке в семнадцать лет / Какая шапка не пристанет!».

С. 516....не обожать, нет!~очень хорошо понимают, что обожания не существует;см. также с. 521:...не обожает, как та, а любит...— См. выше, с. 810, примеч. к с. 511.

С. 516....вольный город, порто-франко...— Порто-франко (ит. porto franco) — портовый город, пользующийся правом беспошлинного ввози и вывоза товаров, а также название самого права, введенного для ряда европейских портов в XVI—XVII вв. В России право порто-франко было установлено в Одессе (с перерывами в 1817—1859 гг.) и Владивостоке (с 1862 г.).

С. 517....чтение запрещенных в заведении книг. —По свидетельству А. В. Стерлиговой, «чтение романов, которые иногда контрабандою проникали в институт и читались с наслаждением <...> было строю запрещено. В институте была и своя библиотека, изобиловавшая одними “Лучами” и „Звездочками”, которые давали нам читать, и то редко, в старшем классе; иногда классные дамы давали своим избранным книги, более на иностранных языках» (Стерлигова А. В.Воспоминания о С.-IIетербургском Екатерининском институте: 1850—1856. М., 1898. С. 34) О внеклассном чтении, которое «всячески ограничивалось (вплоть до запрета) и контролировалось, чтобы оградить институток от “вредных”

816

идей и неблагопристойностей и сохранить в них детскую невинность ума и сердца», см. также:Белоусов А. Ф.Институтка // Школьный быт и фольклор: Учебный материал по русскому фольклору. Таллинн, 1992. Ч. 2: Девичья культура. С. 39—140.

С. 517.«Я не скажу, я не открою, в чем тайна вечная моя!»... —Неточно процитированные первые строки популярного романса «Тайна» (1833; муз. А. А. Алябьева, слова А. Ф. Вельтмана):

Яне скажу, я не признаюсь,
В чем тайна вечная моя,
Ее я скрыть от всех стараюсь,
Боюсь доверчивостия.

(Денница. Альманах на 1831 год, изданный
М. Максимовичем. М„ 1831. С. 138).

Выделенные курсивом, повторяющиеся первое и последнее слова каждой строфы составляют фразу: «Я вас люблю!».

С. 517....их простая трапеза! ~ скатертей, салфеток, отчасти вилок и ножей. —В мемуарах отмечена непритязательность еды воспитанниц института; ср.: «В пять часов вечера, после классов, приносили большую корзинку с ломтями черного хлеба с солью и бутыль квасу. Трудно себе представить, с какою поспешностью набрасывались девицы на этот хлеб!» (Ковалевская Н. М.Воспоминания старой институтки. СПб., 1898. С. 3); см. об этом также:Белоусов А. Ф.Институтка. С. 126—128.

С. 517.Не так ли думал Диоген? а ведь он был мудрец. —О греческом философе-кинике Диогене Синопском (ум. ок. 323 до н. э.) сохранилось свидетельство, что, «увидев однажды, как мальчик пил воду из горсти, он выбросил из сумы свою чашку, промолвив: „Мальчик превзошел меня простотой жизни”. Он выбросил и миску, когда увидел мальчика, который, разбив свою плошку, ел чечевичную похлебку из куска выеденного хлеба» (Диоген Лаэртский.О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. 2-е изд., испр. М., 1986. С. 225). О Диогене см. также выше, с. 809, примеч. к с. 510.

С. 518.Швейцар сложил свою булаву. —Булава (трость с набалдашником) служила знаком должности швейцара.

С. 518.Кто-то одна страстно и жарко~дыханье ее горячо ~ или крепко сжимает губки. —Парафраза из широко известного в то время стихотворения В. Г. Бенедиктова «Три вида» (<1835>); ср.:

Прекрасна дева молодая,
Когда покоится она,
Роскошно члены развивая
Средь упоительного сна.
Рука, откинута небрежно,
Лежит под сонной головой,
И, озаренная луной,
Глава к плечу склонилась нежно.
<. . . . . . . . . . . . . . . . .>
Грудные волны и плечо,
Никем не зримые, открыты,
Ланиты негою облиты,
И уст дыханье горячо.

(Бенедиктов В. Г.Стихотворения. Л., 1983.
С. 63. (Б-ка поэта; Большая сер.)).

817

С. 518....«Богородице Дево! радуйся...»— Начало молитвы Пресвятой Богородице.

С. 518....из благоговения к храму Весты.— См. выше, с. 769, примеч. к с. 267.

С. 518....идет к столику, в секретный ящик.— А. В. Стерлигова вспоминает, что «между кроватями стояли дубовые столики с выдвижными ящиками, особенными для каждой <...>. Ящик запирался на ключ, который мы были обязаны носить в кармане...» (Стерлигова А. В.Воспоминания о С.-Петербургском Екатерининском институте: 1850—1856 С. 16).

С. 521....увидите на небосклоне одну звездочку ~ Точно так же действует на меня и масса девиц.— Ср. со сходным мотивом в «<Хорошо или дурно жить на свете?>» (наст, том, с. 511—512).

С. 521....поражаетесь электрически дивной картиной...;ср. также с. 523—524:...слова, как электрическая искра, пробегут по постелям.— См выше, с. 653, примеч. к с. 70.

С. 521....далии, лилии, маргаритки...— Как выясняется из переписки Майковых (см. письмо Аполлону Вал. Майкова от начала ноября 1842 г. —ИРЛИ, № 17370, л. 14—15), титул принцессы Флоридской Лилии носила Челаева, принцесс Далии и Маргариты — Ахачинская и Поздеева (о них см. выше, с. 813). Учитывая это, можно предположить, что три стертых слова в гончаровском посвящении могли быть тремя фамилиями пепиньерок.

С. 521.От воспитанницы она отличается тем, что выезжает изредка к родным...— Н. М. Ковалевская пишет, что воспитанниц «не отпускали <...> из института ни при каких семейных обстоятельствах <...> за четыре месяца до выпуска я имела несчастие потерять отца <...> и меня не пустили отдать последний долг горячо любимому отцу, обнять, утешить больную, сраженную горем мать! Вот как строго относились к правилу не выпускать ни на шаг из института!» (Ковалевская Н. МВоспоминания старой институтки. С. 2).

С. 522....страшнее ~ пахитосок...— См. выше, с. 768, примеч. к с.278.

С. 522....вечному остракизму.— См. выше, с. 796, примеч. к с. 491

С. 522....жизнь под старость такая гадость!— Измененная строка из седьмой главы «Евгения Онегина» (строфа XLII): «Под старость жизнь такая гадость...».

С. 522....ах, зубы, зубы!~И нынче иногда во сне / Они кусают сердце мне! —Шутливая парафраза ряда стихов первой главы «Евгения Онегина» (строфы XXXI, XXX). Ср. у Пушкина: «Ах, ножки, ножки! где вы ныне?» и «Ах! долго я забыть не мог / Две  ножки... Грустный охладелый, / Я все их помню, и во сне / Они тревожат сердце мне».

С. 523....назначен приемный день, положим, пятница...— О «пятницах» в Екатерининском институте см. выше, с. 805—806.

С. 524.Ташка(нем. Tasche — карман, сумка) — гусарская кожаная сумка, висящая сзади на ремнях.

С. 524–525.Другой сел в уединенном углу и поставил шляпу на пустой ~ стул...;см. также с. 526:«Что вы там делаете в углу?» ~ не покровительствующая этим уголкам...— В цитированных выше письмах родных и друзей Ап. Майкову в Италию среди излюбленных развлечений молодежи не раз упоминаются «уголки»; см., например, в письме В. Aп. Солоницына (Солика) от 5 октября 1842 г.: «Мы все скучаем понемногу. Институт, это волшебное слово, ныне уже не так торжественно гремит в ушах наших, как прежде. <...> изредка <...> просияет из-за туч настоящей скуки яркий луч бывших шалостей, уголков и тому подобного. <…> Наши

818

угольные дружественные трактаты ведутся очень вяло. Вместо них Валерушка придумал было диваны, непременно долженствующие состоять по кр<айней> мере из 3 особ, но несмотря на его собственное усиленное действование на этом новом поприще, оно нейдет вперед. Словом, пятница наша разъехалась с твоей легкой руки...» (ИРЛИ,№ 17370, л. 10—10 об.). Ср. также в рассказе Солоницына-старшего о встрече Нового года у Майковых с участием пепиньерок: «Потом было лакомство, чай, омонимы иуголки»(письмо от 6(18) января 1843 г. —ИРЛИ, P. I, oп. 17, № 156(1), л. 8).

С. 525....приближение толпы сильфид.— См. выше, с. 768, примеч. к с. 253.

С. 525.Что это у вас как поздно кончилось сегодня дежурство? ~ «Нынче у нас танцкласс!..— В Екатерининском институте танцами занимались воспитанницы «большого класса» два раза в неделю, с 6-ти до 8-ми вечера. На этих занятиях, как и на всех других, должна была присутствовать дежурная пепиньерка.

С. 526.«На небе много звезд прелестных...»;см. также с. 528:На небе много звезд прекрасных...— Обыгрывается начальная строка популярного романса «Звезда любви»(слова И. Золотарева, муз. А. Барцицкого (1828); Т. Жучковского (1832)):

На небе много звезд прекрасных;
Но мне одна там всех милей —
Звезда любви, звезда дней ясных
Счастливой юности моей.

(Дамский журн. 1828. № 3. Прил.)

Ср. в седьмой главе «Евгения Онегина» (строфа LII): «У ночи много звезд прелестных...».

С. 526.Hony soit qui mal y pense.— Девиз британского «Ордена Подвязки», основанного 19 января 1350 г. королем Эдуардом III; согласно преданию, этими словами он отвечал на недоуменные и насмешливые взгляды придворных, когда на одном из балов поднял упавшую подвязку своей любовницы графини Солсбери. Действительное происхождение этой фразы неизвестно; упоминания о ней появляются лишь в позднейших источниках (впервые в кн.:Polydorus Virgilius.Historiae Angliae. Lugduni Batavorum, 1651). Используется Гончаровым также во «Фрегате „Паллада”» (том второй, гл. IX), «критическом этюде» «Мильон терзаний» и письмах в той же устарелой форме (современное написание: honni).

С. 527....был бы дар напрасный. —Реминисценция стихотворения А. С. Пушкина «Дар напрасный, дар случайный...» (1828).

С. 527....при звуке непривилегированного поцелуя...— Ср. в «Обломове»: «В эти блаженные дни на долю Ильи Ильича тоже выпало немало мягких, бархатных, даже страстных взглядов из толпы красавиц <...> два-три непривилегированные поцелуя...» (часть первая, гл. V).

С. 528....в глушь и дичь сада ~ обогащающие только трапезу эконома. —В тылу здания Екатерининского института (см. выше, с. 807, примеч. к с. 508) располагался сад, остатки которого сохранились до настоящего времени. Описание институтского сада имеется в воспоминаниях А. В. Стерлиговой (Стерлигова А. В.Воспоминания о С.-Петербургском Екатерининском институте: 1850—1856. С. 34).

С. 529.Кто сердцу юной девы скажет ~ не изменись? и т. п....— Цитата из поэмы «Цыганы» (1824).

С. 529....как дьяк, в приказах поседелый...— Цитата из «Бориса Годунова» (1825; сцена «Ночь. Келья в Чудовом монастыре»).

819

С. 530. ...помчит ли ее великолепная карета с гербами~прямо, прочие по-прежнему устремит глаза ~ с улыбкою скажет: «Там, в первый раз...»— Возможная отсылка к финальной сцене восьмой главы «Евгения Онегина» (строфы XLI, XLVI). Ср. у Пушкина: «Ей внятно все. Простая дева / С мечтами, сердцем прежних дней, / Теперь опять воскресла в ней»; и также: «...За те места, где в первый раз, / Онегин, видела я вас...».

С. 530. ...обрыскав свет, воротится к невским берегам. —Типичная для Гончарова разнохарактерная цитатная нагрузка фразы — с отсылкой к реплике Фамусова в «Горе от ума» (ср.: «Обрыскал свет; не хочешь ли жениться?» — д. II, явл. 2) и к пушкинской поэтической фразеологии («невские берега», «невский брег» — о Петербурге); ср. в «Евгении Онегине»: «Иди же к невским берегам, / Новорожденное творенье...» (глава первая, строфа LX); в послании «К Языкову» (1828): «И я с веселою душою / Оставить был совсем готов / Неволю невских берегов»; в «Медном всаднике» (1833): «Поэт, любимый небесами / Уж пел бессмертными стихами / Несчастье невских берегов» (часть вторая).

С. 530. ...взглянет на колоннаду... — Ср. в «<Хорошо или дурно жить на свете?>»: «...здание строгого стиля с колоннадою...» (наст. т., с. 509).

С. 530. ...подобно тому монаху ~ не узнал своего монастыря. — Сюжет восходит к главе 35 «О славе небесней и радости праведных вечней» «Великого Зерцала», латинского сборника нравоучительных рассказов и легенд (XV в.), известного в России с конца XVII в. в переводах с польских изданий (текст см.:Державина О. А. «Великое зерцало» и его судьбы на русской почве. М., 1965. С. 215—217). Популярная легенда о монахе, заслушавшемся пения птички и не заметившем, как прошло 1000 лет (по другому варианту перевода — 300 лет), существует как в фольклорных и лубочных версиях, так и в литературных переложениях. Гончарову она могла быть известна, в частности, и по «Райской птичке» (1791) Н. М. Карамзина.

820


 


1Пепиньерка (от фр. p?pini?re — питомник, рассадник) — ученица «пепиньерского» класса, существовавшего в Смольном, Патриотическом, Екатерининском и других женских институтах, в котором выпускницы проходили дополнительный одно- или двухгодичный курс обучения.

2«Пепиньерка» упомянута в перечне гончаровских рукописей в «Каталоге архива Никитенко» (см. об этом:Лобкарева А. В.К вопросу об истории архива И. А. Гончарова //Гончаров. Материалы.С. 299).

3Гипотеза Сакулина — без ссылки на него — была повторена и украшена многочисленными «романическими» подробностями в статье:Челышев Б.Пропавшая рукопись // Учит. газ. 1962. 16 июня. № 71 (перепечатано:Челышев Б. Д.В поисках редких книг. М., 1970. С. 46—50).

4«Так как комедия не сохранилась, — писал исследователь, — и о содержании ее ничего неизвестно, мы можем сказать о ней только то что это было произведение еще более “домашнее”, чем “Лихая болесть”. Но это обстоятельство не мешало “Пепиньерке” быть нравоописательной комедией с возможно метко схваченными чертами институтского быта и воспитания <...> таланту Гончарова, как он раскрылся потом в романах, было несомненно присуще комедийное мастерство»(Евстратов.С. 202—203). Письмо В. Ап. Солоницына — без даты, датируется по содержанию; частично опубликовано (см.:Евстратов.С. 201;Летопись. С. 22).

5В «Списке слушателей, преподавателей и учениц Екатерининского института за 1842 г.» значится Нина Чиляева, поступившая 16 июля 1835 г.(РГИА,ф. 759, оп. 94, № 213, л. 9 об.). Упоминания о ней см. также ниже, с. 813—818. Переписка Майковых сохранила имена и других пепиньерок — Ахачинской, Поздеевой, Вахрушовой, посещавших их дом в начале 1840-х гг. С одной из них, Екатериной Федоровной Поздеевой семья Майковых поддерживала отношения и впоследствии; Гончаров упоминает ее в письмах Майковым с фрегата «Паллада» от 25 мая (6 июня) и 15 (27) сентября 1853 г., а также в указанном выше письме к Е. В. Толстой от 8 сентября 1855 г. («Екат. Фед. П.»).

6См. об этом:Белоусов А. Ф.Институтки в русской литературе // Тыняновский сб.: Четвертые Тыняновские чтения. Рига, 1990. С. 80.

7Обращаясь к Аполлону, Евгения Петровна признается: «...исчез ты и увез с собой пятницы, которые более не существуют <...>. Очень скучновато в институте, все переговорили, и нового ничего не услышишь в стенах рая! ты своим живым характером (...) разнообразил часы, проведенные там, а после тебя на сто процентов потерял институт и его пепиньерки»(ИРЛИ,№ 17374, л. 44). В недатированном (также начало осени 1842 г.) письме В. Ап. Солоницына тому же адресату говорится: «Я уже доложил тебе, что тропинка в институт заглохла, заросла травой. <...> Право, мы почти совсем не ходим в жилище ангелов. <...> Нет, твое отсутствие уничтожило и последнюю нашу отраду...»(ИРЛИ,№ 17370, л. 11).

8Переписка Я. К. Грота с П. А. Плетневым. СПб., 1896. Т. 2. С. 228. Аполлон Майков вернулся из-за границы 8 марта 1844 г.

9См. об этом:Белоусов А. Ф.Институтки в русской литературе. С. 77—99. Оригинальный тип институтского поведения был настолько известен в обществе, что, как правило, авторы вместо характеристики героини лишь вскользь упоминали о ее институтском воспитании, находя более подробные объяснения излишними.

10Ср. повести «Испытание» (1830) А. А. Бестужева-Марлинского, «Бедовик» (1839) В. И. Даля и др., а также образ институтки в романе А. Погорельского (А. А. Перовского) «Монастырка» (ч. 1 — 1830; целиком — 1833) и в «Мертвых душах» (1842) Гоголя.

11В связи с этим представляет интерес «роман в письмах» С. А. Закревской «Институтка», появившийся ровно за год до создания «Пепиньерки»(ОЗ.1841. № 12; фрагмент романа под заглавием «Письма совоспитанниц» был ранее опубликован анонимно (С. 1837. Т. 8) с пометой на письмах «Екатерининский институт», отсутствующей в «Отечественных записках»). Здесь впервые была предпринята попытка описать в подробностях будничную жизнь Екатерининского института глазами его воспитанниц. Автор активно использует слова из институтского жаргона, выделяя их в тексте курсивом, употребляет различные экспрессивные лексические формы, тем самым имитируя институтский синтаксис и интонации речи. Вполне вероятно, что Гончаров знал эту повесть и учел опыт Закревской при написании своего очерка (судя по переписке Майковых, в их кружке следили за выходом «Отечественных записок» и внимательно их читали).