Поиск на сайте   |  Карта сайта   |   Главная > Произведения > Фрегат «Паллада» > II.II
Официальный сайт Группы по подготовке Академического полного собрания сочинений и писем И. А. Гончарова Института русской литературы (Пушкинский Дом) Российской Академии наук
Напишите нам группа Гончарова
Официальный сайт Группы по подготовке Академического  полного собрания сочинений и писем И. А. Гончарова Института русской литературы (Пушкинский Дом) Российской Академии наук
Официальный сайт Группы по подготовке Академического полного собрания  сочинений и писем И. А. Гончарова Института русской литературы (Пушкинский Дом) Российской Академии наук


ВПЕРВЫЕ В СЕТИ!!! Все иллюстрации к роману "Обломов". Смотреть >>
Фрагменты телеспектакля ОБЫКНОВЕННАЯ ИСТОРИЯ Смотреть >>

Опубликован очерк "От Мыса Доброй Надежды до острова Явы" (Фрегат "Паллада").Читать далее >>


Опубликована книга "И.А.Гончаров в воспоминаниях современников". Л., 1969.Читать >>

II.II

Гончаров И.А. Фрегат Паллада. Том второй. II. Шанхай

II
ШАНХАЙ
Седельные острова. — Рыбачья флотилия. — Поездка в Шанхай  на купеческой шкуне. — Гуцлав. — Янсекиян. — Пожар. — Река  и местечко Вусун. — Военные джонки и европейские суда. —  Шанхай. — О чае. — Простой народ. — Таможня. — Американский  консул. — Резная китайская работа. — Улицы и базары. — Лавки и  продавцы. — Фрукты, зелень и дичь. — Харчевни. — Европейские  магазины. — Буддийская часовня. — Шанхайские доллары и медная  китайская монета. — Окрестности, поля, гулянье англичан. — Лагерь и  инсургенты. — Таутай Самква. — Осада города продавцами  провизии. — Обращение англичан с китайцами. — Торговля  опиумом. — Значение Шанхая. — Претендент на богдыханский престол. —  Успехи христианства в Китае. — Фермы и земледельцы. — Китайские  похороны. — Возвращение на фрегат.
С 11 ноября 1853 года.
Опять плавучая жизнь, опять движение по воле ветра или покой по его  же милости! Как воет он теперь и как холодно! Я отвык в три месяца от моря и с  большим неудовольствием смотрю, как все стали по местам, как четверо рулевых  будто приросли к штурвалу, ухватясь за рукоятки колеса, как матросы полезли на  марсы и как фрегат распустил крылья, а дед начал странствовать с юта к карте и обратно.  Мы пошли по 6 и по 7 узлов, в бейдевинд. За нами долго следила японская джонка,  чтоб посмотреть, куда мы направимся. Я не знал, куда деться от холода, и, как  был одетый в байковом пальто, лег на кровать, покрылся ваточным одеялом —  и всё было холодно. В перспективе не теплее: в Шанхае бывают морозы, несмотря  на то что он лежит под 31 градусом северной широты.
394
Сегодня выхожу на палубу часу в девятом: налево, в тумане, какой-то  остров; над ним, как исполинская ширма, стоит сизая туча с полосами дождя.  Пасмурно; дождь моросит; в воздухе влажно, пахнет немного  болотом. Предчувствуешь насморк. Погода совершенно такая же, какая бывает  в Финском заливе или на Неве в конце лета, в серенькие дни. «Что это за  остров?» — спросил я. «Гото», — говорят. «А  это, направо?» — «Ослиные уши». — «Что-о? почему это  уши? — думал я, глядя на группу совершенно голых, темных  каменьев, — да еще и ослиные?» Но, должно быть, я подумал это вслух,  потому что кто-то подле меня сказал: «Оттого что они  торчмя высовываются из воды — вон видите?» Вижу, да только это  похоже и на шапку, и на ворота, и ни на что не похоже, всего менее на уши.  Ведь говорят же, что Столовая гора похожа на стол, а Львиная на льва: так  почему ж и эти камни не назвать так? А вон, правее, еще три камня:командир  нашего транспорта, капитан Фуругельм, первый заметил их. Они не показаны на  карте, и вот у нас отмечают их положение. Они видны несколько правее  от Ушей, если идти из Японии, как будто на втором плане  картины. Кто предлагал назвать их Камнями Паллады, кто Тремя Стражами, но они остались без названия.
Ветер стал свежеть: убрали брамсели и вскоре взяли риф у марселей.  Как улыбаются мне теперь картины сухопутного путешествия, если б вы знали,  особенно по России! Едешь не торопясь, без сроку, по своей надобности, с  хорошими спутниками; качки нет, хотя и тряско, но то не беда. Колокольчик  заглушает ветер. В холодную ночь спрячешься в экипаже, утонешь в перины,  закроешься одеялом — и знать ничего не хочешь. Утром поздно уже, переспав  два раза срок, путешественник вдруг освобождает с трудом голову из-под спуда  подушек, вскакивает, с прической а l'imbйcile,и дико озирается по сторонам, думая: «Что это за деревья, откуда они взялись и  зачем он сам тут?» Очнувшись, шарит около себя, ища картуза, и видит, что в  него вместо головы угодила нога, или ощупывает его под собой, а иногда и вовсе  не находит. Потом пойдут вопросы: далеко ли отъехали, скоро ли приедут на  станцию, как называется вон та деревня, что в овраге? Потом станция, чай,
395
легкая утренняя дрожь, теньеровские картины; там опять живая и  разнообразная декорация лесов, пашен, дальних сел и деревень, пекущее солнце,  оводы, недолгий жар и снова станция, обед, приветливые лица да двугривенные;  после еще сон, наконец, знакомый шлагбаум, знакомая улица, знакомый дом, а там  она, или он, или оно... Ах! где вы, милые, знакомые явления? А здесь что такое?  одной рукой пишу, другой держусь за переборку; бюро лезет на меня, я лезу на  стену... До свидания.
14-го.
Вот и Saddle Islands, где мы должны остановиться с судами, чтоб  нейти в Шанхай и там не наткнуться или на мель, или на англичан, если у нас с  ними война. Мы еще ничего не знаем. Да с большими судами и не дойдешь до  Шанхая: река Янсекиян вся усеяна мелями: надо пароход и лоцманов. Есть в Шанхае  и пароход, «Конфуций», но он берет четыреста долларов за то, чтоб ввести судно  в Шанхай. Что сказал бы добродетельный философ, если б предвидел, что его  соименник будет драть по стольку с приходящих судов? проклял бы пришельцев,  конечно. А кто знает: если б у него были акции на это предприятие, так, может  быть, сам брал бы вдвое. Здесь неимоверно дорог уголь: тонн стоит десять фунт.  стерл., оттого и пароход берет дорого за буксир.
Saddle Islands лежат милях в сорока от бара, или устья, Янсекияна, да  рекой еще миль сорок с лишком надо ехать, потом речкой Восунг, Усун или  Woosung, как пишут англичане, а вы выговаривайте как хотите. Отец Аввакум,  живший в Китае, говорит, что надо говорить Вусун, что у  китайцев нет звука г.
Saddle Islands значит Седельные  острова: видно уж по этому, что тут хозяйничали англичане. Во время  китайской войныанглийские военные суда тоже стояли здесь. Я вижу берег теперь  из окна моей каюты: это целая группа островков и камней, вроде знаков  препинания; они и на карте показаны в виде точек. Они бесплодны, как бульшая  часть островов около Китая; ветры обнажают берега. Впрочем, пишут, что здесь  много устриц и — чего бы вы думали? — нарциссов!
Сию минуту К. Н. Посьет вызвал меня посмотреть рыбачий флот. Я  думал, что увижу десятка два рыбачьих лодок, и не хотел выходить: вообразите,  мы насчитали до пятисот. Они все стоят в линию, на расстоянии около
396
трех кабельтовых от нас, то есть около трехсот сажен, — это  налево. А справа видны острова, точно морские чудовища, выставившие темные,  бесцветные хребты: ни зелени, ни возвышенностей не видно; впрочем, до них еще  будет миль двенадцать. Я всё смотрел на частокол китайских лодок. Что они там  делают, эти рыбаки, а при случае, может быть, и пираты, как бульшая часть  живущих на островах китайцев? Над ними нет управы. Китайское правительство  слишком слабо и без флота ничего не может с ними сделать. Англичан и других,  кто посильнее на море, пираты не трогают, следовательно, тем до них дела нет.  Даже говорят, что англичане употребляют их для разных послуг. Зато небольшим  купеческим судам от них беда. Их уличить трудно: если они одолеют корабль, то  утопят всех людей до одного; а не одолеют, так быстро уйдут, и их не сыщешь в  архипелагах этих морей. Впрочем, они нападают только тогда, когда надеются  наверное одолеть. Всё затруднение поймать их состоит в том, что у них не одно  ремесло. Сегодня они купцы, завтра рыболовы, а при всяком удобном случае —  разбойники. Наши моряки любуются, как они ловко управляются на море с своими  красными бочкообразными лодками и рогожными парусами: видно, что море — их  стихия. Старшего над ними, кажется, никого нет: сегодня они там, завтра здесь и  всегда избегнут всякого правосудия. Народонаселение лезет из Китая врозь, как  горох из переполненного мешка, и распространяется во все стороны, на все  окрестные и дальние острова, до Явы с одной стороны, до Калифорнии с другой.  Китайцев везде много: они и купцы, и отличные мастеровые, и рабочие. Я  удивляюсь, как их еще по сю пору нет на мысе Доброй Надежды? Этому народу суждено  играть большую роль в торговле, а может быть и не в одной торговле.
Наше двухдневное плавание до сих пор было хорошо. В среду мы снялись  с якоря, сегодня, в субботу, уже подходим. Всего сделали около 450 миль:  это семьсот с лишком верст. Качка была, да не сильная, хотя вчера дул свежий  ветер, ровный, резкий и холодный. Волнение небольшое, но злое, постоянное: как  будто человек сердится, бранится горячо и гневу его долго не предвидится конца.  Фрегат шел, накренясь на левую сторону, и от напряжения слегка судорожно  вздрагивал: под ногами чувствуешь точно что-нибудь живое, какие-то натянутые
397
жилы, которые ежеминутно готовы разорваться от усилия. Так заметно,  особенно для ног, давление воздуха на мачты, паруса и на весь остов судна.
Сегодня встаем утром: теплее вчерашнего; идем на фордевинд, то есть  ветер дует прямо с кормы; ходу пять узлов и ветер умеренный. «Свистать всех  наверх — на якорь становиться!» — слышу давеча и бегу на ют. Вот мы и  на якоре. Но что за безотрадные скалы! какие дикие места! ни кустика нет. Говорят, есть деревня тут: да где же? не видать ничего, кроме скал.
16-го.
Вчера наши уехали на шкуне в Шанхай. Я не поехал, надеясь, что  успею: мы здесь простоим еще с месяц. Меня звали, но я не был готов, да пусть  прежде узнают, что за место этот Шанхай, где там быть и что делать? пускают ли  еще в китайский город? А если придется жить в европейской фактории и видеть  только ее, так не стоит труда и ездить: те же англичане, тот же ростбиф, те же «much obliged» и «thank you». А у китайцев суматоха, беспорядок. Инсургенты в городе, войска стоят лагерем  вокруг: нет надежды увидеть китайский театр, получить приглашение на китайский  обед, попробовать птичьих гнезд. Хоть бы подрались они при нас между собою! Говорили,  будто отсюда восемьдесят миль до Шанхая, а выходит сто пять, это сто  восемьдесят четыре версты.
Наши съезжали сегодня на здешний берег, были в деревне у китайцев,  хотели купить рыбы, но те сказали, что и настоящий и будущий улов проданы.  Невесело, однако, здесь. Впрочем, давно не было весело: наш путь лежал или по  английским портам, или у таких берегов, на которые выйти нельзя, как в Японии,  или незачем, как здесь например.
Наши, однако, не унывают, ездят на скалы гулять. Вчера даже с  корвета поехали на берег пить чай на траве, как, бывало, в России, в березовой  роще. Только они взяли с собой туда дров и воды: там нету. Не правда ли, есть  маленькая натяжка в этом сельском удовольствии?
В море.
Пришло время каяться, что я не поехал в Шанхай. Безыменная скала, у  которой мы стали на якорь, защищает
398
нас только от северных, но отнюдь не от южных ветров. Сегодня вдруг  подул южный ветер, и барометр стал падать. Скорей стали сниматься с якоря и  чрез час были в море, вдали от опасных камней. Отважные рыбачьи лодки тоже  скрылись по бухтам. Мы то лежим в дрейфе, то лениво ползем узел, два вперед,  потом назад, ходим ощупью: тьма ужасная; дождь, как в Петербурге, уныло и  беспрерывно льет, стуча в кровлю моей каюты, то есть в ют. Но в Петербурге есть  ярко освещенные залы, музыка, театр, клубы — о дожде забудешь; а здесь  есть скрип снастей, тусклый фонарь на гафеле да одни и те же лица, те же  разговоры: зачем это не поехал я в Шанхай!
Сегодня, 19-го, ветер крепкий гнал нас назад узлов по девяти. Я не  мог уснуть всю ночь. Часов до четырех, по обыкновению, писал и только собрался  лечь, как начали делать поворот на другой галс: стали свистать, командовать;  бизань-шкот и грота-брас идут чрез роульсы, привинченные к самой крышке моей  каюты, и когда потянут обе эти снасти, точно два экипажа едут по самому черепу.  Ветер между тем переменился, и мы пошли на свое место. Нас догнал корвет, ночью  жгли фальшфейеры. Часов в восемь мы опять были в желтых струях Янсекияна.  Собственно до настоящего устья будет миль сорок отсюда, но вода так быстра, что  мы за несколько миль еще до этих Saddle Islands встретили уже желтую воду.
Страшно подумать, что с 5-го августа, то есть со дня прихода в  Японию, мы не были на берегу, исключая визита к нагасакскому губернатору. Это  ровно три месяца. И когда сойдем, еще не знаю. Придет ли за нами шкуна сюда или  нет; буду ли я в Шанхае — неизвестно. Ходишь по палубе, слушаешь, особенно  по вечерам, почти никогда не умолкающий здесь вой ветра. Слышишь и какие-то,  будто посторонние, примешивающиеся тут же голоса, или мелькнет в глаза  мгновенный блеск не то отдаленного пушечного выстрела, не то блуждающего по  горам огонька: или это только так, призраки, являющиеся в те мгновения, когда в  организме есть ослабление, расстроенность... Корвет сегодня, 21-го, только  воротился из нашей коротенькой экспедиции или побега от южного ветра.
22-го.
Я еще не был здесь на берегу — не хочется, во-первых, лазить по  голым скалам, а во-вторых, не в чем: сапог нет, или, пожалуй, вон их целый ряд,  но ни одни
399
нейдут на ногу. Кожа всего скорее портится в море; сначала она  отсыреет, заплесневеет, потом ссыхается в жарких климатах и рвется почти так же  легко, как писчая бумага. Я советую вам ехать в дальний вояж без сапог или в  тех только, которые будут на ногах; но возьмите с собой побольше башмаков и  ботинок... и то не нужно: везде сделают вам. Теперь я ношу ботинки китайской  работы, сделанные в Гонконге... Вот что значит скука-то: заговоришься а propos  des bottes.
23-го.
Еще с утра вчера завидели шкуну; думали, наша — нет: чересчур  высок рангоут, а лавирует к нам. Капитан, отец Аввакум и я из окна капитанской  каюты смотрели, как ее обливало со всех сторон водой, как ныряла она; хотела  поворачивать, не поворачивала, наконец поворотила и часов в пять бросила якорь  близ фрегата. Мы никак не ожидали, чтоб это касалось до нас. На шкуне были  наши, К. Н. Посьет и С. П. Шварц: они привезли из Шанхая  зелень, живых быков, кур, уток — словом, свежую провизию и новости, но не  свежие: от августа, а теперь ноябрь.
В Китае мятеж;в России готовятся к войне с Турцией. Частных писем  привезли всего два. Меня зовут в Шанхай: опять раздумье берет, опять  нерешительность — да как, да что? Холод и лень одолели совсем, особенно  холод, и лень тоже особенно. Вчера я спал у капитана в каюте; у меня невозможно  раздеться; я пишу, а другую руку спрятал за жилет; ноги зябнут.
Вот уж четвертый день ревет крепкий NW; у нас травят канат, шкуну  взяли на бакштов, то есть она держится за поданный с фрегата канат, как дитя за  платье няньки. Это американская шкуна; она, говорят, ходила к Южному полюсу,  обогнула Горн. Ее зовут «Точкой». Относительно к океану она меньше точки, или если точка, то математическая. Нельзя подумать, глядя на нее, чтоб она была у  Горна: большая лодка и всего 12 человек на ней, и со шкипером. У ней изорвало  вчера паруса, подмочило всю нашу провизию, кур, уток, а одного быка совсем  унесло валом. Да и путешественники пришли на фрегат — точно из гостей от  самого Нептуна.
Так и есть, как я думал: Шанхай заперт, в него нельзя попасть:  инсургенты не пускают. Они дрались с войсками —
400
наши видели. Надо ехать, разве потому только, что совестно быть в  полутораста верстах от китайского берега и не побывать на нем. О войне с  Турцией тоже не решено, вместе с этим не решено, останемся ли мы здесь еще  месяц, как прежде хотели, или сейчас пойдем в Японию, несмотря на то что у нас  нет сухарей.
Янсекиян и Шанхай.
Все, кто хотел ехать, начали собираться, а я, по своему обыкновению,  продолжал колебаться, ехать или нет, и решил не ехать. Утром предполагали  отправиться в восемь часов. Я встал в шесть и — поехал. Погода была  порядочная, волнение умеренное, для фрегата вовсе незаметное, но для маленькой  шкуны чувствительное. Я осмотрелся на шкуне: какая перемена после фрегата! Там  не знаешь, что делается на другом конце, по нескольку дней с иным и не  увидишься; во всем порядок, чистота. Здесь едешь, как в лодке. Палуба завалена  всякой дрянью; от мачты и парусов негде поворотиться; черно, грязно, скользко,  ноги прилипают к палубе. Шкипер шкуны, английский матрос, служивший прежде на  купеческих судах, нанят хозяином шкуны, за 25 долларов в месяц, ходить по  окрестным местам для разных надобностей. На руле сидел малаец в чалме; матросы  все китайцы.
Нас было человек десять: теснота такая, что почти проходу не было.  Кроме офицеров, г-д Посьета, Назимова, Кроуна, Белавенца, Болтина, Овсянкина,  кн. Урусова, да нас троих: не офицеров, отца Аввакума,  О. А. Гошкевича и меня, ехали пятеро наших матросов, мастеровых,  делать разные починки на шкуне «Восток». Посьет, приехавший на этой шкуне, уж  знал, что ни шкипер, несмотря на свое звание матроса, да еще английского, ни  команда его не имели почти никакого понятия об управлении судном. Рулевой, сидя  на кожаной скамеечке, правил рулем как попало. Он очень об этом не заботился:  беспрестанно качал ногой, набивал трубку, выкуривал, выколачивал тут же, на  палубу, и опять набивал. На компас он и внимания не обращал; да и стекло у  компаса так занесло пылью, плесенью и всякой дрянью, что ничего не видно на  нем.
Шкипер немного больше заботился о судне. Это был маленький,  худощавый человечек в байковой куртке и суконной шапке, похожей на ночной  чепчик. Он вынес изодранную карту Чусанского архипелага и островов
401
Сэдль, положил ее на крышку люка, а сам сжался от холода в комок и  стал незаметен, точно пропал с глаз долой. Положив ногу на ногу и спрятав руки  в рукава, он жевал табак и по временам открывал рот... что за рот! не обращая  ни на что внимания. Его беспрестанно побуждали офицеры, напоминали ему о ветре,  о течении. Он крикнет что-нибудь на полуанглийском-полукитайском языке и опять  пропадет. Рулевой правил наудачу; китайские матросы, сев на носу в кружок, с  неописанным проворством ели двумя палочками рис.
Наши офицеры, видя, что с ними недалеко уедешь, принялись  хозяйничать сами. Один оттолкнул рулевого, который давал шкуне рыскать,  и начал править сам, другой смотрел на карту. Наши матросы заменили китайцев,  тянули и отдавали по команде снасти, сделанные из травы и скрипевшие, как  едущий по снегу обоз. Ветер, к счастию, был попутный, течение тоже; мы шли  узлов семь с лишком. Вот уже миновали знаки препинания, то есть Седельные  острова. Вдали, налево, виден был имеющий форму купола островок Гуцлав,  названный так в честь знаменитого миссионера Гуцлава.
Как ни холодно, ни тесно было нам, но и это путешествие, с  маленькими лишениями и неудобствами, имело свою занимательность, может быть,  потому, что вносило хоть немного разнообразия в наши монотонные дни.
Посидев на палубе, мы ушли вниз и завладели каютой шкипера. Она  состояла из двух чуланчиков, вроде нор, и, по черноте и беспорядку, походила в  самом деле на какой-то лисятник. Всего более мутил меня запах проклятого  растительного масла, употребляемого китайцами в пищу; запах этот преследовал  меня с Явы: там я почуял его в первый раз в китайской лавчонке и с той минуты  возненавидел. В Сингапуре и в Гонконге он смешивался с запахом чесноку и  сандального дерева и был еще противнее; в Японии я три месяца его не  чувствовал, а теперь вот опять! Оглядываюсь, чтоб узнать, откуда пахнет, —  и ничего не вижу: на лавке валяется только дождевая кожаная куртка, вероятно  хозяйская. Я отворил все шкапчики, поставцы: там чашки, чай — больше  ничего нет, а так разит!
Мы в крошечной каюте сидели чуть не на коленях друг у друга, а всего  шесть человек, четверо остались наверху. К завтраку придут и они. Куда  денешься? Только стали звать
402
матроса вынуть наши запасы, как и остальные стали сходиться. Вон  показались из люка чьи-то ноги, долго опускались; наконец появилось и всё  прочее, после всего лицо. Потом другие ноги, и т. д. Я сначала, как  заглянул с палубы в люк, не мог постигнуть, как сходят в каюту: в трапе  недоставало двух верхних ступеней, и потому надо было прежде сесть на порог,  или «карлинсы», и спускать ноги вниз, ощупью отыскивая ступеньку, потом,  держась за веревку, рискнуть прыгнуть так, чтобы попасть ногой прямо на третью  ступеньку. Выходить надо было на руках, это значит выскакивать, то есть  упереться локтями о края люка, прыгнуть и стать сначала коленями на окраину, а  потом уже на ноги. Вообще сходить в каюту надо было с риском. Однако ж к  завтраку и к ужину все рискнули сойти. От обеда воздержались: его не было.
Кому не случалось обедать на траве, за городом, или в дороге?  Помните, как из кулечков, корзин и коробок вынимались ножи, вилки, хлеб,  жареные индейки, пироги? Мне даже показалось, что тут подали те же три стакана  и две рюмки, которые я будто уж видал где-то в подобных случаях. Вилка тоже, с  переломанным средним зубцом, подозрительна: она махнула сюда откуда-нибудь  из-под Москвы или из Нижнего. Вон соль в бумажке; есть у нас ветчина, да  горчицу забыли. Вообще тут, кажется, отрешаются от всяких правил, наблюдаемых в  другое время. Один торопится доесть утиное крылышко, чтоб поспеть взять пирога,  который исчезает с невероятною быстротою. А другой, перебирая вилкой остальные  куски, ропщет, что любимые его крылышки улетели. Кто начинает только  завтракать, кто пьет чай; а этот, ожидая, когда удастся, за толпой, подойти к  столу и взять чего-нибудь посущественнее, сосет пока попавшийся под  руку апельсин; а кто-нибудь обогнал всех и эгоистически курит сигару. Две  собаки, привлеченные запахом жаркого, смотрят сверху в люк и жадно вырывают из  рук поданную кость. Ничего, всё было бы сносно, если б не отравляющий запах  китайского масла! Мне просто дурно; я ушел наверх.
Один только О. А. Гошкевич не участвовал в завтраке, который, по  простоте своей, был достоин троянской эпохи. Он занят другим: томится морской  болезнью. Он лежит наверху, закутавшись в шинель, и чуть пошевелится, собаки,  не видавшие никогда шинели, с яростью лают.
403
Но вот наконец выбрались из архипелага островков и камней, прошли и  Гуцлав. Тут, в открытом океане, стало сильно покачивать; вода не раз плескала  на палубу. Пошел мелкий дождь. Шкипер надел свою дождевую куртку, и —  вдруг около него разлился запах противного масла. Ах, если б я прежде знал, что  это от куртки!.. Вода всё желтее и желтее. Вскоре вошли за бар, то есть за  черту океана, и вошли в реку. Я «выскочил» из каюты посмотреть берега. «Да где  ж они?» — «Да берегов нет». — «Ведь это река?» — «Река». — «Янсекиян?» — «Да, “Сын океана” по-китайски». — «А берега?..» —  «Вон, вон», — говорит шкипер. Смотрю — ничего нет.
Наконец показалась полоса с левой стороны, а с правой вода — и  только: правого берега не видать вовсе. Левый стал обозначаться яснее. Он так  низмен, что едва возвышается над горизонтом воды и состоит из серой глины, весь  защищен плотинами, из-за которых видны кровли, с загнутыми уголками, и редкие  деревья да борозды полей, и то уж ближе к Шанхаю, а до тех пор кругозор  ограничивается едва заметной темной каймой. Вправо остался островок. Я спросил  у шкипера название, но он пролаял мне глухие звуки, без согласных. Пробовал я  рассмотреть на карте, но там кроме чертежа островов были какие-то посторонние  пятна, покрывающие оба берега. Потом ничего не стало видно: сумерки скрыли всё,  и мы начали пробираться по «Сыну океана» ощупью. Два китайца беспрестанно  бросали лот. Один кричал: «Three and half»;потом «Half and four» —  и так разнообразил крик всё время. Наши следили карту, поверяя по ней глубину.  Глубина беспрестанно изменялась, от 8 до 31/2 сажен. Как только доходило до  последней цифры, шкипер немного выходил из апатии и иногда сам брался за руль.
Нашим мелким судам трудно входить сюда, а фрегату невозможно, разве  с помощью сильного парохода. Фрегат сидит 23 фута; фарватер Янсекияна и  впадающей в него реки Вусун, на которой лежит Шанхай, имеет самую большую  глубину 24 фута, и притом он чрезвычайно узок. Недалеко оставалось до Woosung  (Вусуна), местечка при впадении речки того же имени в Янсекиян.
404
У Вусуна обыкновенно останавливаются суда с опиумом и отсюда  отправляют свой товар на лодках в Шанхай, Нанкин и другие города. Становилось  всё темнее; мы шли осторожно. Погода была пасмурная. «Зарево!» — сказал  кто-то. В самом деле налево, над горизонтом, рдело багровое пятно и делалось  всё больше и ярче. Вскоре можно было различить пламя и вспышки — от  выстрелов. В Шанхае — сражение и пожар, нет сомнения! Это помогло нам  определить свое место.
Наконец, при свете зарева, как при огненном столпе израильтян, мы,  часов в восемь вечера, завидели силуэты судов, различили наш транспорт и стали  саженях в пятидесяти от него на якорь. Китайцы, с помощью наших матросов,  проворно убрали паруса и принялись за рис, а мы за своих уток и чай. Некоторые  уехали на транспорт. Дремлется. Шкипер сошел вниз пить чай и рассказывал о  своей шкуне, откуда она, где она была. Между прочим, он сказал, что вместе с  этой шкуной выстроена была и другая, точно такая же, ее «sistership»,как он выразился, но что та погибла в океане, и с людьми. Потом рассказывал,  как эта уцелевшая шкуна отразила нападение пиратов, потом еще что-то. Я,  пробуждаясь от дремоты, видел только — то вдалеке, то вблизи, как в  тумане, — суконный ночной чепчик, худощавое лицо, оловянные глаза,  масляную куртку, еще косу входившего китайца-слуги да чувствовал запах  противного масла. На лавке, однако ж, дремать неудобно; хозяин предложил  разместиться по нишам и, между прочим, на его постели, которая тут же была, в  нише, или, лучше сказать, на полке. Из другой комнаты, или, вернее, чулана,  слышалось храпенье. Там, на таких же полках, уже успели разложиться по двое, да  двое на лавках. Это был маленький арсенал: вся противоположная двери стена  убрана была ружьями, пиками и саблями. А утром хозяин снял с полки пару  пистолетов, вынес их наверх и выстрелил на воздух из предосторожности. «Зачем  это оружие у вас?» — спросил я, указывая на пики, сабли и ружья. «Это еще  старое, — сказал он, — я застал его тут. В здешних морях иначе  плавать нельзя».
Я как был в теплом пальто, так и влез на хозяйскую постель и лег в  уголок, оставляя место кому-нибудь из товарищей, поехавших на транспорт. Не  знаю, что бы вы
405
сказали, глядя, где и как мы улеглись. Вообразите себе большой  сундук, у которого вынут один бок, — это наше ложе для двоих. Я тотчас же  заснул, лишь только лег. Ночью, слышу, кто-то сильно возится подле меня,  по-видимому, укладывается спать. Это А. Е. Кроун, возвратившийся с транспорта.  Всё замолчало, и мы заснули. Я проснулся потом от сильной духоты и запаху  масла. Ах, хоть бы минуту дохнуть свежим воздухом! Я попробовал  освободиться — нет возможности: мой сосед лежит, как гранитный камень, и  не шелохнется, как я ни толкал его в бока: он совсем запер мне выход. Я думал,  как мне поступить, — и заснул. Просыпаюсь — утро, светло; мы  движемся. Китаец ставит чашки на стол; матрос принес горячей воды.
Пасмурно и ветрено; моросит дождь; ветер сильный. Мы идем по реке  Вусуну; она широка, местами с нашу Оку. Ясно видим оба берега, низменные,  закрытые плотинами; за плотинами группируются домы, кое-где видны кумирни или  вообще здания, имеющие особенное назначение; они выше и наряднее прочих. Поля  все обработаны; хотя хлеб и овощи сняты, но узор правильных нив красив, как  разрисованный паркет. Есть деревья, но редко и зелени мало на них; мне  казалось, что это ивы. Вдали ничего нет: ни горы, ни холма, ни бугра — плоская  и, казалось, топкая долина.
Ближе к Шанхаю река заметно оживлялась: беспрестанно встречались  джонки, с своими, красно-бурого цвета, парусами, из каких-то древесных волокон  и коры. Китайские джонки устройством похожи немного на японские, только у них нет  разрезной кормы. У некоторых китайских лодок нос и корма пустые, а посредине  сделан навес и каюта; у других, напротив, навес сделан на носу. Большие лодки  выстроены из темно-желтого бамбукового корня, покрыты циновками и очень чисты,  удобны и красивы, отделаны, как мебель или игрушки. Багры, которыми они  управляются, и весла бамбуковые же. Между прочим, много идет на эти постройки  камфарного дерева: оно не щепится. Его много в Китае и в Японии, но особенно на  Зондских островах.
Лодки эти превосходны в морском отношении: на них одна длинная мачта  с длинным парусом. Борты лодки, при боковом ветре, идут наравне с линией воды,  и нос зарывается в волнах, но лодка держится, как утка; китаец лежит и  беззаботно смотрит вокруг. На этих
406
больших лодках рыбаки выходят в море, делая значительные переходы.  От Шанхая они ходят в Нинпо, с товарами и пассажирами, а это составляет,  кажется, сто сорок морских миль, то есть около двухсот пятидесяти верст.
Мили за три от Шанхая мы увидели целый флот купеческих трехмачтовых  судов, которые теснились у обоих берегов Вусуна. Я насчитал до двадцати рядов,  по девяти и десяти судов в каждом ряду. В иных местах стояли на якоре  американские так называемые клиппера, то есть большие,  трехмачтовые суда, с острым носом и кормой, отличающиеся красотою и быстрым  ходом.
С полудня начался отлив; течение было нам противное, ветер тоже.  Крепкий NW дул прямо в лоб. Шкипер начал лавировать. Мы все стояли наверху.  Паруса беспрестанно переносили то на правый, то на левый галс. Надо было каждый  раз нагибаться, чтоб парусом не сшибло с ног. Шкуна возьмет вдруг направо и  лезет почти на самый берег, того и гляди коснется его; но шкипер издаст  гортанный звук, китайцы, а более наши люди, кидаются к снастям, отдают их, и  освобожденные на минуту паруса хлещут, бьются о мачты, рвутся из рук, потом их  усмиряют, кричат: «Берегись!», мы нагнемся, паруса переносят налево, и шкуна  быстро поворачивает. Минут через десять начинается то же самое. Мокро,  скользко; переходя торопливо со стороны на сторону, того и гляди слетишь в люк.  Мы сделали уже около десяти поворотов.
Вон и Шанхай виден. Суда и джонки, прекрасные европейские здания,  раззолоченная кумирня, протестантские церкви, сады — всё это толпится еще  неясной кучей, без всякой перспективы, как будто церковь стоит на воде, а  корабль на улице. Нетерпение наше усилилось: хотелось переодеться, согреться,  гулять. Идти бы прямо, а мы еще всё направо да налево. Вдруг — о горе! не  поворотили вовремя — и шкуну потащило течением назад, прямо на огромную,  неуклюжую, пеструю джонку; едва-едва отделались и опять пошли лавировать. Ветер  неистово свищет; дождь сечет лицо.
Наконец, слава Богу, вошли почти в город. Вот подходим к пристани, к  доку, видим уже трубу нашей шкуны; китайские ялики снуют взад и вперед. В  куче судов видны клиппера, поодаль стоит, закрытый излучиной, маленький,  двадцатишестипушечный английский фрегат «Spartan», еще далее французские и  английские пароходы.
407
На зданиях развеваются флаги европейских наций, обозначая  консульские дома.
Мы с любопытством смотрели на всё: я искал глазами Китая, и шкипер  искал кого-то с нами вместе. «Берег очень близко, не пора ли  поворачивать?» — с живостью кто-то сказал из наших. Шкипер схватился за  руль, крикнул — мы быстро нагнулись, паруса перенесли на другую сторону,  но шкуна не поворачивала; ветер ударил сильно — она всё стоит: мы были на  мели. «Отдай шкоты!» — закричали офицеры нашим матросам. Отдали, и шкуна,  располагавшая лечь на бок, выпрямилась, но с мели уже не сходила.
Шкипер сложил ногу на ногу, засунул руки в рукава и покойно сел на  лавочку, поглядывая во все стороны. Китайцы проворно убирали паруса, наши  матросы ловили разорвавшийся кливер, который хлестал по бушприту. На нас,  кажется, насмешливо смотрели все прочие суда и джонки. Совершенно то же самое,  как сломавшаяся среди непроходимой грязи ось: карета передками упирается в  грязь, сломанное колесо лежит возле, кучка извозчиков равнодушно и тупо глядит  то на колесо, то на вас. Вы сидите, а мимо вас идут и скачут; иные усмехнутся,  глядя, как вы уныло выглядываете из окна кареты, другие посмотрят с  любопытством, а бульшая часть очень равнодушно — и все обгоняют. Точно то  же и на мели. Надо было достать лодку. Они вдали ходили взад и вперед, перевозя  через реку, но на нас мало обращали внимания. Выручил В. А. Корсаков: он из  дока заметил нас и тотчас же приехал. Нас двое отправились с ним, прочие  остались с вещами, в ожидании, пока мы пришлем за ними лодку.
Под проливным дождем, при резком, холодном ветре, в маленькой крытой  китайской лодке, выточенной чисто, как игрушка, с украшениями из бамбука,  устланной белыми циновками, ехали мы по реке Вусуну. Китаец правил стоя, одним  веслом; он с трудом выгребал против ветра и течения. Корсаков показывал мне  иностранные суда: французские и английские пароходы, потом купленный китайцами  европейский бриг, которым командовал английский шкипер, то есть действовал  только парусами, а в сражениях с инсургентами не участвовал. Потом ехали мы  мимо военных джонок, назначенных против инсургентов же. С них поднялась пальба:  китайский адмирал делал ученье. Тут я услыхал, что во вчерашнем
408
сражении две джонки взорваны на воздух.Китайцы действуют, между  прочим, так называемыми вонючими горшками (stinkpots). Они с марсов бросают эти горшки, наполненные  какими-то особенными горючими составами, на палубу неприятельских судов.  Вырывающиеся из горшков газы так удушливы, что люди ни минуты не могут  выдержать и бросаются за борт. Китайские пираты с этими же горшками нападают на  купеческие, даже на военные, суда.
Чрез полчаса мы сидели в чистой комнате отели, у камина, за столом,  уставленным, по английскому обычаю, множеством блюд. Спутники, уехавшие прежде  нас в Шанхай, не очень, однако ж, обрадовались нам. «Вас много наехало!» —  вместо всякого приветствия встретили они нас. «Да мы еще не все: чрез час  придут человек шесть!» — в свою очередь, не без удовольствия, отвечали  мы. — А что?» — «Куда ж вы поместитесь? комнат нет, все разобраны: мы  живем по двое и даже по трое». — «Ничего, — отвечали мы, —  поживем и вчетвером». Так и случилось. Хозяин, с наружным отчаянием, но с  внутренним удовольствием, твердил: «Дом мой приступом взяли!» — и начал  бегать, суетиться. Откуда явились кушетки, диваны, подушки? Нумера гостиницы, и  без того похожие на бивуаки, стали походить на контору дилижансов.
Гостиница наша, «Commercial house»,походила, как все домы в Шанхае, на дачу. Большой, двухэтажный каменный дом, с  каменной же верандой или галереей вокруг, с большим широким крыльцом, окружен  садом из тощих миртовых, кипарисных деревьев, разных кустов и т. п. Окна все с  жалюзи: видно, что при постройке принимали в расчет более лето, нежели зиму.  Стены тоненькие, не более как в два кирпича; окна большие; везде сквозной  ветер; всё неплотно. Дом трясется, когда один человек идет по комнате; через  стенки слышен разговор. Но когда мы приехали, было холодно; мы жались к  каминам, а из них так и валил черный, горький дым.
Вообще зима как-то не к лицу здешним местам, как не к лицу нашей  родине лето. Небо голубое, с тропическим колоритом, так и млеет над головой;  зелень свежа; многие цветы ни за что не соглашаются завянуть. И
409
всего продолжается холод один какой-нибудь месяц, много — шесть  недель. Зима не успевает воцариться и, ничего не сделав, уходит.
Целый вечер просидели мы все вместе дома, разговаривали о  европейских новостях, о вчерашнем пожаре, о лагере осаждающих, о их неудачном  покушении накануне сжечь город, об осажденных инсургентах, о  правителе шанхайского округа, таутае Самква, который был в немилости  у двора и которому обещано прощение, если он овладеет городом. В тот же  вечер мы слышали пушечные выстрелы, которые повторялись очень часто: это  перестрелка императорских войск с инсургентами, безвредная для последних и  бесполезная для первых.
На другой день, 28 ноября (10 декабря) утром, встали и пошли...  обедать. Вы не поверите? Как же иначе назвать? В столовой накрыт стол человек  на двадцать. Перед одним дымится кусок ростбифа, перед другим стоит яичница с  ветчиной, там сосиски, жареная баранина; после всего уж подадут вам чаю. Это  англичане называют завтракать. Позавтракаешь — и хоть опять ложиться  спать. «Да чай это или кофе?» — спрашиваю китайца, который принес мне  чашку. «Tea or coffee», —  бессмысленно повторял он. «Tea, tea», — забормотал потом, понявши. «Не может  быть: отчего же он такой черный?» Попробовал — в самом деле та же  микстура, которую я, под видом чая, принимал в Лондоне, потом в Капштате. Там  простительно, а в Китае — такой чай, заваренный и поданный китайцем!
Что ж, нету, что ли, в Шанхае хорошего чаю? Как не быть! Здесь есть  всякий чай, какой только родится в Китае. Всё дело в слове «хороший». Мы  называем «хорошим» нежные, душистые цветочные чаи. Не для всякого носа и языка  доступен аромат и букет этого чая: он слишком тонок. Эти чаи называются здесь пекое (pekoe flower). Англичане хорошим  чаем, да просто чаем (у них он один), называют особый сорт грубого черного или  смесь его с зеленым, смесь очень наркотическую, которая дает себя чувствовать  потребителю, язвит язык и нёбо во рту, как почти всё, что англичане едят и  пьют. Они готовы приправлять свои кушанья щетиной, лишь бы чесало горло. И от  чая требуют того же, чего от индийских сой и
410
перцев, то есть чего-то вроде яда. Они клевещут еще на нас, что мы  пьем не чай, а какие-то цветы, вроде жасминов.
Оставляю, кому угодно, опровергать это: англичане в деле  гастрономии — не авторитет. Замечу только, что некоторые любители в Китае  действительно подбавляют себе в чай цветы или какие-нибудь душистые специи; в  Японии кладут иногда гвоздику. Кажется, отец Иоакинф тоже говорит о подобной  противозаконной подмеси, которую допускают китайцы, кладя в черный чай  жасминные, а в желтый розовые листки. Но это уж извращенный вкус самих  китайцев, следствие пресыщения. Есть и у нас люди, которые нюхают табак с бергамотом  или резедой, едят селедку с черносливом и т. п. Англичане пьют свой черный чай  и знать не хотят, что чай имеет свои белые цветы.
У нас употребление чая составляет самостоятельную, необходимую  потребность; у англичан, напротив, побочную, дополнение завтрака, почти как  пищеварительную приправу; оттого им всё равно, похож ли чай на портер, на  черепаший суп, лишь бы был черен, густ, щипал язык и не походил ни на какой  другой чай. Американцы пьют один зеленый чай, без всякой примеси. Мы удивляемся  этому варварскому вкусу, а англичане смеются, что мы пьем, под названием чая,  какой-то приторный напиток. Китайцы сами, я видел, пьют простой, грубый чай, то  есть простые китайцы, народ, а в Пекине, как мне сказывал отец Аввакум,  порядочные люди пьют только желтый чай, разумеется без сахару. Но я —  русский человек и принадлежу к огромному числу потребителей, населяющих  пространство от Кяхты до Финского залива, — я за пекое: будем пить не с цветами, а цветочный чай и подождем,  пока англичане выработают свое чутье и вкус до способности наслаждаться чаем  pekoe flower, и притом заваривать, а не варить его, по своему обыкновению, как  капусту.
Впрочем, всем другим нациям простительно не уметь наслаждаться  хорошим чаем: надо знать, что значит чашка чаю, когда войдешь в трескучий,  тридцатиградусный мороз в теплую комнату и сядешь около самовара, чтоб оценить  достоинство чая. С каким наслаждением пили мы чай, который привез нам в  Нагасаки капитан Фуругельм! Ящик стоит 16 испанских талеров; в нем около 70  русских фунтов; и какой чай! У нас он продается не менее 5 руб. сер. за фунт.
411
После обеда... виноват, после завтрака, мы вышли на улицу; наша  отель стояла на углу, на перекрестке. Прямо из ворот тянется улица без домов,  только с бесконечными каменными заборами, из-за которых выглядывает зелень.  Направо такая же улица, налево — тоже, и все одинакие. Домы все окружены  дворами и большею частью красивые; архитектура у всех почти одна и та же: всё  стиль загородных домов. Я пошел сначала к адмиралу по службе, с тем чтоб от  него сделать большую прогулку. Улицы пестрели народом. Редко встретишь  европейца; они все наперечет здесь. Всё азиатцы, индийцы, кучками ходят парси, или фарси, с Индийского  полуострова или из Тибета. Они играют здесь роль псов, питающихся крупицами,  падающими от трапезы богатых, то есть промышляют мелочами, которые европейцы не  считают достойными внимания. Этих парси, да чуть ли не тех самых, мы видели уже  в Сингапуре. Они ходят в длинном платье, похожем на костюмы московских греков;  на голове что-то вроде узенького кокошника из цветного, лоснящегося ситца,  похожего на клеенку. Они сильно напоминают армян.
Китайцы — живой и деятельный народ: без дела почти никого не  увидишь. Шум, суматоха, движение, крики и говор. На каждом шагу попадаются  носильщики. Они беглым и крупным шагом таскают ноши, издавая мерные крики и  выступая в такт. Здесь народ не похож на тот, что мы видели в Гонконге и в  Сингапуре: он смирен, скромен и очень опрятен. Все мужики и бабы одеты чисто, и  запахов разных меньше по улицам, нежели в Гонконге, исключая, однако ж, рынков.  Несет ли, например, носильщик груду кирпичей, они лежат не непосредственно на  плече, как у нашего каменщика; рубашка или кафтан его не в грязи от этого. У  него на плечах лежит бамбуковое коромысло, которое держит две дощечки, в виде  весов, и на дощечках лежат две кучи красиво сложенных серых кирпичей. С ним не  страшно встретиться. Он не толкнет вас, а предупредит мерным своим криком, и  если вы не слышите или не хотите дать ему дороги, он остановится и уступит ее  вам. Всё это чисто, даже картинно: и бамбук, и самые кирпичи, костюм  носильщика, коса его и легко надетая шапочка из серого тонкого войлока,  отороченная лентой или бархатом. Заглянешь в ялик к перевозчику: любо  посмотреть, тянет сесть туда. Дерево лакировано — это бамбуковый
412
корень; навес и лавки покрыты чистыми циновками. Если тут и есть  какая-нибудь утварь, горшок с похлебкой, чашка, то около всё чисто; не боишься  прикоснуться и выпачкаться.
Между прочим, я встретил целый ряд носильщиков: каждый нес по два  больших ящика с чаем. Я следил за ними. Они шли от реки: там с лодок брали  ящики и несли в купеческие домы, оставляя за собой дорожку чая, как у нас,  таская кули, оставляют дорожку муки. Местный колорит! В амбарах ящики эти  упаковываются окончательно, герметически, и идут на американские клипперы или  английские суда.
Мы вышли на набережную; там толпа еще деятельнее и живописнее. Здесь  сближение европейского с крайним Востоком резко. По берегу стоят великолепные  европейские домы с колоннадами, балконами, аристократическими подъездами, а  швейцары и дворники — в своих кофтах или халатах, в шароварах; по улице  бродит такая же толпа. То идет купец, обритый донельзя, с тщательно заплетенной  косой, в белой или серой, маленькой, куполообразной шляпе с загнутыми полями, в  шелковом кафтане или в бараньей шубке в виде кацавейки; то чернорабочий, без  шапки, обвивший, за недосугом чесаться, косу дважды около вовсе «нелилейного  чела». Там их стоит целая куча, в ожидании найма или работы; они горланят на  своем негармоническом языке. Тут цирюльник, с небольшим деревянным шкапчиком,  где лежат инструменты его ремесла, раскинул свою лавочку, поставил скамью, а на  ней расположился другой китаец и сладострастно жмурится, как кот, в то время  как цирюльник бреет ему голову, лицо, чистит уши, дергает волосы и т. п. Тут  ходячая кухня, далее, у забора, лавочка с фарфором. Лодочники группой стоят у  пристани, вблизи своих лодок, которые тесно жмутся у берега. Идет  европеец — и толпа полегоньку сторонится, уступает место. На рейде рисуются  легкие очертания военных судов, рядом стоят большие барки, недалеко и военные  китайские суда, с тонкими мачтами, которые смотрят в разные стороны. Из-за  стройной кормы европейского купеческого корабля выглядывает писанный рыбий глаз  китайского судна. Всё копошится, сгружает, нагружает, торопится, говорит,  перекликается...
Я смотрел на противоположный берег Вусуна, но он низмен, ровен и  ничего не представляет для глаз. На той
413
стороне поля, хижины; у берегов отгорожены места для рыбной  ловли — и больше ничего не видать. Едва ли можно сыскать однообразнее и  скучнее местность. Говорят, многие места кажутся хороши, когда о них вспомнишь  после. Шанхай именно принадлежит к числу таких мест, которые покажутся хороши,  когда оттуда выедешь. Зевая на речку, я между тем прозевал великолепные домы  многих консулов, таможню, теперь пустую, занятую постоем английских солдат с  военных судов. Она была некогда кумирней и оттого резко отделяется от прочих  зданий своею архитектурною пестротою. Я неприметно дошел до дома американского  консула. Это последний европейский дом с этой стороны; за ним начинается  китайский квартал, отделяемый от европейского узеньким каналом.
Дом американского консула Каннингама, который в то же время и  представитель здесь знаменитого американского торгового дома Россель и Кє, один  из лучших в Шанхае. Постройка такого дома обходится <в> 50 тысяч  долларов. Кругом его парк, или, вернее, двор с деревьями. Широкая веранда  опирается на красивую колоннаду. Летом, должно быть, прохладно: солнце не  ударяет в стекла, защищаемые посредством жалюзи. В подъезде, под навесом  балкона, стояла большая пушка, направленная на улицу.
Дом... но вы знаете, как убираются порядочные, то есть богатые,  домы: и здесь то же, что у нас. Шелковые драпри до полу, зеркала, как озера,  вправленные в стены, ковры, бронза. Но не всё, однако ж, как у нас: boiserie,например, массивные шкапы, столы и кровати — здешние, образцы китайского  искусства, из превосходного темного дерева, с мозаическими узорами, мелкой,  тонкой работы. Если у кого-нибудь из вас есть дедовский дом, убранный  по-старинному, вы найдете там образцы этой мозаической мебели. Кровати особенно  изумительно хороши: они обыкновенно двуспальные, с занавесками, как везде в  Англии. И в домах, и в гостиницах — везде вас положат на двуспальную  кровать, будьте вы самый холостой человек. Дико мне казалось влезать под  катафалк английских постелей, с пестрыми занавесами, и особенно неудобно класть  голову на длинную, во всю ширину кровати, и низенькую круглую подушку,
414
располагающую к апоплексическому удару. Но чего не делает привычка!
Китайцы, как известно, отличные резчики на дереве, камне, кости. Ни  у кого другого, даже у немца, недостанет терпения так мелко и чисто выработать  вещь, или это будет стоить бог знает каких денег. Здесь, по-видимому, руки  человеческие и время нипочем. Если б еще этот труд и терпение тратились на  что-нибудь важное или нужное, а то они тратятся на такие пустяки, что не  знаешь, чему удивляться: работе ли китайца или бесполезности вещи? Например,  они на коре грецкого или миндального ореха вырезывают целые группы фигур в  разных положениях, процессии, храмы, домы, беседки, так что вы можете различать  даже лица. Из толстокожего миндального ореха они вырежут вам джонку со всеми  принадлежностями, с людьми, со всем; даже вы отличите рисунок рогожки; мало  этого: сделают дверцы или окна, которые отворяются, и там сидит человеческая  фигура. Каких бы, кажется, денег должно стоить это? а мы, за пять, за шесть  долларов, покупали целые связки таких орехов, как баранки.
Мне приходилось часто бывать в доме г-на Каннингама, у которого  остановился адмирал, и потому я сделал ему обычный визит. Китаец-слуга, нарядно  одетый в национальный костюм, сказал, что г-н Каннингам в своем кабинете, и мы  отправились туда. Маленький, белокурый и невидный из себя, г-н Каннингам  встретил меня очень ласково, непохоже на английскую встречу: не стиснул мне  руки и не выломал плеча, здороваясь, а так обошелся, как обходятся все люди  между собою, исключая британцев. В кабинете — это только так, из приличия,  названо кабинетом, а скорее можно назвать конторой — ничего не было, кроме  бюро, за которым сидел хозяин, да двух-трех превысоких табуретов и неизбежного  камина. Каннингам пригласил меня сесть. Я кое-как вскарабкался на антигеморроидальное  седалище, и г-н Каннингам тоже; мы с высот свободно обозревали друг друга.  «На чем вы приехали?» — спросил меня г-н Каннингам. Я только было  собрался отвечать, но пошевелил нечаянно ногой: круглое седалище, с винтом,  повернулось, как по маслу, подо мной, и я очутился лицом к стене. «На  шкуне», — отвечал я в стену и в то же время с досадой подумал: «Чье это,  английское или американское удобство?» — и ногами опять приводил себя в  прежнее
415
положение. «Долго останетесь здесь?» — «Смотря по обстоятельствам», —  отвечал я, держа рукой подушку стула, которая опять было зашевелилась подо  мной. «Сделайте мне честь завтра отобедать со мной», — сказал он  приветливо. «А теперь идите вон», — мог бы прибавить, если б захотел быть  чистосердечен, и не мог бы ничем так угодить. Но визит кончился и без того.
От консула я пошел с бароном Крюднером гулять. «Ну покажите же мне  всё, что позамечательнее здесь, — просил я моего спутника, — вы здесь  давно живете. Это куда дорога?» — «Эта?.. не знаю», — сказал он,  вопросительно поглядывая на дорогу. «Где ж город, где инсургенты,  лагерь?» — сыпались мои вопросы. «Там где-то, в той стороне», —  отвечал он, показав пальцем в воздушное пространство. «А вон там, что это видно  в Шанхае? — продолжал я, — повыше других зданий, кумирни или  дворцы?» — «Кажется...» — отвечал барон Крюднер. «Где лавки здесь?  поведите меня: мне надо кое-что купить». — «Вот мы спросим», —  говорил барон и искал глазами, кого бы спросить. Я засмеялся, и барон Крюднер  закашлял, то есть засмеялся вслед за мной. «Что ж вы делали здесь десять  дней?» — сказал я. «Вы завтра у консула обедаете?» — спросил он меня.  «Ужинаю, только немного рано, в семь часов». — «У него будет особенно  хороший обед, — задумчиво отвечал барон Крюднер, — званый, и обедать  будут, вероятно, в большой столовой. Наденьте фрак».
Между тем мы своротили с реки на канал, перешли маленький мостик и  очутились среди пестрой, движущейся толпы, среди говора, разнообразных криков,  толчков, запахов, костюмов — словом, на базаре. Здесь представлялась мне  полная картина китайского народонаселения без всяких прикрас, в натуре.
Знаете ли, чем поражен был мой первый взгляд? какое было первое  впечатление? Мне показалось, что я вдруг очутился на каком-нибудь нашем  московском толкучем рынке или на ярмарке губернского города, вдалеке от  Петербурга, где еще не завелись ни широкие улицы, ни магазины; где в одном  месте и торгуют, и готовят кушанье, где продают шелковый товар в лавочке, между  кипящим огромным самоваром и кучей кренделей, где рядом помещаются лавка с  фруктами и лавка с лаптями или хомутами. Разница в подробностях: у нас деготь и  лыко — здесь шелк и чай; у нас груды деревянной и
416
фаянсовой посуды — здесь фарфор. Но китайская простонародная  кухня обилием блюд, видом, вонью и затейливостью перещеголяла нашу. Чего тут  нет? Жаль, что нельзя разглядеть всего: «С души рвет», — как говорит  Фаддеев, а есть чего поглядеть! Море, реки, земля, воздух — спорят здесь,  кто больше принес в дар человеку, — и всё это бросается в глаза... это бы  еще не беда, а то и в нос.
Длинные, бесконечные, крытые переулки, или, лучше сказать, коридоры,  тянутся по всем направлениям и образуют совершенный лабиринт. Если хотите, это  всё домы, выстроенные сплошь, с жильем вверху, с лавками внизу. Навесы крыш  едва не касаются с обеих сторон друг друга, и оттого там постоянно господствует  полумрак. В этом-то лабиринте вращается огромная толпа. От одних купцов  теснота, а с продавцами, кажется бы, и прохода не должно быть. Между тем тут  постоянно прилив и отлив народа. Тут с удивительною ловкостью пробираются  носильщики с самыми громоздкими ношами, с ящиками чая, с тюками шелка, с  охапкой хлопчатой бумаги, чуть не со стог сена. А вон пронесли двое покойника,  не на плечах, как у нас, а на руках; там бежит кули с  письмом, здесь тащат корзину с курами. И все бегут, с криками, с напевами, чтоб  посторонились. Этот колотит палочкой в дощечку: значит, продает полотно; тот  несет живых диких уток и мертвых, висящих чрез плечо, фазанов, или наоборот.  Разносчики кричат, как и у нас. Вы только отсторонились от одного, а другой  слегка трогает за плечо, вы пятитесь, но вам торопливо кричит третий — вы  отскакиваете, потому что у него в обеих руках какие-то кишки или длинная,  волочащаяся по земле рыба. «Куда нам деться? две коровы идут», — сказал барон  Крюднер, и мы кинулись в лавочку, а коровы прошли дальше. В лавочках, у  открытых дверей, расположены припасы напоказ: рыбы разных сортов и видов —  вяленая, соленая, сушеная, свежая, одна в виде сабли, так и называется саблей,  другая с раздвоенной головой, там круглая, здесь плоская, далее раки, шримсы,  морские плоды. Дичи неимоверное множество, особенно фазанов и уток; они висят  на дверях, лежат кучами на полу.
Вот обширная в глубину лавка, вся наполненная мужиками, и бабами  тоже. Это харчевня. Ну так и хочется сказать: «Здорово, хлеб да соль!» Народ  группами сидит
417
за отдельными столами, как и у нас. Из маленьких синих чашек, без  ручек, пьют чай, но не прикусывает широкоплечий ямщик по крошечке сахар, как у  нас: сахару нет и не употребляют его с чаем. Зато все курят из маленьких трубок  с длинными, тоненькими чубуками; это опять противно нашему: у нас курят из  коротеньких чубуков и предлинных трубок. Над ними клубится облаком пар, от  небольших, поставленных в разных углах лавки печей, и, поклубившись по харчевне,  вырывается на улицу, обдает неистовым, крепким запахом прохожего и  исчезает — яко дым. Чего тут нет! лепешки из теста лежат au naturel,потом, по востребованию, опускаются в кипяток и подаются чрез несколько минут  готовые. Рядом варится какая-то черная похлебка, едва ли лучше спартанской, с  кусочками свинины или рыбы. Я видел даже щи — да, ленивые щи: в кипятке  варится кочан отличной зеленой капусты и кусок, кажется, баранины. Есть и  оладьи, и жареная свинина, и пирожки.
Много знакомого увидел я тут, но много и невиданного увидел и  особенно обонял. Боже мой, чего не ест человек! Конечно, я не скажу вам, что,  видел я, ел один китаец на рынке, всенародно... Я думал прежде, что много  прибавляют путешественники, но теперь на опыте вижу, что кое-что приходится  убавлять. Каких соусов нет тут! всё это варится, жарится, печется, кипит,  трещит и теплым, пахучим паром разносится повсюду. Напрасно стали бы вы  заглушать запах чем-нибудь: ни пачули, ни сами «четыре разбойника» не помогут;  особенно два противные запаха преследуют: отвратительного растительного масла,  кажется кунжутного, и чесноку.
Отдохнешь у лавки с плодами: тут и для глаз, и для носа хорошо. С  удивлением взглянете вы на исполинские лимоны-апельсины, которые англичане  называют пампль-мусс. Они величиной с голову  шести-семилетнего ребенка; кожа в полтора пальца толщины. Их подают к десерту,  но не знаю зачем: есть нельзя. Мы попробовали было, да никуда не годится: ни  кислоты лимона нет, ни сладости апельсина. Говорят, они теперь неспелые, что,  созревши, кожа делается тоньше и плод тогда сладок: разве так. Потом целыми  грудами лежат, как у нас какой-нибудь картофель, мандарины,  род мелких, но очень сладких и пахучих апельсинов. Они еще хороши
418
тем, что кожа отделяется от них сразу со всеми волокнами, и вы  получаете плод облупленный, как яйцо, сочный, почти прозрачный. Тут был и еще  плод овальный, похожий на померанец, поменьше грецкого ореха; я забыл его  название. Я взял попробовать, раскусил и выбросил: еще хуже пампль-мусса.  Китайцы засмеялись вокруг, и недаром, как я узнал после. Были еще так  называемые жужубы, мелкие, сухие фиги с одной маленькой косточкой внутри. Они  сладки — про них больше нечего сказать; разве еще, что они напоминают  собой немного вкус фиников: та же приторная, бесхарактерная сладость, так же  вязнет в зубах. Орехов множество: грецких, миндальных, фисташковых и других.  Зелень превосходная; особенно свежи зеленые продолговатые кочни капусты, еще  длинная и красная морковь, крупный лук и т. п.
Мы продолжали пробираться по рядам и вышли — среди криков и  стука рабочих, которые, совершенно голые, немилосердно колотили хлопчатую  бумагу в своих мастерских, — к магазину американца Фога. Там всё есть:  готовое платье, посуда, материи, вина, сыр, сельди, сигары, фарфор, серебро.  Между съестными лавками мы наткнулись на китайскую лавочку, вроде  галантерейной. Тут продавались всякие мелочи. Я купил до тридцати резных фигур  из мягкого разноцветного камня агальматолита (agalmatolite, fragodite, pierre а  magots ou а sculpture;Bildstein, Speckstein aus China),  попросту называемого жировиком. Камень этот, кроме Китая,  находят местами в Венгрии и Саксонии.
Нет, я вижу, уголка в мире, где бы не запрашивали неслыханную цену.  Китаец запросил за каменные изделия двадцать два доллара, а уступил за восемь.  Этой слабости подвержены и просвещенные, и полупросвещенные народы, и, наконец,  дикари. Кто у кого занял: мы ли у Востока, он ли у нас?
Наконец мы вышли на маленькую, мутную речку, к деревянному,  узенькому, дугообразному мостику. Тут стояла небольшая часовня; в ней идол  Будды. У подножия нищий собирал милостыню. На мосту, в фуражке, в матросской  рубашке, с ружьем на плече, ходил часовой с английского парохода «Спартан». При  сходе с моста
419
сидел китаец перед котлом вареного риса. Народ толпился у котла.  Всякий клал несколько кашей (мелких медных монет) на  доску, которою прикрыт был котел. Китаец поднимал тряпицу, доставал из котла  рукой горсть рису, клал в свой фартук, выжимал воду и, уже сухой, подавал  покупателю. Непривлекательна китайская кухня, особенно при масле, которое они  употребляют в пищу! Коровьего масла у них нет: его привозят сюда для европейцев  из Англии, и то, которое подавали в Шанхае, было несвежо. Иногда китайцы  употребляют свиное сало.
Кстати о монете. В Шанхае ходит двух родов монета: испанские и  американские доллары и медная китайская монета. Испанские, и именно Карла IV,  предпочитаются всем прочим и называются, не знаю почему, шанхайскими.  На них даже кладется от общества шанхайских купцов китайская печать, в знак  того, что они не фальшивые. По случаю междоусобной войны банкиры необыкновенно  возвысили курс на доллары, так что доллар, на наши деньги, вместо обыкновенной  цены 1 р. 33 к. стоит теперь около 2 р. Но это только при получении от  банкиров, а в обращении он в сущности стоит всё то же, то есть вам на него не  дадут товара больше того, что давали прежде. Все бросились менять, то есть  повезли со всех сторон сюда доллары, и брали за них векселя на Лондон и другие  места, выигрывая по два шиллинга на доллар. При покупке вещей за всё  приходилось платить чуть не вдвое дороже; а здесь и без того дорого всё, что  привозится из Европы. Беда, кому нужно делать большие запасы: потеря огромная!  Прочие доллары, то есть испанские же, но не Карла IV, а Фердинанда и других, и  мексиканские тоже, ходят по 80-ти центов. Кроме того, ходят полкроны и  шиллинги, но их очень мало в обращении. Зато медной монеты, или кашей,  множество. Она чеканится из неочищенной меди, чуть не из самородка, и очень  грязна на вид; величиной монета с четвертак, на ней грубая китайская надпись, а  посредине отверстие, чтобы продевать бечевку. Я сначала не вдруг понял, что  значат эти длинные связки, которые китайцы таскают в руках, чрез плечо и на  шее, в виде ожерелья.
Я что-то купил в лавочке, центов на 30, и вдруг мне дали сдачи до  тысячи монет. Их в долларе считают до 1500 штук. Я не знал, что делать, но  выручили нищие: я почти всё роздал им. Остатки, штук 50, в числе любопытных  вещей, привезу показать вам.
420
«Однако ж час, — сказал барон, — пора домой; мне завтракать (он жил  в отели), вам обедать». Мы пошли не прежней дорогой, а по каналу и повернули в  первую длинную и довольно узкую улицу, которая вела прямо к трактиру. На ней  тоже купеческие домы, с высокими заборами и садиками, тоже бежали вприпрыжку  носильщики с ношами. Мы пришли еще рано; наши не все собрались: кто пошел по  делам службы, кто фланировать, другие хотели пробраться в китайский лагерь.
Чрез час по всему дому раздался звук гонга: это повестка готовиться  идти в столовую. Чрез полчаса мы сошли к столу, около которого суетились слуги,  всё китайцы. Особенно весело было смотреть на мальчишек. На их маленьких лицах,  с немного заплывшими глазками, выгнутым татарским лбом и висками, было много  сметливости и плутовства; они живо бегали, меняли тарелки, подавали хлеб, воду  и еще коверкали и без того исковерканный английский язык. Между прочим, мы  увидали тут темно-коричневое лицо, в белой чалме, и с зубами еще белее. Мне  что-то лицо показалось знакомо, да и он глядел на нас с приветливой улыбкой. Я  спросил его, кто он, откуда. «Madrasman, —отвечал  он, — я вас знаю, я видел вас в Сингапуре». — «Как же ты сюда  попал?» — «Так, приехал служить». — «Что ж там делал, чем был?» —  «Купец». — «О, лжешь, — думал я, — хвастаешь, а еще полудикий  сын природы!» Я сейчас же вспомнил его: он там ездил с маленькой каретой по  городу и однажды целую улицу прошел рядом со мною, прося запомнить нумер его кареты  и не брать другой. А здесь он был буфетчиком, раздавал гостям кушанья,  китайским мальчишкам — щелчки.
Второй обед был полнее первого. Тут кроме супа была вареная баранина  и жареная баранина, вареная говядина и жареная говядина, вареные куры и жареные  куры, fowl,потом гусь, ветчина, зелень. Это только первая перемена. Вторая и последняя  состояла из дичи и пирожного. И то и другое подается вместе, мне кажется, между  прочим, с тою целью, чтоб гости разделились на партии, одни за пирожное, другие  за жаркое. Пирожное то же самое, что я ел в Лондоне, в Портсмуте и на мысе  Доброй Надежды: applepie,сладкая яичница и пудинг с коринкой.
421
После обеда пришел барон Крюднер, и я же повел его показывать ему  город и окрестности. Мы вышли на набережную Вусуна и пошли налево, мимо  великолепного дома английского консула, потом португальского, датского и т. д.  По дороге встречались, с мерным криком «а-а! а-а!», носильщики с чаем и щедро  сыпали его по улице. Тут матросы с французских судов играли в пристенок:  красивый, рослый и хорошо одетый народ. Мы подошли к впадающей в Вусун речке и  к перевозу. Множество возвращающегося с работы простого народа толпилось на  пристани, ожидая очереди попасть на паром, перевозивший на другую сторону, где  первая кидалась в глаза куча навозу, грязный берег, две-три грязные хижины,  два-три тощие дерева и за всем этим — вспаханные поля.
Мимо плетней, огородов, чрез поля, поросшие кустарниками хлопчатой  бумаги и засеянные разным хлебом, выбрались мы сначала в деревушку, ближайшую к  городу. Хижины из бамбука, без окошек, с одними дверями, лепились друг к другу.  По деревне извивалась грязная канавка, стояли кадки с навозом для удобрения  полей. Некуда было деться от запаха; мы не рады были, что зашли. Ноги у нас  ползли по влажной, глинистой почве. На нас бросились лаять собаки, а на них  бросилась старая китаянка унимать. Некоторые китайцы ужинали на пороге,  проворно перекладывая двумя палочками рис из чашек в рот, и до того набивали  его, что не могли отвечать на наше приветствие «Чинь-чинь» («Здравствуй»),  а только ласково кивали.
Но, несмотря на запах, на жалкую бедность, на грязь, нельзя было не  заметить ума, порядка, отчетливости, даже в мелочах полевого и деревенского  хозяйства. Простыми глазами сразу увидишь, что находишься по преимуществу в  земледельческом государстве и что недаром рука богдыхана касается однажды в год  плуга как главного, великого деятеля страны: всякая вещь обдуманно, не  как-нибудь, применена к делу; всё обработано, окончено; не увидишь кучки  соломы, небрежно и не у места брошенной, нет упадшего плетня и блуждающей среди  посевов козы или коровы; не валяется нигде оставленное без умысла и бесполезно  гниющее бревно или какой-нибудь подобный годный в дело предмет. Здесь, кажется,  каждая щепка, камешек, сор — всё имеет свое назначение и идет в дело.
422
Почва, по природе, болотистая, а ни признака болота нет, нет также  какого-нибудь недопаханного аршина земли; одна гряда и борозда никак не шире и  не уже другой. Самые домики, как ни бедны и ни грязны, но выстроены умно; всё  рассчитано в них; каждым уголком умеют пользоваться: всё на месте и всё в  возможном порядке.
Мы выбрались из деревеньки и вышли на так называемую променаду,  отведенное европейцам загородное место для езды и для прогулок. Это широкая  дорога, идущая от города, между полей, мимо вала, отделяющего лагерь  империалистов от городской земли. Всё это место похоже на арену какого-нибудь  цирка: земля так же рыхла, вспаханная лошадиными копытами. Мы застали и самое  ристалище. Шанхайские европейцы и европейки скакали здесь взад и вперед: одни  на прекрасных лошадях лучшей английской породы, привезенных из Англии, другие  на малорослых китайских лошадках. Только одно семейство каталось в шарабане, да  еще одну леди, кажется жену пастора, несли четыре китайца в железных креслах,  поставленных на двух бамбуковых жердях. Несколько пешеходов, офицеров с судов  да мы все составляли публику, или, лучше сказать, мы все были действующими  лицами. Настоящую публику составляли китайцы, мирные городские или деревенские  жители, купцы и земледельцы, кончившие дневной труд. Тут была смесь одежд:  видна шелковая кофта и шаровары купца, синий халат мужика,камзол и панталоны  империалиста с вышитым кружком или буквой на спине. Вся эта публика, буквально  спустя рукава, однако ж с любопытством, смотрела на пришельцев, которые силою  ворвались в их пределы и мало того, что сами свободно разгуливают среди их  полей, да еще наставили столбов с надписями, которыми запрещается тут  разъезжать хозяевам. Китайцы встречали или провожали замечанием каждого  проезжего и смеялись. Особенно скачущие женщины возбуждали их внимание:  небывалое у них явление! Их женщины — пока еще так себе, хозяйственная  принадлежность: им далеко до львиц.
К нам присоединились другие наши спутники. Мы, сквозь эту фалангу  любопытных, подошли к валу, взошли на мостик, брошенный дугой через канавку, и  стали смотреть на лагерь. Туда и оттуда беспрестанно носили мимо нас в  паланкинах китайских чиновников и купцов.
423
Над сбитыми в кучу палатками насажены были тысячи разноцветных флагов  и значков, всё фамильные гербы и отличия этого чиновно-аристократического  царства. По временам из лагеря попаливали, но больше холостыми зарядами, для  того, как сказывали нам английские офицеры, чтоб показать, что они бдят. В  самом деле только бдят и пугают друг друга. Они палят и в туман, ночью, не видя  неприятеля. Хоть бы ночное нападение и пожар, который мы видели с реки  Вусуна, — жалкая карикатура на сражение.
Империалистами командует здесь правитель шанхайского округа таутай  Самква. Он собрал войско и расположил его лагерем у городских стен, а сам жил  на джонках и действовал с реки. Как бы, кажется, не выгнать толпу бродяг и  оборванцев? Но до сих пор все его усилия напрасны, европейцы сохраняют строгий  нейтралитет, несмотря на то что он предлагает каждому европейцу по двадцати,  кажется, долларов в сутки, если кто пойдет к нему на службу. Охотников до сих  пор является мало. Ночное нападение ему не удалось. Он пробовал зажечь город,  но и то неудачно: выгорело одно предместье, потому что город зажжен был против  ветра и огонь не распространился. А сколько мелких и бесполезных жестокостей  употреблено было! И это не устрашает инсургентов. Те заперлись себе в крепости,  получают съестные припасы через стены из города — и знать ничего не хотят.
Пока я стоял на валу, несколько империалистов вдруг схватили из  толпы одного человека, на вид очень смирного, и потащили к лагерю. Я думал, что  это обыкновенная уличная сцена, ссора какая-нибудь, но тут случился англичанин,  который растолковал мне, что империалисты хватают всякого, кто оплошает, и в  качестве мятежника ведут в лагерь, повязав ему что-нибудь красное на голову как  признак возмущения. А там ему рубят голову и втыкают на пику. За всякого  приведенного инсургента дают награду. «Oh, that`s bad, very bad (худо)!» —  заключил англичанин, махнул рукой и пошел прочь.
Но и инсургенты платят за это хорошо. На днях они объявили, что  готовы сдать город и просят прислать полномочных для переговоров. Таутай  обрадовался и послал к ним девять чиновников, или мандаринов, со свитой. Едва  они вошли в город, инсургенты предали их тем ужасным утонченным мучениям, которыми ознаменованы все междоусобные войны.
Англичанин этот, про которого я упомянул, ищет впечатлений и  приключений. Он каждый день с утра отправляется, с заряженным револьвером в  кармане, то в лагерь, то в осажденный город, посмотреть, что там делается,  нужды нет, что китайское начальство устранило от себя ответственность за всё  неприятное, что может случиться со всяким европейцем, который без особенных  позволений и предосторожностей отправится на место военных действий.
Наши вздумали тоже идти в лагерь; я предвидел, что они недолго  проходят, и не пошел, а сел, в ожидании их, на бревне подле дороги и смотрел,  как ездили англичанки. Вот несется полная, величавая, одна из тех великолепных,  драпирующихся в большую шаль, женщин с победоносной походкой, от которых  невольно сторонишься. Она, как монумент, крепко сидела на рослой лошади, и та,  как будто чувствуя, кого несет на хребте, скакала плавно. Подле нее, свесив до полу  ноги, ехал англичанин, такой жидкий и невеличественный, как полна и  величественна была его супруга. Другая, низенькая и невзрачная женщина, точно  мальчишка, тряслась на седле, на маленькой рыжей лошаденке, колотя по нем своей  особой так, что слышно было. Третья — писаная, что называется, красавица:  румяная, с алым ротиком, в виде сердечка, и ограниченностью в синих глазах. Все  эти барыни были с такими тоненькими, не скажу стройными, талиями, так обтянуты  амазонками, что китайская публика, кажется, смотрела на них больше с  состраданием, нежели с удовольствием.
Я недолго ждал своих; как я думал, так и вышло: их не пустили, и мы  отправились другой дорогой домой, опять мимо полей и огородов. В некоторых  местах поливали ведрами навоза поля; мы бежали, что стало сил, от этой пахучей  идиллии. Уж вечерело. Солнце опустилось; я взглянул на небо и вспомнил отчасти  тропики: та же бледно-зеленая чаша, с золотым отливом над головой, но не было  живописного узора облаков, млеющих в страстной тишине воздуха; только кое-где,  дрожа, искрились белые звезды. Луна разделила улицы и дороги на две половины,  черную и белую. «Вот зима-то! Ах, если б нам этакую!» — говорил я,  пробираясь между иссохшими кустами хлопчатой бумаги, клочья которой оставались
425
еще кое-где на сучьях и белели, как снежный пух. В байковом пальто  было жарко идти. Вдали скакали в город джентльмены и леди, торопясь обедать.
В шесть часов мы были уже дома и сели за третий обед — с чаем.  Отличительным признаком этого обеда или «ужина», как упрямо называл его отец  Аввакум, было отсутствие супа и присутствие сосисок с перцем, или, лучше, перца  с сосисками, — так было его много положено. Чай тоже, кажется, с перцем.  Есть мы, однако ж, не могли: только шкиперские желудки флегматически поглощали  мяса через три часа после обеда.
Вечером мы собрались в клубе, то есть в одной  из самых больших комнат, где жило больше постояльцев, где светлее горела лампа,  не дымил камин и куда приносили больше каменного угля, нежели в другие номера.  Театра нет здесь, общества тоже, если хотите в строгом смысле, нет. Всюду, куда  забрались англичане, вы найдете чистую комнату, камин с каменным углем,  отличный кусок мяса, херес и портвейн, но не общество. И не ищите его.  Англичане всюду умеют внести свою чопорность, негибкие нравы и скуку. Вас  пригласят обедать; вы, во фраке и белом жилете, являетесь туда; если есть  аппетит — едите, как едали баснословные герои или как новейшие извозчики,  пьете еще больше, но говорите мало, ce n'est pas de rigueur,потом тихонько исчезаете. Но не думайте прийти сами, без зову. По делу можете,  и то в указанный час; а просто побеседовать сами — нельзя. Да и день так  расположен: утро все заняты, потом гуляют, с семи и до десяти и одиннадцати  часов обедают, а там спят. В Англии есть клубы; там вы видитесь с людьми, с  которыми привыкли быть вместе, а здесь европейская жизнь так быстро перенеслась  на чужую почву, что не успела пустить корней, и оттого, должно быть, скучно. Не  знаю, что делают молодые люди; немолодые наживают деньги. Какой-нибудь мистер  Каннингам или другой, подобный ему представитель торгового дома проживет лет  пять, наживет тысяч двести долларов и уезжает, откуда приехал, уступая место  другому члену того же торгового дома.
Мы очень разнообразили время в своем клубе: один писал, другой  читал, кто рассказывал, кто молча курил и слушал, но все жались к камину,  потому что как ни
426
красиво было небо, как ни ясны ночи, а зима давала себя чувствовать,  особенно в здешних домах.
Только П. А. Тихменев, оставаясь один в Шанхае, перебрался  в лучшую комнату и, общий баловень на фрегате, приобрел и тут как-то внимание  целого дома. У него лучше и раньше прибиралась комната, в корзинке было больше  угля, нежели у других. У нас у всех принесут горсть угля и потом не  допросишься. Явная несправедливость! Мы вчетвером составили компанию на акциях  для добывания каменного угля из нумера Петра Александровича. Так  попросить — он бы или вовсе отказал, или дал бы «самую малость», как он  говорит. А нам нужно было натопить два нумера. Мы положили так: И. В. Фуругельм  заговорит с Тихменевым о хозяйстве — это любимая его тема, а  В. А. Корсаков и А. Е. Кроун в это время понесут корзину с  углем. Мне досталась самая легкая роль: прикрыть отступление Воина Андреевича и  Александра Егоровича, что я сделал, став к камину спиной и раздвинув немного,  как делают, не знаю зачем, англичане, полы фрака. Фуругельм заговорил о  шанхайской капусте, о том, какая она зеленая, сочная, расспрашивал, годится ли  она во щи и т. п. Уголь давно уже пылал в каминах, а Петр Александрович  всё еще рассказывал о капусте. Мы дослушали из приличия, Фуругельм внимательно,  я — рассеянно.
На другой день, вставши и пообедавши, я пошел, уже по знакомым  улицам, в магазины купить и заказать кое-что. В улице, налево от гостиницы,  сказали мне, есть магазин: четвертый или пятый дом. Я прошел шестой, а всё  магазина не вижу, и раза два ходил взад и вперед, не подозревая, что одно  широкое, осененное деревьями крыльцо и есть вход в магазин. Меня встретил  пожилой мужчина, черноволосый, с клинообразной бородой, в длинном  шлафоре-сюртуке, с не совсем чистым английским выговором. «Жид!» — шепнул  мне бывший со мной Гошкевич, успевший уже обегать европейский квартал. Тут, как  и у Фога и как во всякой провинции, было всё в магазине. Мы накупили сапог, башмаков  и отправились к Фогу за сигарами, но в дверях столкнулись с высоким,  черноволосым мужчиной. «Вот сам Фог, — сказал опять Гошкевич, —  он — жид!» Он, как легавая собака дичь, чуял жидов.
Мы пошли прямо и вышли на речку. Я зашел за бароном Крюднером.  «Пойдемте, я вам буду показывать
427
город», — сказал я. Он молча последовал за мною. Речка,  разделяющая европейский квартал от китайского, шириной всего сажен пять, мутна,  как и сам Янсекиян, как и Вусун. На речке толпятся джонки, на которых живут  китайские семейства; по берегам движется целое народонаселение купцов,  лодочников, разного рода мастеровых. В одном месте нас остановил приятный  запах: это была мастерская изделий из камфарного дерева. Мы зашли в сарай и  лавку и очутились среди гробов, сундуков и ларцов. Когда мы вошли, запах  камфары, издали очень приятный, так усилился, что казалось, как будто  к щекам нашим вдруг приложили по подушечке с камфарой. Мы хотели купить  сундуки из этого дерева, но не было возможности объясниться с китайцами.  Мы им по-английски, они по-своему; прибегали к пальцам, но ничего из этого не  выходило. Две девки, работавшие тут же, и одна прехорошенькая, смеялись  исподтишка, глядя на нас; рыжая собака с ворчаньем косилась; запах камфары  сильно щекотал нервы в носу. Мы, шагая по стружкам, выбрались и пошли к Фогу, а  потом отправились отыскивать еще магазин, французский, о существовании которого  носились темные слухи и который не давался нам другой день.
Мы быстро миновали базар и все запахи, прошли мимо хлопчатобумажных  прядилен, харчевен, разносчиков, часовни с Буддой и перебежали мостик. «Куда же  теперь, налево или направо?» — спросил я барона. «Да куда-нибудь, хоть  налево!» Прямо перед нами был узенький-преузенький переулочек, темный, грязный,  откуда, как тараканы из щели, выходили китайцы, направо большой европейский  каменный дом; настежь отворенные ворота вели на чистый двор, с деревьями, к  широкому чистому крыльцу. Налево открылся нам целый новый китайский квартал,  новый лабиринт лавок, почище и побогаче, нежели на той стороне. Тут были лавки  с материями, мебельные; я любовался на китайскую мебель, о которой говорил  выше, с рельефами и деревянной мозаикой. Здесь нет харчевен и меньше толкотни.  Лавки начали редеть; мы шли мимо превысоких, как стены крепости, заборов из  бамбука, за которыми лежали груды кирпичей, и наконец прошли через огромный  двор, весь изрытый и отчасти заросший травой, и очутились под стенами  осажденного города.
428
Известно, что китайцы — ужасные педанты, не признают городом  того, который не огорожен; оттого у них каждый город  окружен стеной, между прочим и Шанхай.
Но какая картина представилась нам! Еще издали мы слышали смешанный  шум человеческих голосов и не могли понять, что это такое. Теперь поняли. Нас  от стен разделял ров; по ту сторону рва, под самыми стенами, толпилось более  тысячи человек народу и горланили во всю мочь. На стене, облепив ее как мухи,  горланила другая тысяча человек, инсургентов. Внизу были разносчики. Они  принесли из города всё, что только можно принести, притащить, привезти и  приволочь. Живность, зелень, фрукты, дрова, целые бревна, медленно ползли по  стенам вверх. Стена, из серого кирпича, очень высока, на глазомер сажен в шесть  вышиною, и претолстая. Осажденные во всё горло требовали — один свинью,  другой капусты, третий курицу, торговались, бранились, наконец условливались;  сверху спускалась по веревке корзина с деньгами и поднималась с курами,  апельсинами, с платьем; там тащили доски, тут спорили. Кутерьма ужасная!  Посторонним ничего нельзя было разобрать. Я убедился только, что продавцы осаждают  город гораздо деятельнее и успешнее империалистов. Там слышны ленивые выстрелы:  те осаждают, чтоб истребить осажденных, а эти — чтобы продлить их  существование.
Наши проникли-таки потом в лагерь, в обществе английских офицеров, и  видели груды жареных свиней, кур, лепешек и т. п., принесенных в жертву  пушкам и расставленных у жерл.
Осаждающие могли бы, конечно, помешать снабжению города съестными  припасами, если б сами имели больше свободы, нежели осажденные. Но они не смеют  почти показываться из лагеря, тогда как мы видели ежедневно инсургентов,  свободно разгуливавших по европейскому городу. У этих и костюм другой: лба уже  они не бреют, как унизительного, введенного манчжурами обычая. Но и тех и  других англичане и американцы держат в руках. Посьет видел, как два всадника,  возвращаясь из города в лагерь, проехали по земле, отведенной для прогулок  англичанам, и как английский офицер с «Спартана» поколотил их обоих палкой за  это, так что один свалился с лошади. Ров и стена, где торгуют разносчики, обращены  к городу; и если б одно ядро попало в европейский квартал, тогда и осажденные и  осаждающие
429
не разделались бы с консулами. Одно и так попало нечаянно в колеса  французского парохода: командир хотел открыть огонь по городу. Не знаю, как  уладили дело.
Вообще обращение англичан с китайцами, да и с другими, особенно  подвластными им народами, не то чтоб было жестоко, а повелительно, грубо или  холодно-презрительно, так что смотреть больно. Они не признают эти народы за  людей, а за какой-то рабочий скот, который они, пожалуй, не бьют, даже холят,  то есть хорошо кормят, исправно и щедро платят им, но не скрывают презрения к  ним. К нам повадился ходить в отель офицер, не флотский, а морских войск, с  «Спартана», молодой человек лет двадцати: он, кажется, тоже не прочь от  приключений. Его звали Стокс; он беспрестанно ходил и в осажденный город, и в  лагерь. Мы с ним гуляли по улицам, и если впереди нас шел китаец и, не замечая  нас, долго не сторонился с дороги, Стокс без церемонии брал его за косу и  оттаскивал в сторону. Китаец сначала оторопеет, потом с улыбкой подавленного  негодования посмотрит вслед. А нет, конечно, народа смирнее, покорнее и учтивее  китайца, исключая кантонских: те, как и всякая чернь в больших городах, груба и  бурлива. А здесь я не видал насмешливого взгляда, который бы китаец кинул на  европейца: на лицах видишь почтительное и робкое внимание. Англичане вот как  платят за это: на их же счет обогащаются, отравляют их, да еще и презирают свои  жертвы! Наш хозяин, Дональд, конечно плюгавейший из англичан, вероятно нищий в  Англии, иначе как решиться отправиться на чужую почву заводить трактир,  без видов на успех, — и этот Дональд, сказывал Тихменев, так бил одного из  китайцев, слуг своего трактира, что «меня даже жалость взяла», — прибавил  добрый Петр Александрович.
Не знаю, кто из них кого мог бы цивилизовать: не китайцы ли англичан  своею вежливостью, кротостью да и уменьем торговать тоже.
Полюбовавшись на осаду продавцов, мы пошли по берегу рва искать дом  французского консула и французский магазин. Утром шел дождь, и ноги вязли в  клейкой грязи. Мы кое-как выбрались к мостику, видели веющий над кучей кровель  французский флаг, и всё не знали, как попасть к нему. Мы остановились в  нерешительности у мостика, подле большого каменного европейского
430
дома с настежь отворенными воротами. Я вошел на двор, отворил дверь  в дом и очутился в светлом, чистом, прекрасном магазине, похожем на все  европейские столичные магазины. «Где это я?» — спросил я вслух. «Во  французском магазине Реми», — отвечал забравшийся туда прежде нас  Гошкевич. Ко мне подошел пожилой, невысокий брюнет и заговорил по-французски.
— Посмотрите-ка на хозяина, — сказал мне Гошкевич по-русски. Я  посмотрел.
— А что?
— Разве не видите?
— Вижу... Да что такое?
— Жид! — отвечал он.
Из этого очерка одного из пяти открытых англичанам портов вы никак  не заключите, какую блистательную роль играет теперь, и будет играть еще со  временем, Шанхай! И в настоящее время он в здешних морях затмил  колоссальными цифрами своих торговых оборотов Гонконг, Кантон, Сидней и занял  первое место после Калькутты, или Калькатты, как ее  называют англичане. А всё опиум! За него китайцы отдают свой чай, шелк,  металлы, лекарственные, красильные вещества, пот, кровь, энергию, ум, всю  жизнь. Англичане и американцы хладнокровно берут всё это, обращают в  деньги и так же хладнокровно переносят старый, уже заглохнувший упрек за  опиум. Они, не краснея, слушают его и ссылаются одни на других. Английское  правительство молчит — одно, что остается ему делать, потому что многие  стоящие во главе правления лица сами разводят мак на индийских своих  плантациях, сами снаряжают корабли и шлют в Янсекиян. За 16-ть миль до Шанхая,  в Вусуне, стоит целый флот так называемых опиумных судов. Там складочное место  отравы. Другие суда привозят и сгружают, а эти только сбывают груз. Торг этот  запрещен, даже проклят китайским правительством; но что толку в проклятии без  силы? В таможню опиума, разумеется, не повезут, но если кто провезет тайком,  тому, кроме огромных барышей, ничего не достается.
Мало толку правительству и от здешней таможни, даром что таможенные  чиновники заседают в том же здании, где заседал прежде Будда, то есть в  кумирне. Китайцы с жадностью кидаются на опиум и быстро сбывают товар внутрь.  Китайское правительство имеет право осматривать товар на судах только тогда,  когда уверено, что найдет его
431
там. А оно никогда не найдет, потому что подкупленные агенты всегда  умеют заблаговременно предупредить хозяина, и груз бросят в реку или свезут:  тогда правительство, за фальшивое подозрение, не разделается с иностранцами, и  оттого осмотра никогда не бывает. Английское правительство оправдывается тем,  что оно не властно запретить сеять в Индии мак, а присматривать-де за  неводворением опиума в Китай — не его дело, а обязанность китайского  правительства. Это говорит то же самое правительство, которое участвует в  святом союзе против торга неграми!
Но что понапрасну бросать еще один слабый камень в зло, в которое  брошена бесполезно тысяча? Не странно ли: дело так ясно, что и спору не  подлежит; обвиняемая сторона молчит, сознавая преступление, и суд изречен, а  приговора исполнить некому!
Бесстыдство этого скотолюбивого народа доходит до какого-то  героизма, чуть дело коснется до сбыта товара, какой бы он ни был, хоть яд!  Другой пример меркантильности англичан еще разительнее: не будь у кафров ружей и пороха, англичане одною войной навсегда положили бы предел их грабежам и  возмущениям. Поэтому и запрещено, под смертною казнью, привозить им порох;  между тем кафры продолжали действовать огнестрельным оружием. Долго не  подозревали, откуда они берут военные припасы; да однажды, на пути от одного из  портов, взорвало несколько ящиков с порохом, который везли вместе с прочими  товарами к кафрам — с английских же судов! Они  возили это угощение для своих же соотечественников: это уж — из рук  вон — торговая нация!
Страшно и сказать вам итог здешней торговли. Тридцать пять лет назад  в целый Китай привозилось европейцами товаров всего на сумму около пятнадцати  миллионов серебром. Из этого опиум составлял немного более четвертой части. Лет  двенадцать назад, еще до китайской войны, привоз увеличился вдвое, то есть  более, нежели на сумму тридцать миллионов серебром, и привоз опиума составлял  уже четыре пятых и только одну пятую других товаров. Это в целом Китае. А  теперь гораздо больше привозится в один Шанхай. Шанхай играет бесспорно  первостепенную роль в китайской торговле. Он возвысился не на счет соседних  городов: Амоя, Нингпо и Фу-Чу-Фу; эти места имели свой круг деятельности, свой  род товаров, и всё это имеют до сих пор.
432
Но Кантон и Гонконг не могли не потерять отчасти своего значения с  тех пор, как открылась торговля на севере. Многие произведения северного края  нашли ближайшую точку отправления, и приток их к этим двум местам уменьшился.  Но опасение насчет предполагаемого совершенного упадка — неосновательно.  Заключая в своих стенах около миллиона жителей и не один десяток в  подведомственных ему и близлежащих областях, Кантон будет всегда служить рынком  для этих жителей, которым нет надобности искать работы и сбыта товаров в других  местах. Притом он мануфактурный город: нелегко широкий приток товаров его к  южному порту поворотить в другую сторону, особенно когда этот порт имеет еще на  своей стороне право старшинства. Гонконг тоже не падет от возвышения Шанхая, а  только потеряет несколько и потерял уже как складочное место: теперь многие  суда обращаются непосредственно в Шанхай, тогда как прежде обращались, с  грузами или за грузами, в Гонконг.
Причины возвышения Шанхая заключаются в выгодном его географическом  положении на огромной реке, на которой выше его лежит несколько многолюдных  торговых мануфактурных городов, между прочим Нанкин и Сучеу-Фу. Шанхай сам по  себе ничтожное место по народонаселению; в нем всего (было до осады) до трехсот  тысяч жителей: это мало для китайского города, но он служил торговым  предместьем этим городам и особенно провинциям, где родится лучший шелк и  чай — две самые важные статьи, которыми пока расплачивается Китай за  бумажные, шерстяные и другие европейские и американские изделия. Только торговля  опиумом производится на звонкую, больше на серебряную, монету.
Один из новых путешественников, именно г-н Нопич, сделавший  путешествие вокруг света на датском корвете «Галатея», под командою г-на  Стен-Билля, издал в особой книге собранные им сведения о торговле посещенных им  мест. Это добросовестный и полезный труд. Хотя Нопич был в Китае в  1847–1848 годах, а с тех пор торговая статистика много изменилась,  особенно в итогах, но некоторые общие выводы и данные сохраняют силу до сих  пор. Между прочим, нельзя не привести дельного его совета: при отправлении  товаров в Китай строго сообразоваться со вкусом и привычками китайцев: сукна,  например, и прочие подобные изделия должны быть изготовляемы по любимым их  образцам, известных
433
цветов, известной меры. Он даже дает мелочные, но полезные  наставления, как укладывать материи, какими ярлыками снабжать и т. п.  Советует еще не потчевать китайцев образчиками, с обещанием, если понравится  товар, привезти в другой раз: «Китайцы, — говорит он, — любят, увидевши  вещь, купить тотчас же, если она приходится по вкусу».
Теперь, по случаю волнений в Китае, торговля стонет, кризис в полном  разгаре. Далеко отзовется этот удар, нанесенный торговле; его, как удар  землетрясения, почувствуют Гонконг, Сингапур, Индия, Англия и Соединенные  Штаты. Хотя торг, особенно опиумом, не прекратился, но все китайские  капиталисты разбежались, ушли внутрь, и сбыт производится лениво, сравнительно  с прежним, и все-таки громадно само по себе. В самом Шанхае лавки и домы  заперты, богатые купцы выбрались, а оставшиеся заплатили контрибуцию  инсургентам. Один из этих купцов оказался католиком и был обложен пошлиною в  восемьдесят тысяч испанских пиастров; но дело кончилось, кажется, на шести или  семи тысячах.
Суда, хотя и не в прежнем числе, продолжают подвозить товары в город  и окрестности мимо таможни. Таутай, однако ж, протестовал против явного  нарушения таможенных правил и отнесся к английскому консулу, требуя уплаты  пошлин. Тот отвечал, что он не знает, имеет ли право местная власть требовать  пошлин, когда она не в силах ограждать торговлю, о которой купцы должны  заботиться сами. Во всяком случае решение дела оставлено до конца войны, а  конца войны не предвидится, судя по началу; по крайней мере шанхайская война  скоро не кончится.
В Нанкине, лежащем повыше на Янсекияне, теперь главный пункт  инсургентов. Там же живет и главный начальник их и вместе претендент на престол  Тайпинван.Нанкинские инсургенты считают Шанхай слишком ничтожным пунктом и  оттого не посылают туда подкрепления.Французский полномочный Бурбулон ездил,  со свитою, на пароходе в Нанкин: Тайпинван не принял его, а предоставил  видеться с ним своему секретарю. На вопрос француза, как намерено действовать  новое правительство, если оно утвердится, Тайпинван отвечал, что подданные его, как христиане, приходятся европейцам братьями и будут  действовать в этом смысле, но что обязательствами себя никакими не связывают.  Тот так и
434
воротился, с чем поехал. Но ответ этот принят европейцами глубоко к  сведению. Вся эта восставшая сволочь объявляет себя христианами. Христианство  это водворено протестантами или пробравшимися с востока несторианами и  смешалось с буддизмом.
Впрочем, оно пробирается туда всеми возможными путями. И знаете ли,  что содействует его водворению? религиозный индифферентизм китайцев! У них нет  фанатизма, они не заразились им даже от буддистов. Учение Конфуция — не  религия, а просто обиходная нравственность, практическая философия, не мешающая  никакой религии. Католическое духовенство, правда, не встретит в массе  китайского народа той пылкости, какой оно требует от своих последователей,  разве этот народ перевоспитается совсем, но этого долго ждать; зато не встретит  и не встречает до сих пор и фанатического сопротивления, а только ленивое,  систематическое противодействие со стороны правительства как политическую  предосторожность.
Практическому и промышленному духу китайцев, кажется, более по плечу  дух протестантской, нежели католической, проповеди. Протестанты начали  торговлей и привели напоследок религию. Китайцы обрадовались первой и незаметно  принимают вторую, которая ни в чем им не мешает. Католики, напротив, начинают  религией и хотят преподавать ее сразу, со всею ее чистотою и бескорыстным  поклонением, тогда как у китайцев не было до сих пор ничего, похожего на  религиозную идею. Есть у них, правда, поклонение небесным духам, но  это поклонение не только не вменяется в долг народной массе, но  составляет, как я уже, кажется, заметил однажды, привилегию и обязанность  только богдыхана.
Мне в Шанхае подарили три книги на китайском языке: Новый завет,  географию и Езоповы басни — это забота протестантских миссионеров. Они  переводят и печатают книги в Лондоне — страшно сказать, в каком числе  экземпляров: в миллионах, привозят в Китай и раздают даром. Мне называли имя  английского богача, который пожертвовал вместе с другими огромные суммы на эти  издания. Медгорст — один из самых деятельных миссионеров: он живет  тридцать лет в Китае и беспрерывно подвизается в пользу распространения  христианства; переводит европейские книги на китайский язык,
435
ездит из места на место. Он теперь живет в Шанхае. Наши синологи  были у него и приобрели много изданных им книг, довольно редких в Европе.  Некоторые он им подарил.
Одно заставляет бояться за успех христианства: это соперничество  между распространителями; оно, к сожалению, отчасти уже существует.  Католические миссионеры запрещают своим ученикам иметь книги, издаваемые  протестантами, которые привезли и роздали, между прочим в Шанхае, несколько  десятков тысяч своих изданий. Издания эти достались большею частью  китайцам-католикам, и они принесли их своим наставникам, а те сожгли.
Был уже седьмой час, когда я и Крюднер стали сбираться обедать к  американскому консулу. Надо было бриться, одеваться, и всё это в холоде, в  тесноте, на бивуаках. «Вы, верно, мои бритвы взяли?» — скажет мне Крюднер,  шаря по всем углам. «Нет, не брал; а вот вы не надели ли мои сапоги: я что-то  не вижу их? Тут их целая куча лежала, а теперь нет». Тяжело кажется без слуги  доставать платье из глубины туго набитого чемодана. «Ну уж эти путешествия!» —  слышится из соседней комнаты, где такой же труженик, как мы, собирался тоже на  обед и собственноручно, охая, со стоном, чистит фрак. Щетка вырывается из  непривычных рук вместе с платьем и, сопровождаемая бранью, падает на пол.
Мы пришли в самую пору, то есть последние. В гостиной собралось  человек восемь. Кроме нас четверых или пятерых тут были командиры английских и  американских судов и еще какие-то негоцианты да молодые люди, служащие в  конторе Каннингама, тоже будущие негоцианты.
Стол был заставлен блюдами. «Кому есть всю эту массу мяс, птиц,  рыб?» — вот вопрос, который представится каждому неангличанину и  неамериканцу. Но надо знать, что в Англии и в Соединенных Штатах для слуг  особенного стола не готовится; они едят то же самое, что и господа, оттого  нечего удивляться, что чуть не целые быки и бараны подаются на стол.
Кругом по столу ходили постоянно три графина, с портвейном, хересом  и мадерой, и останавливались на минуту перед каждым гостем. Всякий нальет себе,  чего ему вздумается. Шампанское человек разносил в течение целого обеда и  наливал сейчас же, как только заметит у
436
кого-нибудь пустую рюмку. «Господин Каннингам желает выпить с вами  рюмку вина», — сказал чисто по-английски, наливая мне шампанского, китаец,  одетый очень порядочно и похожий в своем костюме немного на наших богатых  ярославских баб. Он говорил это почти каждому гостю. Выпить с кем-нибудь рюмку  вина — значит поднять свою рюмку, показать ее тому, с кем пьешь, а он  покажет свою, потом оба кивнут друг другу и выпьют. Через минуту соседи мои  стали пить со мной по рюмке, а там пошло наперекрест, кто с кем хотел.
Это была бы сущая напасть для непьющих, если б надо было выпивать по  целой рюмке; но никто не обязывается к этому. Надо только налить или долить  рюмку, а выпить можно хоть каплю.
Вино у Каннингама, разумеется, было прекрасное; ему привозили из  Европы. Вообще же в продаже в этих местах, то есть в Сингапуре, Гонконге и  Шанхае, вина никуда не годятся. Херес, мадера и портвейн сильно приправлены  алкоголем, заглушающим нежный букет вин Пиренейского полуострова. Да их большею  частью возят не оттуда, а с мыса Доброй Надежды. Шампанское идет из Америки и  просто никуда не годится. Это американское шампанское свирепствует на  Сандвичевых островах и вот теперь проникло в Китай.
Всё убрали, кроме вина, и поставили десерт: всё то же, что и в  трактире, то есть гранаты, сухие фиги, или жужубы, орехи, мандарины,  пампль-мусс и, наконец, те маленькие апельсины или померанцы, которые я так  неудачно попробовал на базаре. «Разве это едят?» — спросил я своего  соседа. «Yes, o yes!» — отвечал он, взял один померанец, срезал верхушку,  выдавил всю внутренность, с косточками, на тарелку, а пустую кожу съел. «Что  такое, разве это хорошо?» — «Попробуйте!» Я попробовал: кожа сладкая и  ароматическая, между тем как внутри кисло. Всё навыворот: у фруктов едят кожу,  а внутренность бросают!
Я дал сильный промах и едва-едва поправился. Подали кофе и сигары.
— Мне очень нравятся английские обычаи, — сказал я, — по  окончании обеда остаются за столом, едят фрукты, пьют вино, курят и  разговаривают...
— У англичан не курят, — живо перебил мой сосед, — это наш  обычай.
437
Я смотрю на него, что он такое говорит. Я попался: он не англичанин,  я в гостях у американцев, а хвалю англичан. Сидевший напротив меня барон Крюднер  закашлялся своим смехом. Но кто ж их разберет: говорят, молятся, едят одинаково  и одинаково ненавидят друг друга!
После обеда нас повели в особые галереи играть на бильярде. Хозяин и  некоторые гости, узнав, что мы собираемся играть русскую, пятишаровую партию,  пришли было посмотреть, что это такое, но как мы с Посьетом в течение получаса  не сделали ни одного шара, то они постояли да и ушли, составив себе, вероятно,  не совсем выгодное понятие о русской партии.
Третий, пятый, десятый и так далее дни текли однообразно. Мы читали,  гуляли, рассеянно слушали пальбу инсургентов и империалистов, обедали три раза  в день, переделали все свои дела, отправили почту, и, между прочим, адмирал  отправил курьером в Петербург лейтенанта Кроуна с донесениями, образчиками товаров  и прочими результатами нашего путешествия до сих мест. Стало скучно. «Куда бы  нибудь в другое место пора! — твердили мы. — Всех здесь знаем, и все  знают нас. Со всеми кланяемся и разговариваем».
Утром 6-го декабря, в самый зимний и самый великолепный солнечный  день, с 15є тепла, собрались мы вчетвером гулять на целый день: отец Аввакум,  В. А. Корсаков, Посьет и я. Мы долго шли берегом до самого дока,  против которого стояла шкуна. На плоту переехали рукав Вусуна, там же  переезжало много китайцев на другом плоту. Какой-то старый купец хотел прыгнуть  к нам на плот, когда этот отвалил уже от берега, но не попал и бухнулся в воду,  к общему удовольствию собравшейся на берегу публики. Старик держал за руку сына  или внука, мальчика лет семи: и тот упал. «Тата, тата (тятя)!» —  кричал он в воде. Посьет, пылкий мой сосед, являющийся всегда, когда надо  помочь кому-нибудь, явился и тут и вытащил мальчика, а другие — старика.
Мы заехали на шкуну. Там, у борта, застали большую китайскую лодку с  разными безделками: резными вещами из дерева, вазами, тростями из бамбука,  каменными изваяниями идолов и т. п. Я хотя и старался пройти мимо  искушения, закрыв глаза и уши, однако купил этих пустяков долларов на десять.  Мы слегка позавтракали
438
на шкуне и, воротясь на берег, прошли чрез док. Док без шлюз, а  просто с проходом, который закладывается илом, когда судно впустят туда; а надо  выпустить — ил выкидывается на берег, в кучу: работа нелегкая! Но что  значит труд для китайцев? Док принадлежит частному человеку, англичанину кажется.  Большое пространство около дока завалено камфарными деревьями, необыкновенно  длинными и толстыми. Этот лес идет на разные корабельные надобности.
Оттуда мы вышли в слободку, окружающую док, и по узенькой улице,  наполненной лавчонками, дымящимися харчевнями, толпящимся, продающим,  покупающим народом, вышли на речку, прошли чрез съестной рынок, кое-где  останавливаясь. Видели какие-то неизвестные нам фрукты или овощи, темные,  сухие, немного похожие видом на каштаны, но с рожками. Отец Аввакум указал еще на  орехи, называя их «водяными грушами».
В. А. Корсаков, который способен есть всё не морщась, что  попадет под руку, — китовину, сивуча, что хотите, пробует всё с редким  самоотвержением и не нахвалится. Много разных подобных лакомств, орехов,  пряников, пастил и т. п. продается на китайских улицах.
С речки мы повернули направо и углубились в поля. Точно залы, а не  нивы. Мы шли по маленьким, возвышающимся над нивами тропинкам, которые  разграничивают поля. На межах растут большие деревья. Деревень нет, всё фермы.  Каждый крестьянин живет отдельно в огороженном доме, среди своего поля, которое  и обработывает. Похоже на Англию. На многих полях видели надгробные памятники,  то чересчур простые, то слишком затейливые. Больше всего квадратные или  продолговатые камни, а на одном поле видели изваянные, из белого камня, группы  лошадей и всадников. Грубо сделано. Надо вспомнить, что и за артисты работают  эти вещи!
Пробираясь чрез большое поле гуськом, по узенькой тропинке, мы вдруг  остановились все четверо. Вдали шла процессия: носильщики несли... сундук не  сундук — «гроб», — сказал кто-то. Мы бросились в ту же сторону: она  остановилась на одном поле. За гробом шло несколько женщин, все в широких белых  платьях, повязанные белыми же платками, несколько детей и собака. Носильщики  поставили гроб, женщины выли, или «вопили», как говорят у нас в деревнях.  Четыре из них
439
делали это равнодушно, как будто по долгу приличия, а может быть,  они были и нанятые плакальщицы; зато пятая, пожилая, заливалась горькими  слезами. Те, заметя нас, застыдились и понизили голоса; дети робко смотрели на  гроб; собака с повисшим хвостом, увидя нас, тихо заворчала. Пятая женщина не  обращала ни на что внимания; она была поглощена горем. Рыдая, она что-то  приговаривала; мы, конечно, не понимали слов, но язык скорби один везде. Она  бросалась на гроб, обнимала его руками, клала на него голову, на минуту  умолкала, потом со стоном начинала опять свою плачевную песнь. Тяжело было  смотреть: мы еще скорее пошли прочь, нежели пришли, но нас далеко провожал  голос ее, прерываемый всхлипываниями и рыданиями. На месте, где  поставили гроб, не было могилы. Китайцы сначала оставляют гробы просто,  иногда даже открытыми, и потом уже хоронят.
Мы шли по полям, засеянным разными овощами. Фермы рассеяны саженях  во ста пятидесяти или двухстах друг от друга. Заглядывали в домы;  «Чинь-чинь», — говорили мы жителям: они улыбались и просили войти. Из  дверей одной фермы выглянул китаец, седой, в очках с огромными круглыми  стеклами, державшихся только на носу. В руках у него была книга. Отец Аввакум  взял у него книгу, снял с его носа очки, надел на свой и стал читать вслух  по-китайски, как по-русски. Китаец и рот разинул. Книга была — Конфуций.
Мы пошли обратно к городу, по временам останавливаясь и любуясь  яркой зеленью посевов и правильно изрезанными полями, засеянными рисом и  хлопчатобумажными кустарниками, которые очень некрасивы без бумаги: просто  сухие, черные прутья, какие остаются на выжженном месте. Голоногие китайцы,  стоя по колено в воде, вытаскивали пучки рисовых колосьев и пересаживали их на  другое место.
В предместье мы опять очутились в чаду китайской городской жизни;  опять охватили нас разные запахи, в ушах раздавались крики разносчиков,  трещанье и шипенье кухни, хлопанье на бумагопрядильнях. Ах, какая духота! вон,  вон, скорей на чистоту, мимо интересных сцен! Однако ж я успел заметить, что у  одной лавки купец, со всеми признаками неги, сидел на улице, зажмурив глаза, а  жена чесала ему седую косу. Другие у лавок ели, брились.
440
Подходя к перевозу, мы остановились посмотреть прелюбопытную машину,  которая качала из бассейна воду вверх на террасы для орошения полей. Это —  длинная, движущаяся на своей оси лестница, ступеньки которой загребали воду и  тащили вверх. Машину приводила в движение корова, ходя по вороту кругом. Здесь,  как в Японии, говядину не едят: недостало бы мест для пастбищ; скота держат  столько, сколько нужно для работы, от этого и коровы не избавлены от ярма.
Мы скучно и беспечно жили до 15-го декабря, как вдруг получены были  с почтой известия о близком разрыве с западными державами. С часу на час ждали  парохода с ост-индской почтой; и если б она пришла с известием о войне, нашу  шкуну могли бы захватить английские военные суда. Наш 52-пушечный фрегат и  20-пушечный корвет, конечно, сильнее здешних судов, но они за 90 миль, а в  Вусун войти, по мелководью, не могут. Командиру шкуны и бывшим в Шанхае  офицерам отдано было приказание торопиться к Saddle Islands для соединения с  отрядом. Мне предоставлено на волю: остаться или воротиться потом на китайской  лодке. Это крытые и большие лодки из бамбука, гладкие, лакированные, с резьбой  и разными украшениями. Но ехать на них девяносто миль — мученье: тесно и  беспокойно, да и окатит соленой водой не один раз.
Я не знал, на что решиться, и мрачно сидел на своем чемодане, пока  товарищи мои шумно выбирались из трактира. Кули приходили и выходили, таская  поклажу. Все ушли; девятый час, а шкуне в 10 часу велено уйти. Многие из наших  обедают у Каннингама, а другие отказались, в том числе и я. Это прощальный  обед. Наконец я быстро собрался, позвал писаря нашего, который жил в трактире,  для переписки бумаг, велел привести двух кули, и мы отправились.
Они на толстой бамбуковой жерди, с большими крашеными фонарями,  понесли мой чемодан, покрикивая: «Аа-аа-аа». Я и писарь едва успевали следовать  за ними. Пришли к пристани: темнота; ни души там, ни одной лодки. Кули крикнул:  из кучи джонок слабо отозвался кто-то и замолчал, но никто не ехал. Кули  обернулся в другую сторону и крикнул громче. Около одного судна послышалась  возня и зашевелилось весло: плыла лодка. В это же время послышалось сильное  движение весел и от джонок. Наконец мы поехали; всё темно; только река блистала  от
441
звезд, как стекло. Мы чрез полчаса едва добрались до шкуны. Вдали, в  городе, попаливали.
На шкуне битком набито народу: некоторым и сесть было негде. Но в  Вусуне многие отделились на транспорт, и стало посвободнее. Спали на полу, по  каютам, по лавкам — везде, где только можно. Я лег в капитанской каюте,  где горой лежали ящики, узлы, чемоданы. Бараны и куры, натисканные в клетках,  криком беспрестанно напоминали о себе. Между ними была пара живых фазанов,  которые, вероятно, в первый раз попали в такое демократическое общество. Против  меня лежал отец Аввакум. Он, видно, рассуждал о чем-нибудь, хотел, кажется,  сказать что-то, да не успел и заснул. На лице осталось раздумье, рот отворен,  он опирается на локоть и табакерка в руке. «Непременно упадет, — думал  я, — лишь только качнет посильнее». А покачивало. Я всё ждал, как это  случится, да и сам заснул. Впросонках видел, как пришел Крюднер, посмотрел на  нас, на оставленное ему место, втрое меньше того, что ему нужно по его росту,  подумал и лег, положив ноги на пол, а голову куда-то, кажется, на полку. Пришел  П. А. Тихменев, учтиво попросил у нас позволения лечь на полу! «Надеюсь,  что вы позволите мне, — начал он, по своему обыкновению,  красноречиво, — занять местечко: я не намерен никого обременять, но в  подобном случае теснота неизбежна, и потому» и т. д. Ему никто не ответил,  все спали или дремали; он вздохнул, разостлал какую-то кожу, потом свое пальто  и лег с явным прискорбием. Утром он горько жаловался мне, что мое одеяло падало  ему на голову и щекотало по лицу.
Лишь только вышли за бар, в открытое море, Гошкевич отдал обычную  свою дань океану; глядя на него, то же сделал, с великим неудовольствием, отец  Аввакум. Из неморяков меня только одного ни разу не потревожила морская  болезнь: я не испытал и не понял ее.
К вечеру мы завидели наши качающиеся на рейде суда, а часов в семь  бросили якорь и были у себя — дома. Дома! Что называется иногда домом?  Какая насмешка!
Прощайте! Не сетуйте, если это письмо покажется вам вяло, скудно  наблюдениями или фактами и сухо; пеняйте столько же на меня, сколько и на  Янсекиян и его берега: они тоже скудны и незанимательны, нельзя сказать только  сухи; немудрено, что они так отразились и в моем письме.
442


 



Сайт существует при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ), проект № 08-04-12135в.



Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100 Счетчик и проверка тИЦ и PR
Библиография
          Библиография И. А. Гончарова 1965–2010
          Описание библиотеки И.А.Гончарова
          Суперанский М.Ф. Каталог выставки...
Биография
          Биографические материалы
          Гончаров в воспоминаниях современников. Л., 1969.
               Анненков П.В. Шесть лет переписки...
               Барсов Н. И. Воспоминание об И. А. Гончарове
               Бибиков В. И. И. А. Гончаров
               Боборыкин П. Д. Творец "Обломова"
               Витвицкий Л. Н. Из воспоминаний об И. А. Гончарове
               Гнедич П.П. Из «Книги жизни»
               Гончарова Е.А. Воспоминания об И.А. Гончарове
               Григорович Д. В. Из "Литературных воспоминаний"
               К. Т. Современница о Гончарове
               Кирмалов М.В. Воспоминания об И.А. Гончарове
               Ковалевский П. М. Николай Алексеевич Некрасов
               Кони А.Ф. Иван Александрович Гончаров
               Кудринский Ф.А. К биографии И.А. Гончарова
               Купчинский И.А. Из воспоминаний об И.А. Гончарове
               Левенштейн Е.П. Воспоминания об И.А. Гончарове
               Либрович С.Ф. Из книги «На книжном посту»
               Никитенко А.В. Из «Дневника»
               Павлова С.В. Из воспоминаний
               Панаев И. И. Воспоминание о Белинском (Отрывки)
               Панаева А. Я. Из "Воспоминаний"
               Пантелеев Л. Ф. Из воспоминаний прошлого
               Плетнев А.П. Три встречи с Гончаровым
               Потанин Г. Н. Воспоминания об И. А. Гончарове
               Русаков В. Случайные встречи с И.А. Гончаровым
               Сементковский Р. И. Встречи и столкновения...
               Скабичевский А. М. Из "Литературных воспоминаний"
               Спасская В.М. Встреча с И.А. Гончаровым
               Старчевский А. В. Один из забытых журналистов
               Стасюлевич М.М. Иван Александрович Гончаров
               Цертелев Д. Н. Из литературных воспоминаний...
               Чегодаева В.М. Воспоминания об И. А. Гончарове
               Штакеншнайдер Е. А. Из "Дневника"
               Ясинский И.И. Из книги «Роман моей жизни»
          Из энциклопедий
Галерея
          "Обломов". Иллюстрации к роману
               Pierre Estoppey. В трактире (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. И. И. Обломов (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Илюша (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Илюша с матушкой (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Обломов за ужином (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Обломов и Штольц (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Обломовцы (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Портрет И. А. Гончарова (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Садовый натюрморт (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Юный Обломов (тушь, перо) (Paris, 1969)
               А. Д. Силин. Общество в парке (заставка к Обыкновенной истории) (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. Д. Силин. Петербург. Зимняя канавка (заставка к Обыкновенной истории)(бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. Д. Силин. Сцена у ворот (заставка к Обыкновенной истории) (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. Д. Силин. Шмуцтитул к Части 1 Обыкновенной истории (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. Д. Силин. Шмцтитул к части 2 Обыкновенной истории (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. Д. Силин. Шмцтитул к Эпилогу Обыкновенной истории (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. Д. Силин. Экипаж в поле (заставка к Обыкновенной истории) (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. М. Гайденков. Шмуцтитул к Первой части (Гончаров И. А. Обломов. М., 1947)
               А. М. Гайденков. Шмуцтитул к третьей части (Гончаров И. А. Обломов. М., 1947)
               А. М. Гайденков. Шмуцтитул к Четвертой части (Гончаров И. А. Обломов. М., 1947)
               А. М. Гайденков. Шмуцтитул ко Второй части (Гончаров И. А. Обломов. М., 1947)
               А. Ф. Сергеев. Форзац (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               А. Ф. Сергеев. Форзац (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               А. Ф. Сергеев. Шмуцтитул к ч.1 (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               А. Ф. Сергеев. Шмуцтитул к ч.2 (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               А. Ф. Сергеев. Шмуцтитул к ч.3 (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               А. Ф. Сергеев. Шмуцтитул к ч.4 (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Анатолий Васильевич Учаев. Заставка к ч.1 (Гончаров И. А. Обломов. Саратов, 1973)
               Анатолий Васильевич Учаев. Заставка к ч.2 (Гончаров И. А. Обломов. Саратов, 1973)
               Анатолий Васильевич Учаев. Заставка к ч.3 (Гончаров И. А. Обломов. Саратов, 1973)
               Анатолий Васильевич Учаев. Заставка к ч.4 (Гончаров И. А. Обломов. Саратов, 1973)
               Анатолий Васильевич Учаев. Обложка (Гончаров И. А. Обломов. Саратов, 1973)
               Анатолий Васильевич Учаев. Титульный лист (Гончаров И. А. Обломов. Саратов, 1973)
               В. В. Морозов. Андрюша и Агафья Матвеевна (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. В Летнем саду (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Гостиная (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Захар (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов в Петербурге (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Обломов входит в дом к Пшеницыной (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Обломов за столом и Захар (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Аксинья (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Андрюша (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Захар (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Иван Матвеевич (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Ольга(заставка) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Пшеницына (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Обломов и Тарантьев (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Штольц (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов на Гороховой (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Обломов с одним из его гостей (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов, Тарантьев и Иван Матвеевич (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Перед домом Пшеницыной (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Петербург (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Приезд Штольца (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Прогулка (на даче) (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Ссора с Тарантьевым (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Финал (встреча с Захаром) (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               Владимир Амосович Табурин (автотипии с рисунков). Обыкновенная история: Адуев-племянник сжигает свои рукописи (автотипия с рисунка Нива. 1898. № 42. С. 824.).
               Владимир Амосович Табурин. Обыкновенная история: Отъезд Адуева из Грачей (автотипия с рисунка Нива. 1898. № 41. С. 812.).
               Владимир Амосович Табурин. Обыкновенная история: Посещение молодым Адуевым Наденьки (автотипия с рисунка Нива. 1898. № 41. С. 813.).
               Владимир Амосович Табурин. Приезд Штольца (илл. к роману Обломов) (автотипия с рисунка Нива. 1898. № 45. С. 885).
               Владимир Амосович Табурин. Разрыв Обломова с Ольгой (илл. к роману «Обломов») (автотипия с рисунка Нива. 1898. № 48. С. 944).
               Владимир Амосович Табурин. Смерть Обломова (илл. к роману Обломов) (автотипия с рисунков Нива. 1898. № 48. С. 945).
               Владимир Амосович Табурин. Сон Обломова (илл. к роману Обломов) (автотипия с рисунка Нива. 1898. № 45. С. 884).
               Владимир Аркадьевич Хвостов. Обложка (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1969)
               Владимир Аркадьевич Хвостов. Шмуцтитул к ч.2 (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1969)
               Владимир Аркадьевич Хвостов. Шмуцтитул к ч.3 (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1969)
               Владимир Аркадьевич Хвостов. Шмуцтитул к ч.4 (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1969)
               Владимир Михайлович Меньшиков. Обложка (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1982)
               Владимир Михайлович Меньшиков. Спинка обложки (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1982)
               Г. Мазурин. В Летнем саду (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989).
               Г. Мазурин. Обломов и Ольга в саду (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Обломов на диванe (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Обломов на прогулке (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Объяснение Обломова с Ольгой (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Ольга у окна (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Тарантьев (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Штольц (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Штольц в гостях у Обломова за обедом (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Штольц и Ольга в Швейцарии (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Новожилов. Титульный лист (Гончаров И. А. Обломов. М., 1969)
               Г. Новожилов. Шмуцтитул к Части второй (Гончаров И. А. Обломов. М., 1969)
               Г. Новожилов. Шмуцтитул к Части первой (Гончаров И. А. Обломов. М., 1969)
               Г. Новожилов. Шмуцтитул к Части третьей (Гончаров И. А. Обломов. М., 1969)
               Г. Новожилов. Шмуцтитул к Части четвертой (Гончаров И. А. Обломов. М., 1969)
               Дмитрий Николаевич Кардовский (1866–1943). Захар (набросок к роману Обломов) (бум., кар. Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Дмитрий Николаевич Кардовский (1866–1943). Обломов (набросок к роману Обломов) (бум., кар. Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Заставка (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Концовка романа (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Шмуцтитул к послесловию (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Шмуцтитул к Части второй (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Шмуцтитул к Части первой (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Шмуцтитул к Части третьей (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Шмуцтитул к Части четвертой (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Елизавета Меркурьевна Бем (1843–1914). Силуэт «Сон Обломова» (бум, тушь, перо) (Литературный музей ИРЛИ РАН).
               И. Я. Коновалов. Дом у оврага (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Захарка с самоваром (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Зимние игры (левая часть) (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Зимние игры (правая часть) (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Илюша и Захарка (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Илюша с няней (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Илюшу отправляют к Штольцу (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Концовка (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Обложка (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Обломовка (заставка) (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Письмо (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Титульный лист (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. У бочки (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               К. Тихомиров (грав. на дер. К. Ольшевский). «Захар» (илл. к роману «Обломов») (Живописное обозрение. 1883).
               К. Тихомиров (грав. на дер. К. Ольшевский). «Обломов» (илл. к роману «Обломов») (Живописное обозрение. 1883).
               Константин Николаевич Чичагов (литограф. Худяков). Обломов и Захар (илл. к роману Обломов; Россия. 1885. № 10, прил.).
               Л. Красовский. Агафья Матвеевна после смерти Обломова (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. В гостиной Обломовки (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Заговор в трактире (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обложка книги (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обломов и Агафья Матвеевна (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обломов и Захар (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обломов и один из посетителей (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обломов и Ольга на прогулке (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обломов с Андрюшей (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обломов, Тарантьев и Захар (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Ольга за роялем (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Отец Обломова и крестьянка (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Пирог (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Письмо в Обломовке (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Приезд Штольца (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Признание в любви (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Слуги (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Ссора с Тарантьевым (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Титульный лист (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Лев Борисович Подольский. Заставка к ч.1 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Заставка к ч.2 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Заставка к ч.3 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Заставка к ч.4 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Концовка к ч.1 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Концовка к ч.2 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Концовка к ч.3 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Обложка (тушь, перо, акв.) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Титульный лист (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Шмуцтитул к ч.1 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Шмуцтитул к ч.2 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Шмуцтитул к ч.3 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Шмуцтитул к ч.4 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               М. П. Клячко Сон Обломова
               М. П. Клячко. Больной Обломов (Гончаров И. А. Собр. соч: в 8 т. М., 1952. Т. 2. («Обломов»); так же: Гончаров И. А. Обломов. Киев, 1957; М., 1958)
               М. П. Клячко. Обломов и Захар (Гончаров И. А. Собр. соч: в 8 т. М., 1952. Т. 2. («Обломов»); так же: Гончаров И. А. Обломов. Киев, 1957; М., 1958)
               М. П. Клячко. Обломов и Ольга (Гончаров И. А. Собр. соч: в 8 т. М., 1952. Т. 2. («Обломов»); так же: Гончаров И. А. Обломов. Киев, 1957; М., 1958)
               М. Я. Гафт. Шмуцтитул к Части второй (Гончаров И. А. Обломов. Иркутск, 1956)
               М. Я. Гафт. Шмуцтитул к Части первой (Гончаров И. А. Обломов. Иркутск, 1956)
               М. Я. Гафт. Шмуцтитул к Части третьей (Гончаров И. А. Обломов. Иркутск, 1956)
               М. Я. Гафт. Шмуцтитул к Части четвертой (Гончаров И. А. Обломов. Иркутск, 1956)
               Мария Яковлевна Чемберс-Билибина (1874–1962). Детство Обломова (иллюстрация к роману Обломов). (1908, картон, тушь, перо) (Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Мария Яковлевна Чемберс-Билибина (1874–1962). Сон Обломова (иллюстрация к роману Обломов) (1908, бум., накл. на картон, тушь, перо) (Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Михаил Брукман. Титульный лист (Гончаров И. А. Обломов. Кишинёв, 1969)
               Н. В. Щеглов. Заговор в трактире (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Обломов в доме Пшеницыной (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Обломов и Захар (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Обломов и Ольга (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Обломов и Штольц (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Ольга (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Ольга и Обломов в доме Пшеницыной (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Сон Обломова (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. Горбунов. Обломов в комнате (Гончаров И. А. Обломов. Пермь, 1984)
               Н. Горбунов. Обломов выгоняет Тарантьева (Гончаров И. А. Обломов. Пермь, 1984)
               Н. Горбунов. Обломов и Ольга (Гончаров И. А. Обломов. Пермь, 1984)
               Н. Горбунов. Обломов и Штольц (Гончаров И. А. Обломов. Пермь, 1984)
               Н. Горбунов. Обломов, лежащий на диване (Гончаров И. А. Обломов. Пермь, 1984)
               Н. Куликов. Адуев на рыбалке (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Адуев-младший в деревне (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Адуев-младший на балконе (илл. к Обыкновенной истории). (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Адуев-младший на прогулке (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Адуев-старший и Адуев-младший у камина (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Александр Адуев в гостях (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Дядя и племянник (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Молодой Адуев и слуга (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Н. Поплавская. Шмуцтитул к первой части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               Н. Н. Поплавская. Шмуцтитул к четвертой части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               Н. Н. Поплавская. Шмуцтитул ко второй части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
                    Н. Н. Поплавская. Шмуцтитул к третьей части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               П. Н. Пинкисевич. Агафья Матвеевна на кладбище (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. В Летнем саду (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. Заговор в трактире (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. Илюша и няня (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. Обломов и Мухояров (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. Обломов и Пшеницына (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. Ольга за роялем (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. Проводы Андрея Штольца (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               С. Михайленко. Шмуцтитул к первой части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               С. Михайленко. Шмуцтитул к третьей части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               С. Михайленко. Шмуцтитул к четвертой части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               С. Михайленко. Шмуцтитул ко второй части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               С. Соколов. Заговор в трактире (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               С. Соколов. Обломов в Петербурге (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               С. Соколов. Обломов и Захар (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               С. Соколов. Обломов и Ольга (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               С. Соколов. Ольга (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               С. Соколов. Письмо старосты (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               С. Соколов. Тарантьев (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               Сара Марковна Шор. Ветка сирени (концовка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Дом Пшеницыной (заставка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Захар на кладбище (концовка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Захар с сапогами (концовка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломов (иллюстрация; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломов и Захар (иллюстрация; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломов и Ольга(иллюстрация; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломов и Пшеницына (иллюстрация; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломов на диване (заставка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломов у дома Пшеницыной (иллюстрация; офорт, сухая игла)(Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломовы (иллюстрация; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Окно Пшеницыной (заставка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Ольга за роялем (заставка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Поднос (концовка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Сборы Илюши к Штольцу (иллюстрация; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Т. В. Прибыловская. Илюша Обломов с нянькой (Гончаров И. А. Обломов. Ижевск, 1988)
               Т. В. Прибыловская. Обломов и Ольга (Гончаров И. А. Обломов. Ижевск, 1988)
               Т. В. Прибыловская. Обломов на диване (Гончаров И. А. Обломов. Ижевск, 1988)
               Т. В. Прибыловская. Обломов с Андрюшей и Агафьей Матвеевной (Гончаров И. А. Обломов. М., 1988).
               Т. В. Прибыловская. Объяснение Обломова с Ольгой (Гончаров И. А. Обломов. Ижевск, 1988)
               Т. В. Прибыловская. Портрет И. А. Гончарова (авантитул) (Гончаров И. А. Обломов. Ижевск, 1988)
               Т. В. Шишмарева. Агафья Матвеевна (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. В Летнем саду (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Ворота в дом Пшеницыной (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Дорога деревенская (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Заговор в трактире (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Захар (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Илюша в Обломовке (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. На прогулке (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Обломов за столом у Пшеницыной (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Обломов и Захар (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Обломов и Ольга (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Обломов на диване (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Обломов, Штольц и Захар (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Ольга (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Письмо в Обломовке (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Слуги (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Ю. С. Гершкович. Захар (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Илюша с нянькой (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов и Агафья Матвеевна (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов и Захар (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов и Ольга (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов и Штольц (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов на диване (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов, Агафья и Андрюша (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Ольга (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Ольга у окна (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Семья Обломова (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Смерть Обломова (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Штольц (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
          "Обрыв". Иллюстрации к роману
               В. Домогацкий. (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1961)
               В. Домогацкий. Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1961)
               В. Домогацкий. Марфенька (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1961)
               В. Домогацкий. На скамейке (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1961)
               В. Домогацкий. Перед беседкой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1961)
               В. Домогацкий. Перед усадьбой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1961)
               Д. Б. Боровский. Игра на виолончели (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. «Объяснение», силуэт, заставка (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Бабушка (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Бабушка (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Бабушка и Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Бабушка и Нил Андреич (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Бабушка у беседки (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Беловодова (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера (заставка) Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера в часовне (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера за письменным столом (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера и Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера и Райский (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера и Райский (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера на обрыве (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вид на Волгу (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Викентьев (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Волохов (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Город (концовка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Женский портрет (Ульяна?) (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Заставка к Части первой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Игра в карты (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Козлов и Ульяна (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Концовка (книга и яблоки) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Крицкая и Мишель (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Крицкая позирует (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Марина (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Марк Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Марфенька (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. На скамейке (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Нил Андреич Тычков (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Общество (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Персонаж с хлыстом (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Подглядывающая прислуга (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Принадлежности художника (концовка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Прислуга (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Прощание (концовка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Райский (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Райский в постели (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Райский и бабушка (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Райский на скамейке (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Райский перед мольбертом (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Савелий (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Слуга с чемоданом (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Сплетницы (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Тит Никоныч (заставка) Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Тушин (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Усадьба (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Художник перед мольбертом (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Художник Райский (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Художник с палитрой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Шмуцтитул Второй части (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Шмуцтитул Главы третьей (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Шмуцтитул к Части первой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Шмуцтитул к Части пятой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Шмуцтитул к Части четвертой Боровский (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Н. Витинг. Бабушка (Гончаров И. А. Обрыв. Куйбышев, 1949)
               Н. Витинг. Вера (Гончаров И. А. Обрыв. Куйбышев, 1949)
               Н. Витинг. Вера (портрет) (Гончаров И. А. Обрыв. Куйбышев, 1949)
               Н. Витинг. Марк Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. Куйбышев, 1949)
               Н. Витинг. Марфенька (Гончаров И. А. Обрыв. Куйбышев, 1949)
               Н. Витинг. Райский (Гончаров И. А. Обрыв. Куйбышев, 1949)
               П. П. Гнедич. Один из чиновников (рисунок к Обрыву (1919?))(бум., кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               П. П. Гнедич. Сосед-помещик (рисунок к Обрыву (1919?)) (бум., кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               П. П. Гнедич. Тит Никоныч (рисунок к Обрыву (1919?)) (бум., кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               П. П. Гнедич. Тычков (рисунок к Обрыву (1919?)) (бум., кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               П. П. Гнедич. Уленька (рисунок к Обрыву (1919?)) (бум., кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               П. Пинсекевич. Бабушка (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. В Академии художеств (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. В беседке (Вера и Волохов) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Вера и Райский (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Крицкая (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Маленький Райский (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Марк Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. На балу (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Нил Андреич (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Приезд домой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Райский в Академии художеств (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Райский и Крицкая (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Райский и Марфенька (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Савелий и Марина (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Тит Никоныч (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Тушин и Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               Петр Михайлович Боклевский (1816–1897). Женский портрет (фрагмент) (иллюстрация к Обрыву) (бум., сангина; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Петр Михайлович Боклевский (1816–1897). Уленька (фрагмент) (иллюстрация к Обрыву) (бум., сангина; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Ю. Игнатьев. Бабушка (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Бабушка в кресле и Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Бабушка и Нил Андреевич (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. В гостинной (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. В гостях у бабушки (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. В Петербурге (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. В саду (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. В саду (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера в кибитке (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера в саду (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера в саду (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера и Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера и Райский перед домом (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера с письмом Райского (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Встреча друзей (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Комната (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Крицкая позирует Райскому (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Марк Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Марк и Вера в беседке (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Марфенька (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Марфенька в спальне (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. На скамейке (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Отъезд Райского (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. После церкви (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Райский (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Райский пишет (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Райский у мольберта (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Савелий и Марина (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. У дома (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев.На бричке (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
          "Обыкновенная история". Иллюстрации к роману
               А. Д. Силин. Экипаж на набережной (заставка к Обыкновенной истории) (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
          "Фрегат "Паллада"". Иллюстрации к книге
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «Атлантический океан и остров Мадера» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «До Иркутска» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «На мысе Доброй Надежды» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «На мысе Доброй Надежды» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «Острова Бонин-Сима» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «От Кронштадта до мыса Лизарда» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «От Манилы до берегов Сибири» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «От мыса Доброй Надежды до острова Явы» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «Плавание в атлантических тропиках» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «Русские в Японии» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «Сингапур» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе ««Манила» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Гон-Конг» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «До Иркутска» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Ликейские острова» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «На мысе Доброй Надежды» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Острова Бонин-Сима» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «От Кронштадта до мыса Лизарда» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «От Манилы до берегов Сибири» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «От мыса Доброй Надежды до острова Явы» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Плавание в атлантических тропиках» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Русские в Японии» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Русские в Японии» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Сингапур» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Иллюстрация к главе «Из Якутска» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Иллюстрация к главе «Манила» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Иллюстрация к главе «Обратный путь через Сибирь» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Иллюстрация к главе «Обратный путь через Сибирь» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Иллюстрация к главе «Русские в Японии» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Иллюстрация к главе «Шанхай» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Шмуцтитул к главе «Из Якутска» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Шмуцтитул к главе «Шанхай» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Карта плавания фрегата «Паллада» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Л. Горячева. Форзац (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». Саратов, 1986)
               Л. Горячева. Форзац (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». Саратов, 1986)
               М. Хусеянов. Модель фрегата «Паллада» (1980, Вышний Волочок)
               План залива Нагасаки, помещенный в атласе И. Ф. Крузенштерна (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Японская картина, изображающая посольство вице-адмирала Е. В. Путятина в Японии в 1853 г. (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Японский свиток с изображением русского посольства Е. В. Путятина в Японии в 1853 г. (конвой, левый фрагмент) (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Японский свиток с изображением русского посольства Е. В. Путятина в Японии в 1853 г. (левый фрагмент) (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Японский свиток с изображением русского посольства Е. В. Путятина в Японии в 1853 г. (правый фрагмент) (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Японский свиток с изображением эскадры русского посольства Е. В. Путятина в Японии в 1853 г. (левый фрагмент) (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Японский свиток с изображением эскадры русского посольства Е. В. Путятина в Японии в 1853 г. (правый фрагмент) (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
          Видео
               "Обыкновенная история".
          Гончаров
               Барельеф работы З. Цейдлера.
               Бюст работы Л. А. Бернштама, 1881.
               Гончаров в своем рабочем кабинете
               Гончаров на смертном одре
               Гравюра И. И. Матюшина, 1876.
               Дагерротип, нач. 1840-х гг.
               И. С. Панов. Портрет И. А. Гончарова.
               Литография В. Ф. Тимма, 1859
               Литография П. Ф. Бореля, 1869.
               Литография, 1847.
               М. В. Медведев. Гончаров на смертном одре (СПб., 1891) (картон с глянцевым покрытием, тушь, перо, процарапывание; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Памятник И. А. Гончарову в Ульяновске
               Петр Ф. Борель (ум. 1901). Гончаров в кабинете (бум., накл. на карт., тушь, перо, процарапывание; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Портрет работы И. П. Раулова, 1868.
               Портрет работы К.А. Горбунова
               Портрет работы Н. А. Майкова, 1859.
               Статуэтка работы Н. А. Степанова
               Фото К. А. Шапиро, 1879.
               Фото начала 1850-х гг.
               Фото начала 1860-х гг.
               Фото С. Л. Левицкого, 1856.
          Музей
          Памятные места
          Разное
          Современники
               АННЕНКОВ, Павел Васильевич
               БЕЛИНСКИЙ Виссарион Григорьевич
               БЕНЕДИКТОВ Владимир Григорьевич
               БОБОРЫКИН Петр Дмитриевич
               БОТКИН Василий Петрович
               ВАЛУЕВ Петр Александрович
               ГОНЧАРОВ Владимир Николаевич
               ГОНЧАРОВА Авдотья Матвеевна
               ГРИГОРОВИЧ Дмитрий Васильевич
               ДРУЖИНИН Александр Васильевич
               ЗАБЛОЦКИЙ-ДЕСЯТОВСКИЙ Андрей Парфеньевич
               ИННОКЕНТИЙ (в миру Иван Евсеевич Вениаминов,)
               КОНИ Анатолий Федорович
               КРАЕВСКИЙ Андрей Александрович
               МАЙКОВ Аполлон Николаевич
               МАЙКОВ Николай Аполлонович
               МАЙКОВА Евгения Петровна
               МАЙКОВА Екатерина Павловна
               МУЗАЛЕВСКИЙ Петр Авксентьевич
               МУРАВЬЕВ-АМУРСКИЙ Николай Николаевич
               НИКИТЕНКО Александр Васильевич
               НОРОВ Авраам Сергеевич
               ПАНАЕВ Иван Иванович
               ПОЛОНСКИЙ Яков Петрович
               СКАБИЧЕВСКИЙ Александр Михайлович
               СТАСЮЛЕВИЧ Михаил Матвеевич
               ТРЕГУБОВ Николай Николаевич
               ТРЕЙГУТ Александра Карловна
Новости
О творчестве
          В. Азбукин. И.А.Гончаров в русской критике
          Е. Ляцкий. Гончаров: жизнь, личность, творчество
          Из историй
               История русского романа
                    Пруцков Н. И. "Обломов"
                    Пруцков Н. И. "Обыкновенная история"
                    Пруцков Н. И. Обрыв
               История русской критики
               История русской литературы в 4-х т.
          Из энциклопедий
               Краткая литературная энциклопедия
               Литературная энциклопедия
          Мазон А. Материалы для биографии и характеристики И.А.Гончарова
          Материалы конференций
               Материалы...1963
               Материалы...1976
               Материалы...1991
               Материалы...1992
                    В.А.Михельсон. Крепостничество у обрыва
                    В.А.Недзвецкий. Романы И.А.Гончарова
                    Э.А.Полоцкая Илья Ильич в литературном сознании 1880—1890-х годов
               Материалы...1994
               Материалы...1998
                    А. А. Фаустов. "Иван Савич...
                    А. В. Дановский. Постижение...
                    Алексеев П.П. Ресурсы исторической...
                    Алексеев Ю.Г. О передаче лексических...
                    Аржанцев Б.В. Архитектурный роман
                    Балакин А.Ю. Ранняя редакция очерка...
                    В. А. Недзвецкий. И. А. Гончаров...
                    В. И. Глухов. Образ Обломова...
                    В. И. Мельник. "Обломов" как...
                    Владимир Дмитриев. Кто...
                    Г. Б. Старостина. Г. И. Успенский
                    Герхард Шауманн. "Письма...
                    Д. И. Белкин. Образ Волги-реки...
                    Елена Краснощекова. И. А. Гончаров...
                    И. В. Пырков. Роман И. А. Гончарова...
                    И. В. Смирнова. К истории...
                    И. П. Щеблыкин. Необыкновенное...
                    Кадзухико Савада. И. А. Гончаров...
                    Л. А. Кибальчич. Гончаров...
                    Л. А. Сапченко. "Фрегат "Паллада"...
                    Л. И. Щеблыкина. А. В. Дружинин...
                    М. Г. Матлин. Мотив пробуждения...
                    М. М. Дунаев. Обломовщина...
                    М.Б. Жданова. З.А. Резвецова-Шмидт...
                    Микаэла Бёмиг. И. А. Гончаров...
                    Н. М. Нагорная. Нарративная природа...
                    Н. Н. Старыгина. "Душа...
                    Н.Л. Вершинина. О роли...
                    О. А. Демиховская. "Послегончаровская"...
                    Петер Тирген. Замечания...
                    С. Н. Шубина. Библейские образы...
                    Т. А. Громова. К родословной...
                    Т. И. Орнатская. "Обыкновенная история"...
                    Такаси Фудзинума. Студенческие...
                    Э. Г. Гайнцева. И. А. Гончаров...
               Материалы...2003
                    А.А. Бельская. Тургенев и Гончаров...
                    А.В. Быков. И. А. Гончаров – писатель и критик...
                    А.В. Лобкарёва. К истории отношений...
                    А.М. Сулейменова. Женский образ...
                    А.С. Кондратьев. Трагические итоги...
                    А.Ю. Балакин. Был ли Гончаров автором...
                    В.А. Доманский. Художественные зеркала...
                    В.А. Недзвецкий. И. А. Гончаров - оппонент...
                    В.И. Холкин. Андрей Штольц: поиск...
                    В.Я. Звиняцковский. Мифологема огня...
                    Вероника Жобер. Продолжение традиций...
                    Даниель Шюманн. Бессмертный Обломов...
                    Е.А. Балашова. Литературное творчество героев...
                    Е.А. Краснощекова. И. А. Гончаров: Bildungsroman...
                    Е.В. Краснова. «Материнская сфера»...
                    Е.В. Уба. Имя героя как часть...
                    И.А. Кутейников. И. А. Гончаров и ососбенности...
                    И.В. Пырков. «Сон Обломова» и...
                    И.В. Смирнова. Письма семьи...
                    И.П. Щеблыкин. Эволюция женских...
                    Л.А. Сапченко. Н. М. Карамзин в восприятии...
                    Л.В. Петрова. Японская графика
                    М.Б. Юдина. Четвертый роман...
                    М.В. Михайлова. И. А. Гончаров и идеи...
                    М.Г. Матлин. Поэтика сна...
                    М.Ю. Белянин. Ольга Ильинская в системе...
                    Н.В. Борзенкова. Эволюция психологической...
                    Н.В. Володина. Герои романа....
                    Н.В. Миронова. Пространство...
                    Н.Л. Ермолаева. Солярно-лунарные...
                    Н.М. Егорова. Четыре стихотворения...
                    Н.Н. Старыгина. Образ Casta Diva...
                    Н.П. Гришечкина. Деталь в художественном...
                    О.Б. Кафанова. И. А. Гончаров и Жорж Санд...
                    О.Ю. Седова. Тема любви...
                    От редакции
                    П.П. Алексеев. Цивилизационный феномен...
                    С.Н. Гуськов. Сувениры путешествия
                    Т.А. Карпеева. И. А. Гончаров в восприятии...
                    Т.В. Малыгина. Эволюция «идеальности»...
                    Т.И. Бреславец. И. А. Гончаров и японский...
                    Ю.Г. Алексеев. Некоторые стилистические...
                    Ю.М. Алексеева. Роман И.А. Гончарова...
               Материалы...2008
                    Т. М. Кондрашева. Изображение друга дома...
          Монографии
               Peace. R. Oblomov: A Critical Examination of Goncharov’s Novel
               Setchkarev V. Ivan Goncharov
               Краснощекова Е. А. Мир творчества
                    Вступление
                    Глава вторая
                    Глава первая
                    Глава третья
                    Глава четвертая
               Криволапов В.Н. «Типы» и «Идеалы» Ивана Гончарова
               Н. И. Пруцков. Мастерство Гончарова-романиста.
                    Введение
                    Глава 1
                    Глава 10
                    Глава 11
                    Глава 12
                    Глава 13
                    Глава 14
                    Глава 15
                    Глава 2
                    Глава 3
                    Глава 4
                    Глава 5
                    Глава 6
                    Глава 7
                    Глава 8
                    Глава 9
                    Заключение
               Недзвецкий В.А. Романы И.А.Гончарова
               Отрадин М. В. Проза И. А. Гончарова...
               Постнов О. Г. Эстетика И. А. Гончарова
               Цейтлин А.Г. И.А. Гончаров.
                    Введение
                    Глава восьмая
                    Глава вторая
                    Глава двенадцатая
                    Глава девятая
                    Глава десятая
                    Глава одиннадцатая
                    Глава первая
                    Глава пятая
                    Глава седьмая
                    Глава третья
                    Глава четвертая
                    Глава шестая
               Чемена О.М. Создание двух романов
          Обломовская энциклопедия
          Покровский В.И. Гончаров: Его жизнь и сочинения
          Роман И.А. Гончарова "Обломов" в русской критике
          Статьи
               Бухаркин П. Е. «Образ мира, в слове явленный»
               Строганов М. Странствователь и домосед
Полное собрание сочинений
          Том восьмой (книга 1)
          Том второй
          Том первый
          Том пятый
          Том седьмой
          Том третий
          Том четвертый
          Том шестой
Произведения
          Другие произведения
                Пепиньерка
                    Пепиньерка. Примечания
               <Намерения, идеи и задачи романа «Обрыв»> (1872)
               <Упрек. Объяснение. Прощание>
                    <Упрек...>. Примечания
               <Хорошо или дурно жить на свете?>
                    <Хорошо или дурно жить на свете?> Примечания
               «Атар-Гюль» Э. Сю (перевод отрывка)
                    "Атар-Гюль" Э. Сю (перевод отрывка). Примечания
               «Христос в пустыне», картина Крамского (1875)
               Автобиографии 1-3 (1858; 1868; 1873-1874)
               В университете
                    В университете. Примечания
               В. Н. Майков
                    В. Н. Майков. Примечания
               Возвращение домой (1861)
               Два случая из морской жизни (1858)
               Е. Е. Барышов (1881)
               Заметки о личности Белинского (1880)
               Иван Савич Поджабрин
                    Иван Савич Поджабрин. Примечания
               Из воспоминаний и рассказов о морском плавании (1874)
               Литературный вечер
                    Литературный вечер. Примечания
               Лихая болесть
                    Лихая болесть. Примечания
               Лучше поздно, чем никогда (1879)
               Май месяц в Петербурге (1891)
               Материалы для заготовляемой статьи об Островском(1874)
               Мильон терзаний
                    Мильон терзаний. Примечания
               Музыка госпожи Виардо... (1864)
               Н. А. Майков (1873)
               На родине
                    На родине. Примечания
               Нарушение воли (1889)
               Необыкновенная история
               Необыкновенная история (1878)
               Непраздничные заметки (1875)
               Несколько слов по поводу картин Верещагина (1874)
               Обед бывших студентов Московского ун-та (1864)
               Опять «Гамлет» на русской сцене
               Петербургские отметки (1863–1865)
               Письма столичного друга...
                    Письма столичного друга... Примечания
               По Восточной Сибири (1891)
               По поводу юбилея Карамзина (1866)
               По поводу... дня рождения Шекспира (1864)
               Поездка по Волге
                    Поездка по Волге. Примечания
               Попечительный совет заведений... (1878)
               Последние пиесы Островского
               Превратность судьбы (1891)
               Предисловие к роману «Обрыв» (1869)
               Рождественская елка (1875)
               Светский человек…
                    Светский человек... Примечания
               Слуги старого века
                    Слуги старого века. Примечания
               Спасительные станции на морях и реках (1871)
               Стихотворения
                    Стихотворения. Примечания
               Счастливая ошибка
                    Счастливая ошибка. Примечания
               Уваровский конкурс (1858–1862)
               Уха (1891)
               Цензорские отзывы (1856–1859; 1863–1867)
          Обломов
               варианты и редакции
               Галерея
               Иллюстрации видеоряд
               комментарий
               критика
          Обрыв
          Обыкновенная история
          Фрегат «Паллада»
               I.II
                    I.II. Примечания
               I.III
                    I.III. Примечания
               I.IV
                    I.IV. Примечания
               I.V
                    I.V. Примечания
               I.VI
                    I.VI. Примечания
               I.VII
                    I.VII. Примечания
               I.VIII
                    I.VIII. Примечания
               II.I
                    II.I. Примечания
               II.II
                    II.II. Примечания
               II.III
                    II.III. Примечания
               II.IV
                    II.IV. Примечания
               II.IX
                    II.IX. Примечания
               II.V
                    II.V. Примечания
               II.VI
                    II.VI. Примечания
               II.VII
                    II.VII. Примечания
               II.VIII
                    II.VIII. Примечания
               Фрегат "Паллада". I.I
                    I.I. Примечания
Ссылки