Поиск на сайте   |  Карта сайта   |   Главная > Произведения > Фрегат «Паллада» > II.I
Официальный сайт Группы по подготовке Академического полного собрания сочинений и писем И. А. Гончарова Института русской литературы (Пушкинский Дом) Российской Академии наук
Напишите нам группа Гончарова
Официальный сайт Группы по подготовке Академического  полного собрания сочинений и писем И. А. Гончарова Института русской литературы (Пушкинский Дом) Российской Академии наук
Официальный сайт Группы по подготовке Академического полного собрания  сочинений и писем И. А. Гончарова Института русской литературы (Пушкинский Дом) Российской Академии наук


ВПЕРВЫЕ В СЕТИ!!! Все иллюстрации к роману "Обломов". Смотреть >>
Фрагменты телеспектакля ОБЫКНОВЕННАЯ ИСТОРИЯ Смотреть >>

Опубликован очерк "От Мыса Доброй Надежды до острова Явы" (Фрегат "Паллада").Читать далее >>


Опубликована книга "И.А.Гончаров в воспоминаниях современников". Л., 1969.Читать >>

II.I

Гончаров И.А. Фрегат Паллада. Том второй. I. Русские в Японии.

Том второй
I
РУССКИЕ В ЯПОНИИ
в конце 1853 и в начале 1854 годов
Вход на нагасакский рейд. — Первые визиты японцев. — Вид  рейда и города. — Батареи; деревни. — Переводчики и баниосы. —  Караульные лодки и гребцы. — Передача письма к губернатору. —  Ежедневные сношения с японцами. — Доставка провизии. — Визит  голландцев из фактории. — Буря. — Новый переводчик. — Переговоры  о церемониале свидания адмирала с нагасакским губернатором. —  Губернаторские секретари. — Торжественный поезд в Нагасаки. —  Пристань и носилки. — Японские солдаты. — Улица и домы. —  Свидание с губернатором. — Передача письма от русского правительства к японскому. —  Японское угощение. — Ожидание ответа из Едо. — Другой  губернатор. — Еще переводчик. — Годовщина похода. — Спектакль на  корвете «Оливуца». — Смерть сиогуна. — Гроза. — Ответ из  Едо. — Катанье на шлюпках. — Паппенберг. — Крысий остров. —  Подарки. — Важное известие из Едо. — Отплытие.
Нагасакский рейд. С 10 августа 1853 года.
От островов Бонинсима до Японии — не путешествие, а прогулка,  особенно в августе: это лучшее время года в тех местах. Небо и море спорят друг  с другом, кто лучше, кто тише, кто синее, — словом, кто более понравится  путешественнику. Мы в пять дней прошли 850 миль. Наше судно, как старшее,  давало сигналы другим трем и одно из них вело на буксире. Таща его на двух  канатах, мы могли видеться с бывшими там товарищами; иногда перемолвим и слово,  написанное на большой доске складными буквами.
9-го августа, при той же ясной, но, к сожалению, чересчур жаркой  погоде, завидели мы тридесятое государство.
313
Это были еще самые южные острова, крайние пределы, только островки и  скалы Японского архипелага, носившие европейские и свои имена. Тут были Юлия,  Клара, далее Якуносима, Номосима, Ивосима, потом пошли саки:  Тагасаки, Коссаки, Нагасаки. Сима  значит остров, саки —  мыс, или наоборот, не  помню.
Вот достигается наконец цель десятимесячного плавания, трудов. Вот  этот запертой ларец, с потерянным ключом, страна, в которую заглядывали до сих  пор с тщетными усилиями склонить, и золотом, и оружием, и хитрой политикой, на  знакомство. Вот многочисленная кучка человеческого семейства, которая ловко убегает  от ферулы цивилизации, осмеливаясь жить своим умом, своими уставами, которая  упрямо отвергает дружбу, религию и торговлю чужеземцев, смеется над нашими  попытками просветить ее и внутренние, произвольные законы своего муравейника  противоставит и естественному, и народному, и всяким европейским правам, и  всякой неправде.
«Долго ли так будет?» — говорили мы, лаская рукой  шестидесятифунтовые бомбовые орудия. Хоть бы японцы допустили изучить свою  страну, узнать ее естественные богатства: ведь в географии и статистике мест с  оседлым населением земного шара почти только один пробел и остается —  Япония. Странная, занимательная пока своею неизвестностью земля растянулась от  32 до 40 с лишком градусов <северной> широты, следовательно с одной  стороны южнее Мадеры. В ней господствуют зной и морозы, растут пальма и сосна,  персик и клюква. Там есть горы, равные нашим высочайшим горам, горящие пики, и  в горах — мы знаем уже — родится лучшая медь в свете, но не знаем  еще,нет ли там лучших алмазов, серебра, золота, топазов и, наконец, что дороже  золота, лучшего каменного угля, этого самого дорогого минерала XIX столетия.
Мы завидели мыс Номо, обозначающий вход на нагасакский рейд. Все  собрались на юте, любуясь на зеленые, ярко обливаемые солнцем берега. Но здесь  нас не встретили уже за несколько миль лодки с фруктами, раковинами, обезьянами  и попугаями, как на Яве и в Сингапуре, и особенно с предложением перевезти на берег: напротив!
Мы входили немного с стесненным сердцем, по крайней мере я, с  тяжелым чувством, с каким входят в тюрьму, хотя бы эта тюрьма была обсажена  деревьями.
314
Но это что несется мимо нас по воде: какая-то маленькая,  разукрашенная разноцветными флюгарками шлюпка-игрушка? «Это у них религиозный  обряд», — сказал один из нас. «Нет, — перебил другой, — это  просто суеверный обычай». — «Гаданье, — заметил третий, —  видите, видите, еще такая же плывет? — это гаданье; они пробуют  счастья». — «Нет, позвольте, — заговорил кто-то, — у Кемпфера  говорится...» — «Просто игрушки: мальчишки пустили», — проворчал сквозь  зубы дед. И чуть ли это мнение было не справедливее всех ученых замечаний. Но  здесь всякая мелочь казалась знаменательною особенностью.
Вдруг появилась лодка, только уж не игрушка, и в ней трое или  четверо японцев, два одетые, а два нагие, светло-красноватого цвета, загорелые,  с белой, тоненькой повязкой кругом головы, чтоб волосы не трепались, да такой  же повязкой около поясницы — вот и всё. Впрочем, наши еще утром видели  японцев.
Я только что проснулся, Фаддеев донес мне, что приезжали голые люди  и подали на палке какую-то бумагу. «Что ж это за люди?» — спросил я.  «Японец, должно быть», — отвечал он. Японцы остановились саженях в трех от  фрегата и что-то говорили нам, но ближе подъехать не решались; они пятились от  высунувшихся из полупортиков пушек. Мы махали им руками и платками, чтоб они  вошли.
Наконец они решились, и мы толпой окружили их: это первые наши гости  в Японии. Они с боязнью озирались вокруг и, положив руки на колени, приседали и  кланялись чуть не до земли. Двое были одеты бедно: на них была синяя верхняя  кофта, с широкими рукавами, и халат, туго обтянутый вокруг поясницы и ног.  Халат держался широким поясом. А еще? еще ничего; ни панталон, ничего...
Обувь состояла из синих коротких чулок, застегнутых вверху пуговкой. Между большим и следующим пальцем шла тесемка, которая прикрепляла к ноге  соломенную подошву. Это одинаково, и у богатых, и у бедных.
Голова вся бритая, как и лицо, только с затылка волосы подняты  кверху и зачесаны в узенькую, коротенькую, как будто отрубленную косичку,  крепко лежавшую на самой маковке. Сколько хлопот за такой хитрой и безобразной  прической!За поясом у одного, старшего, заткнуты были две сабли, одна короче другой. Мы попросили показать и  нашли превосходные клинки.
Мы повели гостей в капитанскую каюту: там дали им наливки, чаю,  конфект. Они еще с лодки всё показывали на нашу фор-брам-стеньгу, на которой  развевался кусок белого полотна, с надписью на японском языке «Судно  российского государства». Они просили списать ее, по приказанию разумеется,  чтоб отвезти в город, начальству.
Через полчаса явились другие, одетые побогаче. Они привезли бумагу,  в которой делались обыкновенные предостережения: не съезжать на берег, не  обижать японцев и т. п. Им так понравилась наливка, что они выпросили, что  осталось в бутылке, для гребцов будто бы, но я уверен, что они им и понюхать не  дали.
В бумаге еще правительство, на французском, английском и голландском  языках, просило остановитьсяу так называемых Ковальских  ворот, на первом рейде, и не ходить далее, в избежание больших  неприятностей, прибавлено в бумаге, без объяснения, каких и для  кого. Надо думать, что для губернаторского брюха.
Японское правительство — как мы знали из книг и потом  убедились, и при этом случае, и впоследствии сами, — требует безусловного  исполнения предписанной меры, и, в случае неисполнения, зависело ли оно от  исполнителя или нет, последний остается в ответе. Например, иностранные корабли  не иначе допускаются на второй и третий рейды, как с разрешения губернатора. Мы  разрешения не требовали, но к нам явилась третья партия японцев, человек восемь  кроме гребцов, и привезла «разрешение» идти и на второй рейд. Все эти посещения  быстро следовали одно за другим. Губернатор поспешил прислать разрешение, не  зная, намерены ли мы, по первому извещению, остановиться на указанном месте.  Если б ему предписано было, например, истребить нас, он бы, конечно, не мог, но  все-таки должен бы был стараться об этом, а в случае неудачи распороть  себе брюхо.
Я полагаю так, судя по тому, что один из нагасакских губернаторов, несколько  лет назад, распорол себе брюхо оттого, что командир английского судна не хотел  принять присланных чрез этого губернатора подарков от японского двора.  Губернатору приказано было отдать подарки, капитан не принял, и губернатор  остался виноват, зачем не отдал.
316
Вскрывать себе брюхо — самый употребительный здесь способ  умирать поневоле, по крайней мере так было в прежние времена. Заупрямься кто  сделать это, правительство принимает этот труд на себя; но тогда виновный кроме  позора публичной казни подвергается лишению имения, и это падает на его  семейство. Кто-то из путешественников рассказывает, что здесь в круг воспитания  молодых людей входило, между прочим, искусство ловко, сразу распарывать себе  брюхо. Впоследствии, при случае как-нибудь, расскажу об этом, что узнаю,  подробнее. Теперь некогда.
Третья партия японцев была лучше одета: кофты у них из тонкой,  полупрозрачной черной материи, у некоторых вытканы белые знаки на спинах и  рукавах — это гербы. Каждый, даже земледелец, имеет герб и право носить  его на своей кофте. Но некоторые получают от своих начальников и вообще от  высших лиц право носить их гербы, а высшие сановники — от сиогуна, как у  нас ордена.
Но не все имеют право носить по две сабли за поясом: эта честь  предоставлена только высшему классу и офицерам; солдаты носят по одной, а  простой класс вовсе не носит; да он же ходит голый, так ему не за что было бы и  прицепить ее, разве зимой.
Кофта у гостей или хозяев наших — как хотите, застегивалась  длинными шелковыми снурками.
Они объявили, что они переводчики, оппер-толки  и ондер-толки, то есть  старшие и младшие. Они назначаются для сношений с голландской факторией. Мы  посадили их в капитанскую каюту, и они вынули бумагу, в которой предлагалось  множество вопросов.  Переводчиков здесь целое сословие: в короткое время у нас перебывало  около тридцати, а всех их около шестидесяти человек; немного недостает до счета семидесяти толковников.Они знают только голландский язык и употребляются для  сношений с голландцами, которые, сидя тут по целым годам, могли бы, конечно, и  сами выучиться по-японски. Но кто станет учить их? это запрещено под смертною  казнью. По-китайски японцы знают все, как мы по-французски, как шведы  по-немецки, как ученые по-латыне. Пишут и по-японски, и по-китайски, но только  произносят китайские письмена по-своему. Вообще всё: язык, вера их, обычаи,  одежда, культура и воспитание — всё пришло к ним от китайцев.
317
Мы уже были предупреждены, что нас встретят здесь вопросами, и  оттого приготовились отвечать, как следует, со всею откровенностью. Они  спрашивали: откуда мы пришли, давно ли вышли, какого числа, сколько у нас людей  на каждом корабле, как матросов, так и офицеров, сколько пушек и т. п.
Между прочим, после заявления нашего, что у нас есть письмо к  губернатору,они спросили, отчего же мы одно письмо привезли на четырех судах?  В этом ироническом вопросе проглядывала детская недоверчивость к нашему приходу  и подозрительность насчет каких-нибудь враждебных замыслов с нашей стороны. Мы  поспешили успокоить их и отвечали на всё искренно и простодушно и в то же время  не могли воздержаться от улыбки, глядя на эти мягкие, гладкие, белые,  изнеженные лица, лукавые и смышленые физиономии, на косички и на приседанья.
Они ознакомились с нами и ободрились ласковым обхождением. Им  принесли сладких пирожков, наливок, вина. Они вглядывались во всё с  любопытством, осматривали всё в каюте, раскрыли рот от удивления, когда кто-то  дотронулся до клавишей фортепиано. Им предложили сигар, но они не знали, как с  ними обойтись: один закуривал, не откусив кончика, другой не с той стороны.  Сигары были не по них: крепки. Одному сделалось дурно от духоты в каюте, а  может быть и от качки, хотя волнение было слабое и движение фрегата едва  заметное. Они вообще очень нежны. Например, не могли вовсе сидеть в каюте, беспрестанно  отирали пот с головы и лица, отдувались и обмахивались веерами. Они вынимали  из-за пазухи свой табак, чубуки из пальмового дерева с серебряным мундштуком и  трубочкой, величиной с половину самого маленького женского наперстка. Табак  лежал в бумажном кисете, не более porte-monnaie.Японец брал оттуда щепоть табаку, скатывал его в комок, как вату или пеньку,  когда хотят положить ее в ухо, клал в трубку и, курнув раза три, выбрасывал  пепел и прятал трубку за пазуху. Всё это делалось с удивительной быстротой.  Табак очень тонок и волокнист, как лен, красно-желтого цвета, и напоминает  немного вкусом турецкий, но только очень слаб, а видом похож на рыжие густые  волосы.
Как навастривали они уши, когда раздавался какой-нибудь шум на  палубе: их пугало, когда вдруг люди побегут
318
по вантам или потянут какую-нибудь снасть и затопают. Они ехали с  нами, а лодка их с гребцами шла у нас на бакштове.
Наконец мы вошли на первый рейд и очутились среди островов и холмов.  Здесь застал нас штиль, и потом подул противный ветер; надо было лавировать.  «Куда ж вы? — говорили японцы, не понимая лавировки, — вам надо сюда,  налево». Наконец вошли и на второй рейд, на указанное место.
Что это такое? декорация или действительность? какая местность!  Близкие и дальние холмы, один другого зеленее, покрытые кедровником и  множеством других деревьев — нельзя разглядеть каких, толпятся  амфитеатром, один над другим. Нет ничего страшного; всё улыбающаяся природа: за  холмами, верно, смеющиеся долины, поля... Да смеется ли этот народ? Судя по  голым, палимым зноем гребцам, из которых вон трое завернулись, сидя на лодке, в  одно какое-то пестрое одеяло, от солнца, нельзя думать, чтоб народ очень  улыбался среди этих холмов. Все горы изрезаны бороздами и обработаны сверху  донизу.
Вон деревни жмутся в теснинах, кое-где разбросаны хижины. А это что:  какие-то занавески с нарисованными на них, белой и черной краской, кругами? гербы Физенского и Сатсумского удельных князей, сказали нам гости. Дунул  ветерок, занавески заколебались и обнаружили пушки: в одном месте три, с  развалившимися станками, в другом одна вовсе без станка — как страшно!  Наши артиллеристы подозревают, что на этих батареях есть и деревянные пушки.
Где же Нагасаки? Города еще не видать. А! вот и Нагасаки. Отчего ж  не Нангасаки? оттого, что настоящее название — Нагасаки,  а буква н прибавляется так, для  шика, так же как и другие буквы к некоторым словам. «Нагасаки —  единственный порт, куда позволено входить одним только голландцам», —  сказано в географиях, и куда, надо бы прибавить давно, прочие ходят без  позволения. Следовательно, привилегия ни в коем случае не на стороне голландцев  во многих отношениях.
«Так это Нагасаки!» — слышалось со всех сторон, когда стали на  якорь на втором рейде, в виду третьего, и все трубы направились на местность,  среди которой мы очутились. В Нагасаки три рейда: один очень открыт с моря и  защищен с двух сторон. Там налево, на срытом  холме, строится батарея и, кажется, по замечанию наших  артиллеристов, порядочная. Но город, конечно, не весь виден, говорили мы: это,  вероятно, только часть, и самая плохая, предместье; тут всё домишки да хижины! Где же здания, дворцы, храмы, о которых пишет Кемпфер и другие, особенно  Кемпфер, насчитывая их невероятное число? Должно быть, там, дальше, за мысом.
Но какие виды вокруг! что за перспектива вдали! Вот стоишь при входе  на второй рейд, у горы Паппенберг, и видишь море, но зато видишь только профиль  мыса, заграждающего вид на Нагасаки, видишь и узенькую бухту Кибач, всю.  Передвинешься на средину рейда — море спрячется, зато вдруг раздвинется  весь залив налево, с островами Кагена, Катакасима, Каменосима, и видишь мыс en  face,а берег направо покажет свои обработанные террасы, как исполинскую зеленую  лестницу, идущую по всей горе, от волн до облаков.
Мы стали прекрасно. Вообразите огромную сцену, в глубине которой,  верстах в трех от вас, видны высокие холмы, почти горы, и у подошвы их куча  домов с белыми известковыми стенами, черепичными или деревянными кровлями. Это  и есть город, лежащий на берегу полукруглой бухты. От бухты идет пролив,  широкий, почти как Нева, с зелеными, холмистыми берегами, усеянными хижинами,  батареями, деревнями, кедровником и нивами.
Декорация бухты, рейда, со множеством лодок, странного города, с  кучей сереньких домов, пролив с холмами, эта зелень, яркая на близких, бледная  на дальних холмах, — всё так гармонично, живописно, так непохоже на  действительность, что сомневаешься, не нарисован ли весь этот вид, не взят ли  целиком из волшебного балета?
Что за заливцы, уголки, приюты прохлады и лени, образуют узор  берегов в проливе! Вон там идет глубоко в холм ущелье, темное, как коридор,  лесистое и такое узкое, что, кажется, ежеминутно грозит раздавить далеко  запрятавшуюся туда деревеньку. Тут маленькая, обстановленная деревьями бухта,  сонное затишье, где всегда темно и прохладно, где самый сильный ветер чуть-чуть  рябит волны; там беспечно отдыхает вытащенная на берег лодка, уткнувшись одним  концом в воду, другим в песок.
Налево широкий и длинный залив с извилинами и углублениями.  Посредине его Паппенберг и Каменосима —
320
две горы-игрушки, покрытые ощетинившимся лесом, как будто две головы  с взъерошенными волосами. Их обтекают со всех сторон миньятюрные проливы, а  вдали видна отвесная скала и море.
Направо идет высокий холм с отлогим берегом, который так и манит  взойти на него по этим зеленым ступеням террас и гряд, несмотря на запрещение  японцев. За ним тянется ряд низеньких, капризно брошенных холмов, из-за которых  глядят серьезно и угрюмо довольно высокие горы, отступив немного, как взрослые  из-за детей. Далее пролив, теряющийся в море; по светлой поверхности пролива  чернеют разбросанные камни. На последнем плане синеет мыс Номо.
Пролив отделяет нагасакский берег от острова Кагена, который, в свою  очередь, отделяется другим проливом от острова Ивосима, а там чисто,  море — и больше ничего.
Везде уступы, мыски или отставшие от берега, обросшие зеленью и  деревьями глыбы земли. Местами группы зелени и деревьев лепятся на окраинах  утесов, точно исполинские букеты цветов. Везде перспектива, картина, точно  артистически обдуманная прихоть!
Но с странным чувством смотрю я на эти игриво-созданные, смеющиеся  берега: неприятно видеть этот сон, отсутствие движения. Люди появляются редко;  животных не видать; я только раз слышал собачий лай. Нет людской суеты; мало  признаков жизни. Кроме караульных лодок другие робко и торопливо скользят у  берегов с двумя-тремя голыми гребцами, с слюнявым мальчишкой или остроглазой  девчонкой.
Так ли должны быть населены эти берега? Куда спрятались жители?  зачем не шевелятся они толпой на этих берегах? отчего не видно работы, возни,  нет шума, гама, криков, песен — словом, кипения жизни или «мышьей  беготни», по выражению поэта? зачем по этим широким водам не снуют взад и  вперед пароходы, а тащится какая-то неуклюжая большая лодка, завешенная синими,  белыми, красными тканями? Оттуда слышен однообразный звук «бум-бум-бум»  японского барабана: это, скажут вам, Физенский или Сатсумский князья объезжают  свои владения.
Вы знаете, что Япония разделена на уделы, которые все зависят от  сиогуна, платят ему дань и содержат войска. Город Нагасаки принадлежит ему, а  кругом лежат владения князей.
321
Зачем же, говорю я, так пусты и безжизненны эти прекрасные берега?  зачем так скучно смотреть на них, до того, что и выйти из каюты не хочется?  Скоро ли же это всё заселится, оживится?
Мы спрашиваем об этом здесь у японцев, затем и пришли, да вот не  можем добиться ответа. Чиновники говорят, что надо спросить у губернатора,  губернатор пошлет в Едо, к сиогуну, а тот пошлет в Миако, к микадо, сыну неба:  сами решите, когда мы дождемся ответа!
Все мы стояли на палубе, кто чем занят; у всех почти трубы в руках.  Одни занимались уборкою парусов, другие прилежно изучали карту, и в том числе  дед, который от карты бегал на ют, с юта к карте; и хотя ворчал на неверность  ее, на неизвестность места, но был доволен, что труды его кончались. Другие  просто думали о том, что видели, глядя туда и сюда, в том числе и я. Меня хотя  и занимала новость предмета и проникался я прелестью окружавших нас картин природы,  но тут же, рядом с этими впечатлениями, чувствовалась и особенно  предчувствовалась скука. Я бы охотно променял Японию на Манилу, на Бразилию или  на Сандвичевы острова — на что хотите. Не скучно ли видеть столько залогов  природных сил, богатства, всяких даров в неискусных, или, скорее, несвободных,  связанных какими-то ненужными путами руках!
Да я ли один скучаю? Вон Петр Александрович сокрушительно вздыхает,  не зная, как он будет продовольствовать нас: дадут ли японцы провизии, будут  ли возить свежую воду; а если и дадут, то по каким ценам? и т. п. От  презервов многие «воротят носы», говорит он.
Кстати о презервах: кажется, я о них не говорил ни слова. Это совсем  изготовленная и герметически закупоренная в жестянках провизия всякого рода:  супы, мясо, зелень и т. п. Полезное изобретение — что и говорить! Но дело  в том, что эту провизию иногда есть нельзя: продавцы употребляют во зло  доверенность покупателей; а поверить их нельзя: не станешь вскрывать каждый  наглухо закупоренный и залитый свинцом ящик. После уже, в море, окажется, что  говядина похожа вкусом на телятину, телятина — на рыбу, рыба — на  зайца, а всё вместе ни на что не похоже. И часто всё это имеет один цвет и  запах. Говорят, у французов делают презервы лучше: не знаю. Мы купили их в  Англии.
322
Вон и другие тоже скучают: Савич не знает, будет ли уголь,  позволят ли рубить дрова, пустят ли на берег освежиться людям? Барон  насупился, думая, удастся ли ему... хоть увидеть женщин. Он уж глазел на все  японские лодки, ища между этими голыми телами не такое красное и жесткое,  как у гребцов. Косы и кофты мужчин вводили его иногда в печальное  заблуждение...
Японцы уехали. Настал вечер; затеплились звезды, и, вдобавок, между  ними появилась комета. Мы наблюдаем ее уже третий вечер, едва успевая ловить на  горизонте, — так рано скрывается она.
Нас издали, саженях во ста от фрегата, и в некотором расстоянии друг  от друга окружали караульные лодки, ярко освещенные разноцветными огнями в  больших, круглых, крашеных фонарях из рыбьей кожи; на некоторых были даже смоляные  бочки. С последним лучом солнца по высотам загорелись огни и нитями опоясали  вершины холмов, унизали берега — словом, нельзя было нарочно зажечь  иллюминации великолепнее в честь гостей, какую японцы зажгли из страха, что вот  сейчас, того гляди, гости нападут на них. Везде перекликались караульные; лодки  ходили взад и вперед. Гребцы гребли стоя, с криком «Оссильян, оссильян!», чтоб  дружнее работать. По горам, в лесу, огни, точно звезды, плавали, опускаясь и  подымаясь по скатам холмов: видно было, что везде расставлены люди, что на нас  смотрели тысячи глаз, сторожили каждое движение.
Всё мало-помалу утихало на наших судах. Пробили зорю, сыграли гимн  «Коль славен наш Господь в Сионе», и матросы улеглись. Многие из нас и чаю не  пили, не ужинали: всё смотрели на берега и на их отражения в воде, на  иллюминацию, на лодки, толкуя, предсказывая успех или неуспех дела, догадываясь  о характере этого народа. Потом, один за другим, разбрелись. Я остался и  вслушивался в треск кузнечиков, доносившийся с берега, в тихий плеск волн;  смотрел на игру фосфорических искр в воде и на дальние отражения береговых  огней в зеркале залива. Здесь уже не было буруна, наводящего тоску на душу, как  на Бонинсима, только зарница ярко играла над холмами. И я наконец ушел и лег  спать, но долго еще мерещились мне женоподобные, приседающие японцы, их косы,  кофты, и во сне преследовал долетавший до ушей крик «Оссильян, оссильян!»
323
«Хи! Хи! Хи!» — слышу в каюте у соседа, просыпаясь поутру,  спустя несколько дней по приходе, потом тихий шепот и по временам внезапное  возвышение голоса на каком-нибудь слове. Фаддеев стоит подле меня с чаем.  «Давно ты тут?» — «В начале седьмой стклянки, ваше  высокоблагородие». — «А теперь которая?» — «Да вон, слышишь?» В это  время забил барабан, заиграла музыка, значит, восемь часов. «Что там такое  рядом в каюте?» — спросил я. «Известно что, японец!» — отвечал он.  «Зачем они приехали?» — «А кто их знает?» — «Ты бы спросил». —  «А как я его спрошу? нам с ним говорить-то всё равно как свинье с курицей...»
От японцев нам отбоя нет: каждый день, с утра до вечера, по  нескольку раз. Каких тут нет: оппер-баниосы, ондер-баниосы, оппер-толки,  ондер-толки, и потом еще куча сволочи, их свита. Но лучше рассказать по  порядку, что позамечательнее.
На другой день, а может быть и дня через два после посещения  переводчиков, приехали три или четыре лодки, украшенные флагами, флажками,  значками, гербами и пиками — всё атрибуты военных лодок, хотя на лодках  были те же голые гребцы и ни одного солдата. Нам здесь всё еще было ново, и мы  с нетерпением ждали, что это такое. Лодки хоть куда: немного похожи на наши  зимние крестьянские розвальни: широкие, плоскодонные, с открытой кормой. Они  все чисто выстроены из белого леса, с навесом, покрытым циновками. Весла у  гребцов длинные, состоящие из двух частей, связанных посредине. Весло привязано  к лодке, и гребец, стоя, ворочает его к себе и от себя. Гребцов, смотря по  величине лодки, бывает от 4 до 8 и даже до 12 человек. Лодка — это  плавучий дом. Тут есть всё: маленький очаг — варить пищу — и вся  домашняя утварь. На караульных лодках по очереди дежурят чиновники, чтоб  наблюдать за нашими действиями. Этот порядок принят издавна в отношении ко всем  иностранным судам.
Сначала вошли на палубу переводчики. «Оппер-баниосы», —  говорили они почтительным шепотом, указывая на лодки, а сами стали в ряд.  Вскоре показались и вошли на трап, потом на палубу двое японцев,  поблагообразнее и понаряднее прочих. Переводчики встретили их, положив руки на  колени и поклонившись почти до земли. За ними вошло человек двадцать свиты.
324
Оппер-баниосы, один худой, с приятным лицом, с выдавшеюся верхнею  челюстью и большими зубами, похожими на клыки, как у многих японцев. Другой  рябоватый, с умным лицом и с такою же челюстью, как у первого. На них, сверх  черной кофты из льняной материи и длинного шелкового халата, были еще цветные  шелковые же юбки с разрезанными боками и шелковыми кистями. За пазухой, по  обыкновению, был целый магазин всякой всячины: там лежала трубка, бумажник,  платок для отирания пота и куча листков тонкой, проклеенной, очень крепкой  бумаги, на которой они пишут, отрывая по листку, в которую сморкаются и,  наконец, завертывают в нее, что нужно. Они присели, положив руки на колени, то  есть поклонились нашим.
По-японски их зовут гокейнсы.  Они старшие в городе, после губернатора и секретарей его, лица. Их повели на  ют, куда принесли стулья; гокейнсы сели, а прочие отказались сесть, почтительно  указывая на них. Подали чай, конфект, сухарей и сладких пирожков. Они выпили  чай, покурили, отведали конфект и по одной завернули в свои бумажки, чтоб взять  с собой; даже спрятали за пазуху по кусочку хлеба и сухаря. Наливку пили с  удовольствием.
Когда дошло дело до вопроса: зачем они приехали, один переводчик,  толстый и рябой, по имени Льода, стал перед гокейнсами, низко поклонился и,  оставшись в наклоненном положении, передал наш вопрос. Гокейнс  тихо-тихо, почти шепотом, и скоро начал говорить, также нагнувшись к  переводчику, и все другие переводчики и другой гокейнс и часть свиты тоже  наклонились и слушали. «Хи, хи, хи!» — твердил переводчик отрывисто, пока  гокейнс отвечал ему. Частица «хи» означает подтверждение речи, вроде «Да,  слушаю». Ее употребляют только младшие, слушая старших.Потом, когда гокейнс  кончил, Льода потянул воздух в себя — и вдруг, выпрямившись перед нами,  перевел, что они приехали предложить некоторые вопросы.
Он говорил обыкновенным голосом, а иногда вдруг возвышал его на  каком-нибудь слове до крика, кивал головой, улыбался. Прочие переводчики  молчали: у них правило, когда старший тут, другой молчит, но непременно  слушает; так они поверяют друг друга. Эта система взаимного шпионства немного  похожа на иезуитскую. Так, их переводчик Садагора —  который страх как походил
325
на пожилую девушку с своей седой косой, недоставало только очков и  чулка в руках, — молчал, когда говорил Льода,  а когда Льоды не было, говорил Садагора, а молчал Нарабайоси и т. д.
«Отчего у вас, — спросили они, вынув бумагу, исписанную  японскими буквами, — сказали на фрегате, что корвет вышел из Камчатки в  мае, а на корвете сказали, что в июле?» — «Оттого, — вдруг послышался  сзади голос командира этого судна, который случился тут же, — я похерил  два месяца, чтоб не было придирок да расспросов, где были в это время и что  делали». Мы все засмеялись, а Посьет что-то придумал и сказал им в объяснение.
Корвет в самом деле вышел в мае из Камчатки, но заходил на  Сандвичевы острова. Мы спросили японцев, зачем это им? «Что вам за дело, где мы  были? вам только важно, что мы пришли».
Чтобы согласить эту разноголосицу, Льода вдруг предложил сказать, что  корвет из Камчатки, а мы из Петербурга вышли в одно время. «Лучше будет, когда  скажете, что и пришли в одно время, в три месяца». Ему показали карту и  объяснили, что из Камчатки можно прийти в неделю, в две, а из Петербурга в  полгода. Он сконфузился и стал сам смеяться над собой.
Тут же показали им кстати Россию и Японию. Увидев, как последняя  мала, они добродушно стали хохотать.
Им заметили, что напрасно они обременяют себя и других этими  вопросами. «В Едо надо послать», — отвечали они. Потом следовал другой,  третий вопрос, всё в том же роде. «И всё надо в Едо посылать?» —  «Всё!» — сказал, потянув в себя воздух, Льода. «Ну, много же у вас дела в  Едо!» — подумал кто-то подле меня вслух. Но я, вспомнив, какими вопросами  осыпали японцы с утра до вечера нашего знаменитого пленника, Головнина, нашел  еще, что эти вопросы не так глупы. Они уехали поздно ночью, улыбаясь, приседая  и кланяясь.
А между тем наступал опять вечер с нитями огней по холмам, с  отражением холмов в воде, с фосфорическим блеском моря, с треском кузнечиков и  криком гребцов «Оссильян, оссильян!» Но это уж мало заняло нас: мы привыкли,  ознакомились с местностью, и оттого шканцы и ют тотчас опустели, как только  буфетчики, Янцен и Витул, зазвенели стаканами, а вестовые, с фуражками в руках,  подходили то к одному, то к другому с приглашением «Чай кушать».
326
Баниосам, на прощанье, сказано было, что есть два письма: одно к  губернатору, а другое выше; чтоб за первым он прислал чиновника, а другое  принял сам. «Скажем губернатору», — отвечали они. Они, желая выведать о  причине нашего прихода, спросили: не привезли ли мы потерпевших кораблекрушение  японцев, потом: не надо ли нам провизии и воды — две причины, которые  японцы только и считали достаточными для иноземцев, чтоб являться к ним, и то в  последнее время. А прежде, как известно, они и потерпевших кораблекрушение  своих же японцев не пускали назад, в Японию. «Вы уехали из Нипона, —  говорили они, — так ступайте куда хотите». С иностранцами поступали  еще строже: их держали в неволе.
Но время взяло свое, и японцы уже не те, что были сорок, пятьдесят и  более лет назад. С нами они были очень любезны; спросили об именах, о чинах и  должностях каждого из нас и всё записали, вынув из-за пазухи складную железную  чернильницу, вроде наших старинных свечных щипцов. Там была тушь и кисть. Они  ловко владеют кистью. Я попробовал было написать одному из оппер-баниосов свое  имя кистью рядом с японскою подписью — и осрамился: латинских букв нельзя  было узнать.
Прошло дня два: в это время дано было знать японцам, что нам нужно  место на берегу и провизия. Провизии они прислали небольшое количество в  подарок, а о месте объявили, что не смеют дать его без разрешения из Едо.
На третий день после этого приехали два баниоса: один бывший в  прошедший раз, приятель наш Бабб-Городзаймон,  который уже ознакомился с нами и освоился на фрегате, шутил, звал нас по  именам, спрашивал название всего, что попадалось ему в глаза, и записывал. Он  был, по-видимому, очень добр, жив, сообщителен. Другой — Самбро.  Не думайте, чтоб в понятиях, словах, манерах японца (за исключением разве  сморканья в бумажки да прятанья конфект; но вспомните, как сморкаются две трети  русского народа и как недавно барыни наши бросили ридикюли, которые наполнялись  конфектами на чужих обедах и вечерах) было что-нибудь дикое, странное,  поражающее европейца. Ровно ничего: только костюм да действительно нелепая  прическа бросаются в глаза. Во всем прочем это народ, если не сравнивать с европейцами, довольно развитой, развязный, приятный в обращении и до  крайности занимательный своеобразностью воспитания. Об этом придется говорить  ниже.
Баниосы привезли с собой переводчиков, Льоду и Садагору. Их принял  сначала Посьет, потом адмирал в своей каюте. Баниосов посадили на массивные  кресла, несколько человек свиты сели сзади, на стульях. Адмирал поместился на  софе, против них, а мы вчетвером у окошек на длинном диване. Льода и Садагора  стояли согнувшись, так что лиц их вовсе было не видать и только шпаги торчали  вверх. Бабб-Городзаймон, наклонясь немного к Льоде и втягивая в себя воздух,  начал говорить шепотом, скоро и долго. У него преприятная манера говорить: он  говорит, как женщина, так что самые его отказы и противоречия смягчены этим  тихим, ласковым голосом. «Хи, хи, хи», — отрывисто и усердно повторял  Льода, у которого подергивало плечи и пот катился струями по вискам. В каюте  было душно, а снаружи жарко, до 20?.
Льода, выслушав, выпрямился, обратился к Посьету, который сидел  подле баниосов, и объявил, что губернатор просит прислать письмо, адресованное  собственно к нему. Про другое, которое следовало переслать в Едо, к высшим  властям, он велел сказать, что оно должно быть принято с соблюдением  церемониала, а он, губернатор, определить его сам не в состоянии и потому  послал в столицу просить разрешения. «А как скоро можно сделать путь туда и  обратно?» — спросили их, зная, впрочем, что этот путь можно сделать недели  в три и даже, как говорит английский путешественник Бельчер, в две недели. Им  сказано было и об этом. Бабб отвечал, однако ж, что, вероятно, на ответ  понадобится дней тридцать. Он извинялся тем, что надо обдумать ответ, но  адмирал настаивал, чтоб ответ прислали скорее. Тогда Садагора отвечал, что курьер помчится, как птица.
Один из свиты всё носился с каким-то ящиком, завязанным в платок.  Когда отдали письмо Бабб-Городзаймону, он развязал деревянный лакированный  ящик, поставил его на стол, принял письмо обеими руками, поднял его, в знак  уважения, ко лбу, положил в ящик и завязал опять в платок, украшенный  губернаторскими гербами. После этого перевязал узел снурком, достал из-за  пазухи маленькую печать и приложил к снурку и отдал ящик своему чиновнику,  сказав что-то переводчику.
328
«Хи, хи, хи!» — повторял тот и, обратившись к нам, перевел, что  письмо будет доставлено верно и в тот же день.
Адмирал предложил им завтракать в своей каюте, предоставив нам  хозяйничать, а сам остался в гостиной. Мы сели за большой стол. Подали, по  обыкновению, чаю, потом всё сладкое, до которого японцы большие охотники,  пирожков, еще не помню чего, вино, наливку и конфекты. Японцы всматривались во  всё, пробовали всего понемножку и завертывали в бумажку то конфекту, то кусочек  торта, а Льода прибавил к этому и варенья и всё спрятал в свою обширную  кладовую, то есть за пазуху: «детям», — сказал он нам. Гостям было жарко в  каюте, одни вынимали маленькие бумажные платки и отирали пот, другие, особенно  второй баниос, сморкались в бумажки, прятали их в рукав, обмахивались веерами.  О. А. Гошкевич завел ящик с музыкой, и вдруг тихо, под сурдиной, раздалось  «Grвce, grвce» из «Роберта». Но это мало подействовало: Баба сказал, что у него есть две  табакерки с музыкой: голландцы привезли. В углу накрыт был другой стол, для  нескольких лиц из свиты. Баба не пил совсем вина: он сказал, что постоянно  страдает головною болью и «оттого, — прибавил он, — вы видите, что у  меня не совсем гладко выбрита голова». Ему предложили посоветоваться с нашим  доктором, но он поблагодарил и отказался.
Вообще мы старались быть любезны с гостями, показывали им, после  завтрака, картинки и, между прочим, в книге Зибольда изображение японских  видов: людей, зданий, пейзажей и прочего. Они попросили показать фрегат одному  из баниосов, который еще в первый раз приехал. Их повели по палубам. Они  рассматривали пушки, ружья и внимательно слушали объяснения о ружьях с новыми  прицелами, купленных в Англии. Всё занимало их, и в этом любопытстве было много  наивного, детского, хотя японцы и удерживались слишком обнаруживаться.
Они пробыли почти до вечера. Свита их, прислужники, бродили по  палубе, смотрели на всё, полуразиня рот. По фрегату раздавалось щелканье  соломенных сандалий и беспрестанно слышался шорох шелковых юбок, так что, в  иную минуту, почудится что-то будто знакомое...
329
взглянешь и разочаруешься! Некоторые физиономии до крайности  глуповаты.
Тут были, между прочим, два или три старика в панталонах, то есть  ноги у них выше обтянуты синей материей, а обуты в такие же чулки, как у всех,  и потом в сандалии. Коротенькие мантии были тоже синие. «Что это за  люди?» — спросили. «Солдаты», — говорят. Солдаты! нельзя ничего  выдумать противоположнее тому, что у нас называется солдатом. Они, от старости,  едва стояли на ногах и плохо видели. Седая косичка, в три волоса, не могла  лежать на голове и торчала кверху; сквозь редкую косу проглядывала лысина цвета  красной меди.
Вообще не видно почти ни одной мужественной, энергической  физиономии, хотя умных и лукавых много. Да если и есть, так зачесанная сзади  кверху коса и гладко выбритое лицо делают их непохожими на мужчин.
С лодок налезло на трапы и русленя множество голых, полуголых и  оборванных гребцов. На некоторых много-много, что синий длинный халат — и  больше ничего: ни панталон, ни кофт, ни сандалий. О шапках я не упоминаю,  потому что здесь эта часть одежды не существует. На юге, в Китае, я видел,  носят еще зимние маленькие шапочки, а летом немногие ходят в остроконечных  малайских соломенных шапках, похожих на крышку от суповой миски, а здесь ни  одного японца не видно с покрытой головой. Они даже редко прикрывают ее и  веером, как китайцы. Едет иногда лодка с несколькими человеками: любо смотреть,  как солнце жарит их прямо в головы; лучи играют на бритых, гладких лбах, точно  на позолоченных маковках какой-нибудь башни, и на каждой голове горит огненная  точка. Как бы, кажется, не умереть или, по крайней мере, не сойти с ума от  этакой прогулки под солнечными лучами, а им ничего, да еще под здешними лучами,  которые, как медные спицы, вонзаются в голову!
Баба обещал доставить нам большое удобство: мытье белья в  голландской фактории. Наконец японцы уехали. Кто-то из них кликнул меня и  схватил за руку. «А, Бабб, adieu!» —  «Adieu», — повторил и он.
Дни мелькали за днями: вот уже вторая половина августа. Японцы  одолели нас. Ездят каждый день раза по два, то с провизией, то с вопросом или с  ответом. Уж
330
этот мне крайний Восток: пока, кроме крайней скуки, толку нет!  Разглядываешь, от нечего делать, их лица и не знаешь, что подумать о их  происхождении. Как им ни противно быть в родстве с китайцами, как ни  противоречат этому родству некоторые резкие отличия одних от других, но всякий  раз, как поглядишь на оклад и черты их лиц, скажешь, что японцы и китайцы  близкая родня между собою. Те же продолговатые, смугло-желтые лица, такое же  образование челюстей, губ, выдавшиеся лбы и виски, несколько приплюснутый нос,  черные и карие, средней величины, глаза. Я не говорю уже о нравственном  сходстве: оно еще более подтверждает эту догадку. Вероятно, и те и другие вышли  из одной колыбели, Средней Азии, и, конечно, составляли одно племя, которое в  незапамятные времена распространилось по юго-восточной части материка и потом  перешло на все окрестные острова.  Татарский пролив и племенная, нередкая в истории многих имеющих один  корень народов вражда могла разделить навсегда два племени, из которых в одно,  китайское, подмешались, пожалуй, и манчжуры, а в другое, японское, —малайцы, которых будто бы японцы, говорит Кемпфер, застали в Нипоне и вытеснили  вон. В языке их, по словам знающих по-китайски, есть некоторое сходство с  китайским. И опять могло случиться, что первобытный, общий язык того и другого  народа — у китайцев так и остался китайским, а у японцев мог смешаться с  языком quasi-малайцев или тех островитян, которых они застали на Нипоне, Киузиу и других островах и которые могли быть, пожалуй, и курильцы.
Чем это не мнение, скажите на милость? Я знаю, что я не понравился  бы за это японцам, до того, что они не прочь бы посадить меня и в клетку,  благо я теперь в Японии. Они сами производят себя от небесных духов, а  потом соглашаются лучше происходить с севера, от курильцев, лишь не от китайцев.  Но я готов отстаивать свое мнение, теперь особенно, когда я только что  расстался с китайцами, когда черты лиц их так живы в моей памяти и когда я вижу  другие, им подобные. Чем же это не мнение? Ведь Кемпфер выводит же японцев  прямо — откуда бы вы думали? от вавилонского столпотворения! Он ведет их  толпой, или колонией, как он называет,  из-за Каспийского моря, через всю Азию в Китай, и оттуда в Японию, прямо так,  как они есть, с
331
готовым языком, нравами, обычаями, чуть не с узелком под мышкой, в котором  были завязаны вот эти нынешние их кофты с гербами и юбки. Замечу еще, что здесь  кроме различия, которое кладут между простым и непростым народом образ жизни,  пища, воспитание и занятия, есть еще другое, резкое, несомненно племенное  различие. Когда всматриваешься пристально в лица старших чиновников и их свиты  и многих других, толпящихся на окружающих нас лодках, невольно придешь к  заключению, что тут сошлись и смешались два племени. Простой народ  действительно имеет в чертах большое сходство с малайцами, которых мы видели на  Яве и в Сингапуре. А так как у японцев строже, нежели где-нибудь,  соблюдается нетерпимость смешения одних слоев общества с другими, то и  немудрено, что поработившее племя до сих пор остается не слитым с порабощенным.
Сравните японское воспитание с китайским: оно одинаково. Одна и та  же привилегированная, древняя религия синто, или поклонение небесным духам, как  и в Китае,далее буддизм. Но и тут и там господствует более  нравственно-философский, нежели религиозный, дух и совершенное равнодушие и  того и другого народа к религии. Затем одинакое трудолюбие и способности к  ремеслам, любовь к земледелию, к торговле, одинакие вкусы, один и тот же род  пищи, одежда — словом, во всем найдете подобие, в иных случаях до того,  что удивляешься, как можно допустить мнение о разноплеменности этих народов!
И те и другие подозрительны, недоверчивы: спасаются от опасностей за  системой замкнутости, как за каменной стеной; у обоих одна и та же цивилизация,  под влиянием которой оба народа, как два брата в семье, росли, развивались,  созревали и состарелись. Если бы эта цивилизация была заимствована японцами от  китайцев только по соседству, как от чужого племени, то отчего же манчжуры и  другие народы кругом остаются до сих пор чуждыми этой цивилизации, хотя они еще  ближе к Китаю, чем Япония?
Нет, пусть японцы хоть сейчас посадят меня в клетку, а я, с  упрямством Галилея, буду утверждать, что они — отрезанные ломти китайской  семьи, ее дети, ушедшие на острова и, по географическому своему положению,  запершиеся там до нашего прихода. И самые острова эти,
332
если верить геологам, должны составлять часть, оторвавшуюся некогда  от материка...
Вам, может быть, покажется странно, что я вхожу в подробности о  деле, которое, в глазах многих, привыкших считать безусловно Китай и Японию за  одно, не подлежит сомнению. Вы, конечно, того же мнения, как и эти многие, как  и я, как и все вероятно, словом — tout le monde. Только японцы оскорбляются, когда иностранцы, по невежеству  и варварству, как говорят они, смешивают их с китайцами. Я  затронул этот вопрос только потому, что я... в Японии теперь. А кто сюда  попадет, тот неминуемо коснется и вопроса о сходстве японцев с китайцами. Это  здесь капитальный вопрос. Я только следую примеру других. Что делать: от скуки  вдался в педантизм!
Зато избавляю себя и вас от дальнейших воззрений и догадок:  рассмотрите эти вопросы на досуге, в кабинете, с помощью ученых источников.  Буду просто рассказывать, что вижу и слышу.
Говоря об источниках, упомяну, однако ж, об одном, чуть ли не самом  любопытном. Устав от Кемпфера, я напал на одну старую книжку в библиотеке моего  соседа по каюте, тоже о Японии или о Японе,  как говорит заглавие, и о вине гонения на  христиан, сочинения Карона и Гагенара, переведенные  чрез Степана Коровина, Синбиринина и Iвана Горлiцкого. К  сожалению, конец страницы, с обозначением года издания, оторван. За этой книгой  я отдыхал от подробных и подчас утомительных описаний почтенного Кемпфера и  других авторитетов. Что за краткость, что за добродушие! какой язык! Не могу не  поделиться с вами ученым наслаждением и выпишу на выдержку, с дипломатическою  точностью, два-три места о Японии и о японцах:
«...остров Ябадии, о котором сказует Птоломей, есть оной, его же  ныне нарицают островом Нифон».
«...империя Японская ныне обретается сочинена из многих островов, из  которых некия могут быти и не острова, но полуострова».
«Компания Голландская во Индии восточной пребываша тогда в таком  великом благоденствии, по истинне весма великом...»
«Чтож бы то такое ни было, воспитание ли, или как то естественно,  что жены там (в Японии) добры, жестоко верны и очень стыдливы».
333
«Много имеют японцы благосклонности к отцам и к матерям и так  умствуют, что тот, который в этом поползнется, того уже боги показнят».
«Доходы вельмож бывают от разного произношения страны, которою кто  владеет. У инных земля много произносит жита, инныи вынимают много золота и  сребра, а прочии меди, олова, свинца...»
И этим языком и тоном написана вся эта любопытная книга, вероятно современница «Телемахиды»!
Я ленился записывать имена всех приезжавших к нам гокейнсов  и толков. Баба ездил почти  постоянно и всякий раз привозил с собой какого-нибудь нового баниоса, вероятно  приятеля, желавшего посмотреть большое судно, четырехаршинные пушки, ядра, с  человеческую голову величиной, послушать музыку и посмотреть ученье, военные  тревоги, беганье по вантам и маневры с парусами. Однажды, при них, заставили  матрос маршировать: японцы сели на юте на пятках и с восторгом смотрели, как  четыреста человек стройно перекидывали в руках ружья, точно перья, потом шли,  нога в ногу, под музыку, будто одна одушевленная масса. При них катались и на  шлюпках, которые, как птицы с распущенными крыльями, скользили по воде,  опрокинувшись почти совсем на бок.
Японцы тихо, с улыбкой удовольствия и удивления, сообщали друг другу  замечания на своем звучном языке. Некоторые из них, и особенно один из  переводчиков, Нарабайоси 2-й (их два  брата, двоюродные, иначе гейстра),  молодой человек лет 25-ти, говорящий немного по-английски, со вздохом сознался,  что всё виденное у нас приводит его в восторг, что он хотел бы быть европейцем,  русским, путешествовать и заглянуть куда-нибудь, хоть бы на Бонинсима...
Бедный, доживешь ли ты, когда твои соотечественники, волей или  неволей, пустят других к себе или повезут своих в другие места? Ты, конечно,  будешь из первых. Этот Нарабайоси 2-й очень скромен, задумчив; у него нет  столбняка в лице и манерах, какой заметен у некоторых из японцев, нет также  самоуверенности многих, которые совершенно довольны своею участью и ни о чем  больше не думают. Видно, что у него бродит что-то в голове, сознание и  потребность чего-то лучшего против окружающего его... И он не один такой. В  этих людях будущность Японии — и наш успех.
334
Красивых лиц я почти не видал, а оригинальных много, бульшая часть,  почти все. Вон, посмотрите, они стоят в куче на палубе, около шпиля, а не то  заберутся на вахтенную скамью. Зачесанные снизу косы придают голове вид груши,  кофты напоминают надетые в рукава кацавейки или мантильи с широкими рукавами,  далее халат и туфли. Одно лицо толстое, мясистое, другое длинное, худощавое,  птичье; брови дугой, и такой взгляд, который сам докладывает о глупости головы;  третий рябой — рябых много — никак не может спрятать верхних зубов.  Один смотрит, подняв брови, как матросы, купаясь, один за другим бросаются с  русленей прямо в море и на несколько мгновений исчезают в воде; другой присел  над люком и не сводит глаз с того, что делается в кают-компании; третий, сидя  на стуле, уставил глаза в пушку и не может от старости свести губ. Стоят на  ногах они неуклюже, опустившись корпусом на коленки, и большею частью смотрят  сонно, вяло: видно, что их ничто не волнует, что нет в этой массе людей  постоянной идеи и цели, какая должна быть в мыслящей толпе, что они едят, спят  и больше ничего не делают, что привыкли к этой жизни и любят ее. Это всё свита.
Баниосы тоже, за исключением некоторых, Бабы-Городзаймона, Самбро,  не лучше: один скажет свой вопрос или ответ и потом сонно зевает по сторонам,  пока переводчик передает. Разве ученье, внезапный шум на палубе или что-нибудь  подобное разбудит их внимание: они вытаращат глаза, навострят уши, а потом  опять впадают в апатию. И музыка перестала шевелить их. Нет оживленного  взгляда, смелого выражения, живого любопытства, бойкости — всего, чем так  сознательно владеет европеец.
Один только, кроме Нарабайоси 2-го, о котором я уже говорил, обратил  на себя мое внимание, еще один — и тем он был заметнее. Я не знаю его  имени: он принадлежал к свите и не входил с баниосами в каюту, куда, по тесноте  и жару, впускались немногие, только необходимые лица. Он высок ростом, строен и  держал себя прямо. Совестно ли ему было, что он не был допущен в каюту, или  просто он признавал в себе другое какое-нибудь достоинство, кроме чести быть  японским чиновником, и понимал, что окружает его, — не знаю, но он стоял  на палубе гордо, в красивой, небрежной позе. Лицо у него было европейское,  черты правильные, губы
335
тонкие, челюсти не выдавались вперед, как у других японцев.  Незаметно тоже было в выражении лица ни тупого самодовольства, ни комической  важности или наивной, ограниченной веселости, как у многих из них. Напротив, в  глазах, кажется, мелькало сознание о своем японстве  и о том, что ему недостает, чего бы он хотел. Видите ли, и японец может быть  интересен, но как редко! Если он приедет еще раз, непременно познакомлюсь с  ним, узнаю его имя, зазову в каюту и как-нибудь дознаюсь, что он такое. Я даже  думаю, не инкогнито ли он тут, не из любопытства ли замешался в свиту и приехал  посмотреть, что мы за люди.
Вечером в тот день, то есть когда японцы приняли письмо, они, по  обещанию, приехали сказать, что «отдали письмо», в чем мы, впрочем, нисколько  не сомневались.
Дня через три приехали опять гокейнсы,  то есть один Бабб и другой, по обыкновению новый, смотреть фрегат. Они пожелали  видеть адмирала, объявив, что привезли ответ губернатора на письма от адмирала  и из Петербурга. Баниосы передали, что его превосходительство «увидел  письмо с удовольствием и хорошо понял» и что постарается всё  исполнить. Принять адмирала он, без позволения, не смеет, но что послал уже  курьера в Едо и ответ надеется получить скоро.
Время между тем тянулось и наконец дотянулось до 9-го сентября.  Ждали ответа из Едо, занимались и скучали, не занимались — и тоже скучали.  Развлечений почти никаких. То наши поедут на корвет, то с корвета приедут к  нам — обедать, пить чай. Готовят какую-то пьесу для театра. Японцы  посещают нас, но пока реже. Вскоре, однако ж, они стали посещать нас чаще, и  вот почему. В начале приезда мы просили прислать нам провизии, разумеется за  деньги, и сказали, что иначе не возьмем. В ответ на это японцы запели свою  песню, то есть что надо послать в Едо, в верховный совет, тот доложит сиогуну,  сиогун микадо, и поэтому ответа скоро получить — унмоглик! невозможно.  Губернатор прислал только небольшое количество живности и зелени, прося принять  это в подарок. Ему сказали, что возьмут с условием, если и он примет ответный  подарок, контр-презент, как они  называют.
Наши, взятые из Китая и на Бонинсима, утки и куры частию  состарелись, не столько от времени, сколько от качки, пушечных выстрелов и  других дорожных и морских
336
беспокойств, а частью просто были съедены. Надо было послать  транспорт в Китай, за быками и живностью, а шкуну, с особыми приказаниями, на  север, к берегам Сибири. Об этом объявили губернатору, затем чтоб он дал  приказание своим, при возвращении наших судов, впустить их беспрепятственно на  рейд. Он ужасно встревожился, опасаясь, вероятно, не за подкреплением ли идут  суда, и поспешно прислал сказать, чтобы мы не посылали транспорта, что свежую  провизию мы можем покупать от голландцев, а они будут получать от японцев. Мы обрадовались, и адмирал принял предложение, а транспорт все-таки  послал, потому что быков у японцев бить запрещено как полезный рабочий скот и  они мяса не едят, а всё рыбу и птиц, поэтому мы говядины достать в Японии не  могли. Да притом надо было послать бумаги и письма, через Гонконг и Ост-Индию,  в Европу. Губернатор ужасно опростоволосился. А мы в выигрыше: в неделю два  раза дается длинная записка прислать того, другого, третьего, живности, зелени  и т. п. От этого, по середам и пятницам, куча японцев толпится на палубе. Вот  сегодня одна партия приехала сказать, что другая везет свинью, и точно  привезли. Вчера не преминули сначала дать знать, что привезут воды, а потом уже  привезли. Даже и ту воду, которая следовала на корвет, они привезли сначала к  нам на фрегат, сказать, что привезли, а потом уже на корвет, который стоит  сажен на сто пятьдесят ближе к городу. Теперь беспрестанно слышишь щелканье  соломенных подошв, потом визг свиньи, которую тащат на трап, там глухое падение  мешка с редькой, с капустой; вон корзинку яиц тащат, потом фруктов, груш,  больших, крепких и годных только для компота, и какисов,  или какофиг.
Мы воспользовались этим случаем и стали помещать в реестрах разные  вещи: трубки японские, рабочие лакированные ящики с инкрустацией и т. п. Но  вместо десяти-двадцати штук они вдруг привезут три-четыре. На мою долю  досталось, однако ж, кое-что: ящик, трубка и другие мелочи. Хотелось бы  выписать по нескольку штук на каждого, но скупо возят. За ящик побольше берут  по 12 таилов (таил — около 3 р. асс.), поменьше — 8.
Промахнувшись раз, японцы стали слишком осторожны: адмирал сказал,  что, в ожидании ответа из Едо об отведении нам места, надо свезти пока на  пустой, лежащий близ нас, камень хронометры для поверки. Об этом
337
вскользь сказали японцам: что же они? на другой день на камне  воткнули дерево, чтоб сделать камень похожим на  берег, на который мы обещали не съезжать. Фарсёры!
30-го августа, в Александров день, был завтрак у именинника барона  Шлипенбаха на корвете. Было очень весело. Между различными развлечениями было  одно, очень замечательное. На палубу явилось человек осьмнадцать мальчиков, от  12 до 16 лет. Они стройно и согласно пели романсы, хоровые песни: у одного  чистый, звучный сопрано, у другого прекрасный контральто. Наконец, двое самых  маленьких плясали по-русски. Их заставляли говорить наизусть басни Крылова. У  всех нерусские физиономии — кто бы это были? Камчадалы! Они учатся в  школе, в Петропавловске, и готовятся в лоцманские и штурманские должности. Вот  где зажглась искра просвещения и искусства! Все эти мальчики по праздникам  ездили на фрегат и прекрасно хором пели обедню.
Нас посетил в начале сентября помощник здешнего обер-гофта, или директора  голландской фактории, молодой человек, по имени... забыл как.Самого обер-гофта  зовут Донкер Курциус. Он происходит из старой голландской фамилии. С помощником  приехала куча японских переводчиков: они не отходили от него ни на шаг. С ним  заговорили по-французски, но он просил говорить не иначе как по-голландски,  опасаясь японцев. Жалкое положение — сидеть в тюрьме, бог знает из чего!  Этот молодой человек уже девять лет здесь. Он сказал, что на другой день явится  сам обер-гофт с визитом. Но тот ни на другой, ни на третий день не являлся,  потом дал знать, что нездоров. Наконец, когда, по возвращении нашего транспорта  из Китая, адмирал послал обер-гофту половину быка, как редкость здесь,он  благодарил коротенькою записочкой, в которой выражалось большое удовольствие,  что адмирал понял настоящую причину его мнимой невежливости.
2-го сентября, ночью часа в два, задул жесточайший ветер: порывы с  гор, из ущелий, были страшные. В три часа ночи, несмотря на луну, ничего не  стало видно, только блистала неяркая молния, но без грома, или его не слыхать  было за ветром.
Трудно, живучи на берегу, представить себе такой ветер! Гул от него,  шум снастей, командный крик —
338
просто ад! Я в свое окошечко видел блуждающий свет фонарей, слышал,  точно подземный грохот, стук травимой цепи и глухое, тяжелое падение другого  якоря. Рассвело. Я вышел на палубу; жарко; дышать густым, влажным и теплым  воздухом было тяжело до тоски. Я перешел в капитанскую каюту, сел там на окно и  смотрел на море: оно напоминало выдержанный нами в Китайском море ураган.  Отдали третий якорь. Весь рейд был как один огромный водоворот. Вода крутилась  и кипела, ветер с воем мчал ее в виде пыли, сек волны, которые, как стадо  преследуемых животных, метались на прибрежные каменья, потом на берег, затопляя  на мгновение хижины, батареи, плетни и палисады. Японские лодки, притаясь под  берегом, качались, как скорлупки.
Часов в семь утра мгновенно стихло, наступила отличная погода.  Следующая и вчерашняя ночи были так хороши, что не уступали тропическим. Какие  нежные тоны — сначала розового, потом фиолетового, вечернего неба! какая  грациозная, игривая группировка облаков! Луна бела, прозрачна, и какой мягкий  свет льет она на всё!
Но скучно и жарко: бесконечное наше лето, начавшееся с января, у  берегов Мадеры, тянется до сих пор, как кошмар. Пройдет ли оно? Сегодня хотя и  прохладно, но надолго ли? «Дайте срок: ужо задует от тропиков, будет вам  прохлада!» — пророчески, как сибилла, ворчит дед. Дни идут однообразно.  Встают матросы в четыре часа (они ложатся в восемь), и начинается мытье палубы  с песком и каменьями. Это делается над моей головой. Проснешься, послушаешь и  опять заснешь, да ведь как сладко, под это трение камня и песку об доски, как  под дробный стук дождя в деревянную кровлю! От шести до семи с половиной встают  и офицеры и идут к поднятию флага, потом пьют чай, потом — кто куда. Начинается ученье, тревоги, движение парусами. Я, если хороша погода, иду на ют  и любуюсь окрестностями, смотрю в трубу на холмы, разглядываю деревни, хижины,  движущиеся фигуры людей, вглядываюсь внутрь хижин, через широкие двери и окна,  без рам и стекол, рассматриваю проезжающие лодки с группами японцев; потом  сажусь за работу и работаю до обеда. Обедают от часу до половины третьего,  потом сон, потом прогулка, одни и те же битые и перебитые разговоры. А там чай,  прогулка по палубе, при звуках музыки нашего оркестра, затем картина
339
вечерней зари и великолепно сияющих, точно бенгальскими огнями, в  здешнем редком и прозрачном воздухе звезд. Ходишь вечером посидеть то к тому,  то к другому; улягутся наконец все, идти больше не к кому, идешь к себе и  садишься вновь за работу.
Приезд японцев не раз прерывает наши дневные занятия. Заслышишь  щелканье их туфлей по палубе, оставишь перо, возьмешь фуражку и пойдешь  смотреть, зачем приехали. Вот так приехали они 5 сентября. Мне нездоровилось:  я, ослабевший, заснул до обеда. Фаддеев будит: «Поди, ваше высокоблагородие,  японцы здесь: приехал новый, такой толстой».  Я застал его уже у адмирала с другими японцами. У него круглое, полное и  смуглое лицо, без румянца, как у всех у них, с выдавшимися донельзя верхними  зубами, с постоянною, отчасти невольною, по причине выдавшихся зубов, улыбкою.  Он очень проворен и суетлив; зовут его Кичибе.  Он приехал поговорить о церемониале, с каким нужно принять посланника и бумагу  в верховный совет. А! значит, получен ответ из Едо, хотя они и говорят, что  нет: лгут, иначе не смели бы рассуждать о церемониале, не зная, примут ли нас. Мне поручено составить проект церемониала, то есть как поедет адмирал в город,  какая свита будет сопровождать его, какая встреча должна быть приготовлена и т.  п. Это очень важное дело здесь.
6-го.
Так и есть, ответ получен. Сегодня явился опять новый старший  переводчик Кичибе и сказал, что будто  сейчас получили ответ. У меня бумага о церемониале была готова, когда меня  позвали в адмиральскую каюту, где были японцы. К. Н. Посьет стал им передавать  изустно, по-голландски, статьи церемониала. Кичибе улыбался, кряхтел, едва  сидел от нетерпения на стуле, выслушивая его слова. Он ссылался на нашего  посланника Резанова, говоря, что у него было гораздо меньше свиты. Ему  отвечали, что это нам не пример, что нынешнее посольство предпринято в бульших  размерах, оттого и свиты больше. Адмирал потому более настаивал на этом, что  всем офицерам хотелось быть на берегу.
Не предвидя возможности посылать к вам писем из Нагасаки, я перестал  писать их и начал вести дневник. Но случай послать письмо представляется, и я  вырываю несколько листов из дневника, чем и заключу это письмо.
340
Сообщу вам, между прочим, о нашем свидании с нагасакским  губернатором, как оно записано у меня под 9-м сентября.
«Что это, откуда я? где был, что видел и слышал? Прожил ли один час  из тысячи одной ночи,просидел ли в волшебном балете, или это так мелькнул  перед нами один из тех калейдоскопических узоров, которые мелькнут раз в  воображении, поразят своею яркостью, невозможностью и пропадут без следа?  Вы, конечно, бывали во всевозможных балетах, видали много картин в  восточном вкусе и потом забывали, как минутную мечту, как вздорный сон, прервавший  строгую думу, оторвавший вас от настоящей жизни? Ну а если б вдруг вам сказали,  что этот балет, эта мечта, узор, сон — не балет, не мечта, не узор и не  сон, а чистейшая действительность? «Где-нибудь на островах, у Излера?» —  возразите вы. Да, на островах конечно, но не у Излера, а у Овосавы  Бунго-но-ками-сама, нагасакского губернатора. Мы сейчас от него.
Не подумайте, чтоб там поразила нас какая-нибудь нелепая пестрота,  от которой глазам больно, груды ярких тканей, драгоценных камней, ковров, арабески  — всё, что называют восточною роскошью, — нет, этого ничего не было. Напротив,  всё просто, скромно, даже бедно, но всё странно, ново: что шаг, то небывалое  для нас.
Еще 5, 6 и 7 сентября ежедневно ездили к нам гокейнсы договариваться  о церемониале нашего посещения. Вы там в Европе хлопочете в эту минуту о том, быть или не быть, а мы целые дни бились над  вопросами: сидеть или не  сидеть, стоять или не  стоять, потом как и на чем  сидеть и т. п. Японцы предложили сидеть по-своему, на полу, на пятках.  Станьте на колени и потом сядьте на пятки — вот это и значит сидеть по-японски.  Попробуйте, увидите, как ловко: пяти минут не просидите, а японцы сидят по  нескольку часов. Мы объявили, что не умеем так сидеть; а вот не хочет ли  губернатор сидеть по-нашему, на креслах? Но японцы тоже не умеют сидеть  по-нашему, а кажется, чего проще? с непривычки у них затекают ноги. Припомните, как угощали друг друга Журавль и Лисица,  — это буквально одно и то же.
На другой день рано утром явились японцы, середи дня опять японцы и  к вечеру они же. То и дело приезжает их длинная, широкая лодка с шелковым  хвостом на носу, с разрубленной кормой. Это младшие толки  едут
341
сказать, что сейчас будут старшие толки,  а те возвещают уже о прибытии гокейнсов.  Зачем еще? «Да всё о церемониале». — «Опять?» — «Мнение губернатора  привезли». —»Ну?» — «Губернатор просит, нельзя ли на полу-то вам  посидеть?..» — начал со смехом и ужимками Кичибе.
Он, воротясь из Едо, куда был послан, кажется, присутствовать при  переговорах с американцами, заменил Льоду и Садагору, как старший.
«Ах ты, Боже мой! ведь сказали, что не сядем, не умеем, и платья у  нас не так сшиты, и тяжело нам сидеть на пятках...» — «Да вы сядьте хоть не на  пятки, просто, только протяните ноги куда-нибудь в сторону...» — «Не оставить  ли их на фрегате?» — ворчали у нас и наконец рассердились. Мы объявили, что  привезем свои кресла и стулья и сядем на них, а губернатор пусть сидит на чем и  как хочет.
Кичибе, Льода и Садагора — все поникли головой, но потом  согласились. Всё это говорили они в капитанской каюте. Адмирал объявил им утром  свой ответ и, узнав, что они вечером приехали опять с пустяками, с объяснениями  о том, как сидеть, уже их не принял, а поручил разговаривать с ними нам.  «Да вот еще, — просили они, — губернатор желал бы угостить вас, так просит  принять завтрак». — «С удовольствием», — приказал сказать адмирал. «После  разговора о делах, — продолжал Кичибе, — губернатор пойдет к себе отдохнуть, и вы тоже пойдете отдохнуть в другую  комнату, — прибавил он, вертясь на стуле и судорожно смеясь, — да и...  позавтракаете». — «Одни? — спросили его, — вы никак с ума сошли? У нас в Европе  этого не делается». — «По-японски это весьма употребительно, — сказали они, —  мы так всегда...»
Но, кажется, лгали: они хотели подражать адмиралу, который велел  приготовить, в первое свидание с японцами на фрегате, завтрак для гокейнсов и  поручил нам угощать их, а сам не присутствовал. Боже мой! сколько просьб,  молений! Кичибе вертелся, суетился; у него по вискам лились потоки испарины.  Льода кланялся, улыбался, как только мог хуже. Суровый Садагора и тот  осклабился. Но мы были непреклонны. Все толки  опечалились. Со вздохом перешли они потом к другим вопросам, например к тому, в  чьих шлюпках мы поедем, и опять начали усердно предлагать свои, говоря, что они  этим хотят выразить нам уважение. Но мы уклонились и
342
сказали, что у нас много своих; опять упрашиванья с их стороны,  отказ с нашей. У них вытянулись лица.
Всё это такие мелочи, о которых странно бы было спорить, если б они  не вели за собой довольно важных последствий. Уступка их настояниям в пустяках  могла дать им повод требовать уступок и в серьезных вопросах и, пожалуй,  повести к некоторой заносчивости в сношениях с нами. Оттого адмирал и  придерживался постоянно принятой им в обращении с ними системы: кротости,  вежливости и твердости, как в мелочных, так и в важных делах. По мелочам этим,  которыми начались наши сношения, японцам предстояло составить себе о нас  понятие, а нам установить тон, который должен был господствовать в дальнейших  переговорах. Поэтому обстоятельство это гораздо важнее, нежели кажется с  первого взгляда.
У нас стали думать, чем бы оказать им внимание, чтоб смягчить  отказы, и придумали сшить легкие полотняные или коленкоровые башмаки, чтоб  надеть их, сверх сапог, входя в японские комнаты. Это — восточный обычай  скидать обувь: и японцам, конечно, должно понравиться, что мы не хотим топтать  их пола, на котором они едят, пьют и лежат. Пошла суматоха: надо было в сутки  сшить, разумеется на живую нитку, башмаки. Всех заняли, кто только умел держать  в руках иглу. Судя по тому, как плохо были сшиты мои башмаки, я подозреваю, что  их шил сам Фаддеев, хотя он и обещал дать шить паруснику. Некоторые из нас  подумывали было ехать в калошах, чтоб было что снять при входе в комнату, но  для однообразия последовали общему примеру. Впрочем, я, пожалуй, не прочь бы и  сапоги снять, даже сесть на пол, лишь бы присутствовать при церемонии.
Вечером, видим, опять едут японцы. «Который это раз? зачем?» — «Да  всё о церемониале». — «Что еще?» — «Губернатор просит, нельзя ли вам угоститься  без него: так выходит хорошо по-японски», — говорит Кичибе. «А по-русски  не выходит», — отвечают ему. Начались поклоны и упрашиванья. «Ну хорошо,  скажите им, — приказал объявить адмирал, узнав, зачем они приехали, — что,  пожалуй, они могут подать чай, так как это их обычай; но чтоб о завтраке и  помину не было».
Японцы обрадовались и тому, особенно Кичибе. Видно, ему приказано от  губернатора непременно устроить, чтоб мы приняли завтрак: губернатору, конечно,
343
предписано от горочью, а этому от сиогуна. «Еще губернатор, — начал  Кичибе, — просит насчет шлюпок: нельзя ли вам ехать на нашей...» — «Нельзя», —  коротко и сухо отвечено ему.
Стали потом договариваться о свите, о числе людей, о карауле, о  носилках, которых мы требовали для всех офицеров непременно. И обо всем надо  было спорить почти до слез. О музыке они не сделали, против ожидания, никакого  возражения; вероятно, всем, в том числе и губернатору, хотелось послушать ее.  Уехали.
На другой день, 8-го числа, явились опять, попробовали, по  обыкновению, настоять на угощении завтраком, также на том, чтоб ехать на их  шлюпках, но напрасно. Им очень хотелось настоять на этом, конечно затем, чтоб  показать народу, что мы не едем сами, а нас  везут, словом, что чужие в Японии воли не имеют.
Потом переводчики попросили изложить по-голландски все пункты  церемониала и отдать бумагу им для доставления губернатору. Им сказано, что  бумага к вечеру будет готова и чтоб они приехали за ней; но они объявили, что  лучше подождут. Я ушел обедать, а они всё ждали, потом лег спать, опять пришел,  а они не уезжали, и так прождали до ночи. Им дали на юте обедать, и Посьет  обедал с ними. Нужды нет, что у них не едят мяса, а они ели у нас пирожки с  говядиной и суп с курицей. Велели принести с лодок и свой обед, между прочим  рыбу, жареную, прессованную и разрезанную  правильными кусочками. К. Н. Посьет говорит, что это хорошо. Не знаю, правда  ли: он в деле гастрономии такой снисходительный.
Они уехали, сказав, что свидание назначено завтра, 9-го числа, что рентмейстер, первый после губернатора чиновник в  городе, и два губернаторские секретаря приедут известить нас, когда губернатор  будет готов принять. Мы назначили им в 10-ть часов утра. Тут они пустились в  договоры, как примем, где посадим чиновников. «На креслах, на диване, на полу:  пусть сядут, как хотят, направо, налево, пусть влезут хоть на стол», — сказано  им. «Нельзя ли нарисовать, как они будут сидеть?» — сказал Кичибе.
Ну сделайте милость, скажите, что делать с таким народом? А надо  говорить о деле. Дай Бог терпение! Вот что значит запереться от всех: незаметно  в детство впадешь.
344
Настало вожделенное утро. Мы целый месяц здесь: знаем подробно  японских свиней, оленей, даже раков, не говоря о самих японцах, а о Японии еще  ничего сказать не могли. «Фаддеев! весь парадный костюм мне приготовить; и ты  поедешь; оденься». Все нарядились в парадные платья. Я спросил белый жилет,  смотрю — он уже не белый, а желтый. Шелковые галстухи, лайковые перчатки — все  были в каких-то чрезвычайно ровных, круглых и очень недурных пятнах, разных  видов, смотря по цвету, например на белых перчатках были зеленоватые пятна, на  палевых оранжевые, на коричневых масака и так далее: всё от морской сырости.  «Что ж ты не проветривал? — строго заметил я Фаддееву, — видишь, ни одной  годной пары нет?» — «Да это так нарочно сделано», — отвечал он, пораженный  круглой, правильной формой пятен. «А галстухи тоже нарочно с пятнами?» Фаддеев  стороной посмотрел на галстухи. «И они в пятнах, — сказал он про себя, —  что за чудо!»
Но о перчатках нечего было и хлопотать: мы с апреля, то есть с мыса  Доброй Надежды, и не пробовали надевать их — напрасный труд, не наденешь в  этом жару, а и наденешь, так будешь не рад — не скинешь после.
В 10-м часу приехали, сначала оппер-баниосы, потом и секретари. Мне  и К. Н. Посьету поручено было их встретить на шканцах и проводить к  адмиралу. Около фрегата собралось более ста японских лодок с голым  народонаселением. Славно: пестроты нет, все в одном и том же костюме, с большим  вкусом! Мы с Посьетом ждали у грот-мачты, скоро ли появятся гости и что за  секретари в Японии, похожи ли на наших?
Вот идут по трапу и ступают на палубу, один за другим, и старые и  молодые японцы, и об одной, и о двух шпагах, в черных и серых кофтах, с  особенно тщательно причесанными затылками, с особенно чисто выбритыми лбами и  бородой, — словом, молодец к молодцу: длиннолицые и круглолицые, самые  смуглые, и изжелта, и посветлее, подслеповатые и с выпученными глазами, то  донельзя гладкие, то до невозможности рябые. А что за челюсти, что за зубы! И  всё это лезло, лезло на палубу... Да будет ли конец? Показались переводчики, а  за ними и секретари. «Которые же секретари? где?» — спрашивали мы. «Да  вот!..»
Весь этот люд, то есть свита, все до одного вдруг, как по команде,  положили руки на колени, и поклонились
345
низко, и долго оставались в таком положении, как будто хотят играть  в чехарду. «Это-то секретари?» На трап шли, переваливаясь с ноги на ногу, два  старика, лет 70-ти каждый, плешивые, с седыми жиденькими косичками,  в богатых штофных юбках, с широкой бархатной по подолу обшивкой, в белых  бумажных чулках и, как все прочие, в соломенных сандалиях. Они едва подняли  веки на нас, на всё, что было кругом, и тотчас же опустили. Грянула  музыка — опять они подняли веки и опять опустили. Потом тихо поплелись,  шаркая подошвами, куда мы повели их, не глядя по сторонам. Оппер-баниосы тут же  поступили в их свиту и шли за ними. И они, в свою очередь, хикали,  когда те обращали к ним речь. Сначала их привели в капитанскую каюту и  посадили, по вчерашнему рисунку, на два кресла. Прочие не смели сесть.  Секретари объявили, что желали бы видеть адмирала.
Так же сонно, не глядя ни на что вокруг, спустились они в  адмиральскую каюту. Там, чтоб почтить их донельзя, подложили им на кресла, в  отличие от свиты, по сафьяновой подушке, так что ноги у них не доставали  до полу. Чего, кажется, почетнее? Им принесли чаю и наливки. Чай они хлебнули,  а от наливки отказались, сказав, что им некогда, что они приехали только от  губернатора объявить, что его превосходительство ожидает русских. Они просили  нас не тотчас ехать вслед за ними, чтоб успеть приехать вовремя и встретить  нас. «Наши лодки так скоро, как ваши, ходить не могут», — прибавили они.  Баниосы остались, чтоб ехать с нами».
9-го сентября.
День рождения его императорского высочества великого князя  Константина Николаевича.Когда, после молебна, мы стали садиться на шлюпки, в  эту минуту, по свистку, взвились кверху по снастям свернутые флаги, и люди  побежали по реям, лишь только русский флаг появился на адмиральском катере.  Едва катер тронулся с места, флаги всех наций мгновенно развернулись на обоих  судах и ярко запестрели на солнце. Вместе с гимном «Боже, царя храни» грянуло  троекратное ура. Все бывшие на шлюпках японцы, человек до пятисот, на минуту  оцепенели, потом, в свою очередь, единодушно огласили воздух криком изумления и  восторга.
346
Впереди шла адмиральская гичка: К. Н. Посьет ехал в ней, чтоб  установить на берегу почетный караул. Сзади ехал катер с караулом, потом  другой, с музыкантами и служителями, далее шлюпка с офицерами, за ней катер,  где был адмирал со свитой. Сзади шел еще вельбот; там сидел один из офицеров.  Впереди, сзади, по бокам торопились во множестве японские шлюпки — одни,  чтоб идти рядом, другие хотели обогнать. Ехали медленно, около часа; музыка  играла всё время. По батареям, пристаням, холмам — везде толпились кучи  бритых голов, разноцветных, больше синих, халатов. Лодки, как утки, плавали  вокруг, но близко к нам не подходили.
Мы с любопытством смотрели на великолепные берега пролива, мимо  которых ехали. Я опять не мог защититься от досады, глядя на места, где природа  сделала с своей стороны всё, чтоб дать человеку случай приложить и свою  творческую руку и наделать чудес, и где человек ничего не сделал. Вон тот холм,  как он ни зелен, ни приютен, но ему чего-то недостает: он должен бы быть  увенчан белой колоннадой с портиком или виллой с балконами на все стороны, с  парком, с бегущими по отлогостям тропинками. А там, в рытвине, хорошо бы  устроить спуск и дорогу к морю да пристань, у которой шипели бы пароходы и гомозились  люди. Тут, на высокой горе, стоять бы монастырю с башнями, куполами и золотым,  далеко сияющим из-за кедров, крестом. Здесь бы хорошо быть складочным  магазинам, перед которыми теснились бы суда с лесом мачт...
«А что, если б у японцев взять Нагасаки?» — сказал я вслух,  увлеченный мечтами. Некоторые засмеялись. «Они пользоваться не умеют, —  продолжал я, — что бы было здесь, если б этим портом владели другие?  Посмотрите, какие места! Весь Восточный океан оживился бы торговлей...»
Я хотел развивать свою мысль о том, как Япония связалась бы  торговыми путями, через Китай и Корею, с Европой и Сибирью; но мы подъезжали к  берегу. «Где же город?» — «Да вот он», — говорят. «Весь тут? за мысом  ничего нет? так только-то?»
Мы не верили глазам, глядя на тесную кучу серых, невзрачных,  одноэтажных домов. Налево, где я предполагал продолжение города, ничего не  было: пустой берег, маленькие деревушки да отдельные, вероятно рыбачьи, хижины.  По мысам, которыми замыкается пролив, всё те
347
же дрянные батареи да какие-то низенькие и длинные здания, вроде  казарм. К берегам жмутся неуклюжие большие лодки. И всё завешено: и домы, и  лодки, и улицы, а народ, которому бы очень не мешало завеситься, ходит уж  чересчур нараспашку.
Я начитался о многолюдстве японских городов и теперь понять не мог, где же помещается тут до шестидесяти тысяч жителей, как говорит, кажется,  Тунберг? «Сколько жителей в Нагасаки?» — спросил я однажды  Бабб-Городзаймона, через переводчика разумеется. Он повторил вопрос по-японски  и посмотрел на другого баниоса, тот на третьего, этот на ондер-баниоса, а  ондер-баниос на переводчика. И так вопрос и взгляд дошли опять до Бабы, но без  ответа. «Иногда бывает меньше, — сказал наконец Садагора, — а в  другой раз больше». Вот вам и ответ! Они всего боятся; всё им запрещено:  проврутся во вздоре — и за то беда. Я спросил однажды, как зовут сиогуна.  «Не знаем», — говорят. Впрочем, у них имя государя действительно почти  тайна, или по крайней мере они, из благоговения, не произносят его; по смерти  его ему дают другое имя. У них вообще есть обычай менять имена по нескольку раз  в жизни, в разные эпохи, например при женитьбе и тому подобных обстоятельствах.
Мы всё ближе и ближе подходили к городу: везде, на высотах, и по  берегу, и на лодках, тьмы людей. Вот наконец и голландская фактория. Несколько  голландцев сидят на балконе. Мне показалось, что один из них поклонился нам,  когда мы поравнялись с ними. Но вот наши передние шлюпки пристали, а  адмиральский катер, в котором был и я, держался на веслах, ожидая, пока там всё  установится.
Берег! берег! Наконец мы ступили на японскую землю. Мы вышли на  каменную пристань. Ну, берег не очень занимательный: хоть и не выходить!
На пристань вела довольно высокая, из дикого камня, лестница.  Набережная плотно убита была песком: это широкая площадка. Домы были завешены  сплошной, синей и белой, холстиной. Караул построился в две шеренги по правую  сторону пристани, офицеры по левую. Сзади толпился тощей кучкой народ, мелкий,  большею частью некрасивый и голый. Видно было, что на набережную пустили весьма  немногих: прочие глядели с крыш, из-за занавесок, провертя в них отверстия, с  террас,
348
с гор — отвсюду. В толпе суетился какой-то старик с злым лицом,  тоже не очень одетый. Он унимал народ, не давал лезть вперед, чему кроме  убедительных слов немало способствовала ему предлинная жердь, которая была у  него в руках.
Едва адмирал ступил на берег, музыка заиграла, караул и офицеры  отдали честь. А где же встреча, кто ж примет: одни переводчики? Нет, это шутки!  Велено спросить, узнать и вытребовать.
Переводчики засуетились, забегали, а мы пока осматривали носилки,  или «норимоны» по-японски, которые, по уговору, ожидали нас на берегу. Их было  двенадцать или еще, кажется, больше, по числу офицеров. Я думаю, их собрали со  всего города. Они заменяют в Японии наши кареты. Носилки, довольно красивые на  взгляд, обиты разными материями, украшены значками и кистями. Но в них сесть  было нельзя: или ног, или головы девать некуда. «Не для пыток ли заведены  у них эти экипажи?» — подумаешь, глядя на них. Полунагие носильщики на  толстой жерди, продетой вверху, несут норимоны на плечах. Всё это крайне  неловко, не то что в Китае. В Гонконге меня носили в препокойных и  удобных носилках, вроде наших качелей, на которых простой народ качается на  Святой неделе. В них сидишь, как в креслах. Кроме носилок была тут, говорят,  еще и лошадь. Я не заметил лошади и не знаю, зачем она была. В этой суматохе простительно и слона не заметить. Кое-кто из наших попробовали было влезть в  эти клетки, то есть носилки, но тотчас же выскочили и пошли пешком.
Наконец явился какой-то старик с сонными глазами, хорошо одетый; за  ним свита. Он стал неподвижно перед нами и смотрел на нас вяло. Не знаю,  торжественность ли они выражают этим апатическим взглядом, но только сначала,  без привычки, трудно без смеху глядеть на эти фигуры в юбках, с косичками и  голыми коленками.
Я стоял сзади, в свите адмирала, в хвосте нашей колонны. Вдруг  впереди раздалась команда «Марш вперед!», музыка грянула, и весь отряд тронулся  с места. Слышались мерные и дробные шаги идущих в ногу матросов. Отошли не  более ста сажен по песчаной набережной и стали подниматься на другую каменную  лестницу. По сторонам расставлены были, на сажень один от другого, японские...  Ужели это солдаты? Посмотрите, что это такое: взятые на подбор, поменьше ростом, японцы  в маленьких, в форме воронки, лакированных шапках, с сонными глазами. Они  стояли, откинувшись корпусом назад, ноги врозь, с согнутыми коленками. На  плечах у них, казалось, были ружья: надо подозревать так, потому что самые ружья  спрятаны в чехлах, а может быть, были одни чехлы без ружей. Здесь всё может  быть, чего в других местах не бывает.
Мы еще были внизу, а колонна змеилась уже по лестнице, штыки  сверкали на солнце, музыка уходила вперед и играла всё глуше и глуше.  Скомандовали: «Левое плечо вперед!» — колонна сжалась, точно змей, в  кольцо, потом растянулась и взяла направо; музыка заиграла еще глуше, как будто  вошла под свод, и вдруг смолкла.
Над головой у нас голубое, чудесное небо, вдали террасы гор, кругом  странная улица с непохожими на наши домами и людьми тоже.
Мы завернули за колонной направо, прошли ворота и очутились на  чистом, мощеном дворе перед широким деревянным крыльцом без дверей.
Прежде всего бросается в глаза необыкновенная опрятность двора,  деревянной, крытой циновками лестницы, наконец, и самих японцев. В этом им надо  отдать справедливость. Все они отличаются чистотой и опрятностью, как в своей  собственной персоне, так и в платье. Как бы в этой густой косе не  присутствовать разным запахам, на этих халатах не быть пятнам? Нет ничего. Не  говорю уже о чиновниках: те и опрятно и со вкусом одеты; но взглянешь и на  нищего, видишь наготу или разорванный халат, а пятен, грязи нет. Тогда как у  китайцев, например, чего не натерпишься, стоя в толпе! Один запах сандального дерева  чего стоит! от дыхания, напитанного чесноком, кажется, муха умрет на лету. От  японцев никакого запаха. Глядишь на голову: через косу сквозит бритый, но  чистый череп; голые руки далеко видны в широком рукаве: смуглы, правда, но  все-таки чисты. Манеры у них приличны; в обращении они вежливы — словом,  всем бы порядочные люди, да нельзя с ними дела иметь: медлят, хитрят,  обманывают, а потом откажут. Бить их жаль. Они такой порядок устроили у себя,  что если б и захотели не отказать или вообще сделать что-нибудь такое, чего не  было прежде, даже и хорошее, так не могут, по крайней мере добровольно.  Например: вот они решили, лет двести с лишком назад, что европейцы вредны и что с ними никакого дела иметь нельзя, и  теперь сами не могут изменить этого. А, уж конечно, они убедились, особенно в  новое время, что если б пустить иностранцев, так от них многому бы можно  научиться: жить получше, быть посведущее во всем, сильнее, богаче.
Правительство знает это, но, по крайней памяти, боится, что  христианская вера вредна для их законов и властей. Пусть бы оно решило теперь,  что это вздор и что необходимо опять сдружиться с чужестранцами. Да как? Кто  начнет и предложит? Члены верховного совета? — Сиогун велит им распороть  себе брюхо. Сиогун? — Верховный совет предложит ему уступить место  другому. Микадо не предложит, а если бы и вздумал, так сиогун не сошьет ему  нового халата и даст два дня сряду обедать на одной и той же посуде.
Известно, что этот микадо (настоящий, законный государь, отодвинутый  узурпаторами-наместниками, или сиогунами, на задний план) не может ни надеть  два раза одного платья, ни дважды обедать на одной посуде. Всё это каждый день  меняется, и сиогун аккуратно поставляет ему обновки, но простые, подешевле.
Японцы так хорошо устроили у себя внутреннее управление, что совет  не может сделать ничего без сиогуна, сиогун без совета и оба вместе без  удельных князей. И так система их держится и будет держаться на своих  искусственных основаниях до тех пор, пока не помогут им ниспровергнуть  ее... американцы или хоть... мы!
А теперь они еще пока боятся и подумать выглянуть на свет Божий  из-под этого колпака, которым так плотно сами накрыли себя. Как они испуганы и  огорчены нашим внезапным появлением у их берегов! Четыре большие судна,  огромные пушки, множество людей и твердый, небывалый тон в предложениях,  самостоятельность в поступках! Что ж это такое?
Как они засуетились, когда попросили их убрать подальше караульные  лодки от наших судов, когда вдруг вздумали и послали одно из судов в Китай,  другое на север без позволения губернатора, который привык, чтоб судно не  качнулось на японских водах без спроса, чтоб даже шлюпки европейцев не ездили  по гавани! Теперь им холодно объявляют, чего хотят и чего не хотят. Они думают  противиться, иногда вдруг заговорят по-прежнему,
351
требуют, а сами глазами  умоляют не отказать, чтоб им не досталось свыше. Им поставится всякая наша вина  в вину. Узнав, что завтра наше судно идет в море, они бегут к губернатору и  торопятся привезти разрешение. Мы хохочем. Они объявили, что с батарей будут  палить, завидя суда в море, и этим намекнули, что у них есть пушки, которые  даже палят. «Палите», — отвечаем с улыбкой. Просят не ездить далеко по  рейду — мы ничего не отвечаем и едем. А губернатор всё еще поднимает нос:  делает запросы, хочет настаивать, да вдруг и спустится, уступит.
Давно ли сарказмом отвечали японцы на совет голландского короля  отворить ворота европейцам?Им приводили в пример китайцев, сказав, что те  пускали европейцев только в один порт, и вот что из этого вышло: открытие пяти  портов, торговые трактаты, отмена стеснений и т. п. «Этого бы не случилось  с китайцами, — отвечали японцы, — если б они не пускали и в один  порт».
А вот теперь иностранцы постучались и в их заветные ворота с двух  сторон. Пришел и их черед практически решать вопрос: пускать  или не пускать европейцев, а  это всё равно для японцев, что быть или не быть. Пустить — гости опять  принесут свою веру, свои идеи, обычаи, уставы, товары и пороки. Не пускать...  но их и теперь четыре судна, а пожалуй, придет и десять, всё с длинными  пушками. А у них самих недлинные, и без станков или на соломенных станках. Есть  еще ружья с фитилями, сабли, даже по две за поясом у каждого, и отличные... да  что с этими игрушками сделаешь?
Пустить или не пустить — легко сказать! Пустить — когда им  было так тихо, покойно, хорошо — и спать и есть. Не пустить... а как гости  сами пойдут, да так, что губернатор не успеет прислать и позволения? С кем  посоветоваться? у кого спросить? Губернатор не смеет решить. Он пошлет спросить  в верховный совет, совет доложит сиогуну, сиогун — микадо. Этот прямой и  непосредственный родственник неба, брат, сын или племянник луны мог бы,  кажется, решить, но он сидит с своими двенадцатью супругами и несколькими стами  их помощниц, сочиняет стихи, играет на лютне и кушает каждый день на новой  посуде. Губернатору велят на всякий случай прогнать, истребить иностранцев или  по крайней мере ни за что не пускать в Едо. Губернатору
352
лучше бы, если б мы, минуя Нагасаки, прямо в Едо пришли: он отслужил  свой год и, сдав должность другому, прибывшему на смену, готовился отправиться  сам в Едо, домой, к семейству, которое удерживается там правительством и служит  порукой за мужа и отца, чтоб он не нашалил как-нибудь на границе. А пока мы  здесь, он не может ехать, даже когда приедет другой губернатор. И вот  губернатор начинает спроваживать гостей — нейдут; чуть он громко заговорит  или не исполняет просьб, не шлет свежей провизии, мешает шлюпкам  кататься — ему грозят идти в Едо; если не присылает, по вызову,  чиновников — ему говорят, что сейчас поедут сами искать их в Нагасаки, и  чиновники едут. «Будьте вы прокляты!» — думает, вероятно, он, и чиновники  то же, конечно, думают; только переводчик Кичибе ничего не думает: ему всё  равно, возьмут ли Японию, нет ли, он продолжает улыбаться, показывать свои  фортепиано изо рту, хикает и перед  губернатором, и перед нами.
Но что же делать им? и пустить нельзя, и не пустить мудрено. Они  попробуют хитрить: то скажут, что мы съели всех свиней в Нагасаки, и скоро не  будет свежей провизии; продают утку по талеру за штуку, думая этим надоесть.  Ничего не берет! Талеры платят и едят дорогих уток, всё равно как дешевых. Как  поступить? Свысока ли, как прежде, или как требует время и обстоятельства? Они,  в недоумении, пробуют и то и другое. Они видят, что их система замкнутости  и отчуждения, в которой одной они искали спасения, их ничему не научила, а  только остановила их рост. Она, как школьная затея, мгновенно рушилась при  появлении учителя. Они одни, без помощи; им ничего больше не остается, как  удариться в слезы и сказать: «Виноваты, мы дети!» — и, как детям, отдаться  под руководство старших.
Кто же будут эти старшие? Тут хитрые, неугомонные промышленники,  американцы, здесь горсть русских: русский штык, хотя еще мирный, безобидный,  гостем пока, но сверкнул уже при лучах японского солнца, на японском берегу  раздалось «Вперед!» Avis au Japon!
Если не нам, то американцам, если не американцам, то следующим за  ними — кому бы ни было, но скоро суждено опять влить в жилы Японии те  здоровые соки, которые она самоубийственно выпустила вместе с собственною
353
кровью из своего тела, и одряхлела в бессилии и мраке жалкого  детства.
Я не раз упомянул о разрезывании  брюха. Кажется, теперь этот обычай употребляется реже. После нашего прихода,  когда правительство убедится, что и ему самому, не только подданным, придется  изменить многое у себя, конечно будут пороть брюхо еще реже. А вот пока что  говорит об этом обычае мой ученый источник, из которого я привел некоторые  места в начале этого письма:
«Каким же образом тое отправляется, как себе чрево распарывать,  таким: собирают своих родителей и вместе идут в пагод, посреди того пагода  постилают циновки и ковры, на тех садятся и пиршествуют, на прощании ядят  иждивительно и сладко, а пьют много. И как уже пир окончится, тот, который  должен умереть, вставает и разрезывается накрест, так что его внутренняя вся  вон выходят. Которыя ж смеляе, то, по таком действии, и глотку себе  перерезывают. Думаю, что разных образцов, как себе чрево распарывать, между ими  боле до пятьдесяти восходит».
Кажется, иностранцам, если только уступит правительство,  с японским народом собственно не будет больших хлопот. Он чувствует  сильную потребность в развитии, и эта потребность проговаривается во многом.  Притом он беден, нуждается в сообщении с другими. Порядочные люди, особенно из  переводчиков, обращавшихся с европейцами, охают, как я писал, от скуки и  недостатка жизни умственной и нравственной. Низший класс тоже с завистью и  удивлением поглядывает на наши суда, на людей, просит у нас вина, пьет жадно  водку, хватает брошенный кусок хлеба, с детским любопытством вглядывается в  безделки, ловит на лету в своих лодках какую-нибудь тряпку, прячет. К нам  подъехала недавно лодка: в ней были два гребца, а на носу небрежно лежал хорошо  одетый мальчик лет тринадцати. Видно, что он выпросился погулять, посмотреть  корабль и других людей. Гребцы, по обыкновению, хватали всё, что им ни бросали,  но не ели, а подавали ему: он смотрел с любопытством и прятал. Им спустили на  веревке бутылку вина, водки, дали сухарей, конфект — всё брали. Да и  высший класс, кажется, тяготится отчуждением от мира и своей сонной и  бесплодной жизнию. Кто-то из переводчиков проговорился нам, что, в приезд  Резанова, в их верховном совете только двое, из семи или осьми членов, подали голос в пользу сношений с европейцами, а теперь только два  голоса говорят против этого. Кликни только клич — и японцы толпой вырвутся  из ворот своей тюрьмы. Они общежительны, охотно увлекаются новизной; и не  преследуй у них шпионы, как контрабанду, каждое прошептанное с иностранцами  слово, обмененный взгляд, наши суда сейчас же, без всяких трактатов, завалены  бы были всевозможными товарами, без помощи сиогуна, который все барыши берет  себе, нужды нет, что Япония, по словам властей, страна бедная и торговать будто  бы ей нечем.
Сколько у них жизни кроется под этой апатией, сколько веселости,  игривости! Куча способностей, дарований — всё это видно в мелочах, в  пустом разговоре, но видно также, что нет только содержания, что все  собственные силы жизни перекипели, перегорели и требуют новых, освежительных  начал. Японцы очень живы и натуральны; у них мало таких нелепостей, как у  китайцев; например, тяжелой, педантической, устарелой и ненужной учености, от  которой люди дуреют. Напротив, они всё выведывают, обо всем расспрашивают и всё  записывают. Все почти бывшие в Едо голландские путешественники рассказывают,  что к ним нарочно посылали японских ученых, чтоб заимствовать что-нибудь  новое и полезное. Между тем китайский ученый не смеет даже выразить свою мысль  живым, употребительным языком: это запрещено; он должен выражаться, как  показано в книгах. Если японцы и придерживаются старого, то из боязни только  нового, хотя и убеждены, что это новое лучше. Они сами скучают и зевают, тогда  как у китайцев, по рассказам, этого нет. Решительно японцы — французы,  китайцы — немцы здешних мест.
Но пока им не растолковано и особенно не доказано, что им хотят  добра, а не зла, они боятся перемен, хотя и желают, не доверяют чужим и ведут  себя, как дети. Они теперь мечутся, меряют орудия, когда они на них наведены,  хотят в одну минуту выучиться строить батареи, лить пушки, ядра и даже —  стрелять. Они не понимают, что Россия не была бы Россией, Англия Англией, в  торговле, войне и во всем, если б каждую заперли на замок. Не дети ли, когда  думали, что им довольно только не хотеть, так их и не тронут, не пойдут к ним  даже и тогда, если они претерпевших кораблекрушение и брошенных на их берега  иностранцев будут сажать в плен,
355
купеческие суда гонять прочь, а военные учтиво просить уйти и не  приходить? Они думали, что и всё так будет, что не доберутся до них, не захотят  или не смогут.
Вот они теперь ссылаются на свои законы, обычаи, полагая, что этого  довольно, что всё это будет уважено безусловно, несмотря на то что сами они не  хотели знать и слышать о чужих законах и обычаях. За настойчивостью кроется  страх, что мы не послушаем, не исполним их капризов. Им хочется отказать в  требованиях, но хочется и узнать, что им за это будет: в самом ли деле будут  драться, и больно ли? Ужели не пощадят их? Кажется, нет — и, пожалуй,  припомнят все: пролитую кровь христиан, оскорбление посланников, тюрьмы  пленных, грубости, надменность, чванство. Еще дела не начались, а на Лю-чу, в  прихожей у порога, и в Китае также, стоит нетерпеливо, как у долго не  отпирающихся дверей, толпа миссионеров: они ждут не дождутся, когда настанет  пора восстановить дерзко поверженный крест...
А нечего делать японцам против кораблей: у них, кроме лодок, ничего  нет. У этих лодок, как и у китайских джонок, паруса из циновок, очень мало из  холста, да еще открытая корма: оттого они и ходят только у берегов. Кемпфер  говорит, что в его время сиогун запретил строить суда иначе, чтоб они не ездили  в чужие земли. «Нечего, дескать, им там делать».
Но я забыл, что нас ждет Овосава Бунго-но-ками-сама, нагасакский  губернатор. Мы остановились на крыльце, а караул и музыканты на дворе. В сенях,  или первой комнате, устланной белыми циновками, мы увидели и наших  переводчиков. Впереди всех был Кичибе. Уж он маялся от нетерпения: ему, по-видимому,  давно хотелось очнуться от своей неподвижности, посуетиться, поговорить,  пошуметь и побегать. Только что мы на крыльцо, он вскочил, начал кланяться,  скалил зубы и усердно показывал рукой на анфиладу комнат, приглашая идти. Тут  началась церемония надеванья коленкоровых башмаков. Мы натаскивали, натаскивали  с Фаддеевым, едва натащили. Я не узнал Фаддеева: весь в красном, в ливрее, с  стоячим воротником, на вытяжке, а лицо на сторону — неподражаем! Он  числился при адмиральской каюте с откомандированием, для прислуги, ко мне.
Мы пошли по комнатам: с одной стороны заклеенная вместо стекол  бумагой оконная рама доходила до полу, с другой — подвижные  бумажные, разрисованные, и
356
весьма недурно, или сделанные из позолоченной и посеребренной бумаги  ширмы, так что не узнаешь, одна ли это огромная зала или несколько комнат.
В глубине зал сидели, в несколько рядов, тесной кучей, на пятках  человеческие фигуры в богатых платьях, с комическою важностью. Ни бровь,  ни глаз не шевелились. Не слышно и не видно было, дышат ли, мигают ли эти  фигуры, живые ли они, наконец? И сколько их! Вот целые ряды в большой комнате;  вот две массивные фигуры седых стариков посажены в маленьком проходе, как  фарфоровые куклы; далее тянутся опять длинные шеренги. Тут и молодые и старые с  густыми и жиденькими косичками, похожими на крысий хвост. Какие лица, какие  выражения на них! Ни одна фигура не смотрит на нас, не следит с жадным  любопытством за нами, а ведь этого ничего не было у них сорок лет, и почти  никто из них не видал других людей, кроме подобных себе. Между тем все они  уставили глаза в стену или в пол и, кажется, побились об заклад о том, кто  сделает лицо глупее. Все, более или менее, успели в этом; многие, конечно,  неумышленно.
Общий вид картины был оригинален. Я был как нельзя более доволен  этим странным, фантастическим зрелищем. Тишина была идеальная. Раздавались  только наши шаги. «Башмаки, башмаки!» — слышу вдруг чей-то шепот.  Гляжу — на мне сапоги. А где башмаки? «Еще за три комнаты оставил», —  говорят мне. Я увлекся и не заметил. Я назад: в самом деле, коленкоровые  башмаки лежали на полу. Сидевшие в этой комнате фигуры продолжали сидеть так же  смирно и без нас, как при нас; они и не взглянули на меня. Догоняю товарищей,  но отсталых не я один: то тот, то другой наклонится и подбирает башмаки.  Наконец входим в залу, светлее и больше других; справа стоял, в нише,  золоченый большой лук: знак ли это губернаторского сана или так,  украшение — я добиться не мог. Зала, как и все прочие комнаты, устлана  была до того мягкими циновками, что идешь, как по тюфяку. Здесь эффект сидящих  на полу фигур был еще ярче. Я насчитал их тридцать.
В одно время с нами показался в залу и Овосава Бунго-но-ками-сама,  высокий, худощавый мужчина, лет пятидесяти, с важным, строгим и довольно умным  выражением в лице. Овосава — это имя, Бунгоно — нечто вроде фамилии,  которая, кажется, дается, как и в некоторых европейских государствах, от владений, поместьев или земель, по  крайней мере так у высшего сословия. Частица «но» повторяется в большей части  фамилий и есть, кажется, не что иное, как грамматическая форма. Ками —  почетное название, вроде нашего и кавалер; сама — господин,  титул, прибавляемый сзади имен всех чиновных лиц.
Мы взаимно раскланялись. Кланяясь, я случайно взглянул на  ноги — проклятых башмаков нет как нет: они лежат подле сапог. Опираясь на  руку барона Крюднера, которую он протянул мне из сострадания, я с трудом  напялил их на ноги. «Нехорошо», — прошептал барон и засмеялся слышным  только мне да ему смехом, похожим на кашель. Я, вместо ответа, показал ему на  его ноги: они были без башмаков. «Нехорошо», — прошептал я в свою очередь.
А между тем губернатор, после первых приветствий, просил передать  ему письмо и, указывая на стоявший на столике маленький лакированный ящик,  предложил положить письмо туда.
Тут бы следовало, кажется, говорить о деле, но губернатор просил  прежде отдохнуть, бог ведает от  каких подвигов, и потом уже возобновить разговор, а сам скрылся. Первая часть  свидания прошла, по уговору, стоя.
В отдыхальне, как мы прозвали  комнату, в которую нас повели и через которую мы проходили, уже не было никого:  сидящие фигуры убрались вон. Там стояли привезенные с нами кресло и четыре  стула. Мы тотчас же и расположились на них. А кому недостало, те присутствовали  тут же, стоя. Нечего и говорить, что я пришел в отдыхальню без башмаков: они  остались в приемной зале, куда я должен был сходить за ними. Наконец я положил  их в шляпу, и дело там и осталось.
За нами вслед, шумной толпой, явились знакомые лица —  переводчики: они ринулись на пол и в три ряда уселись по-своему. Мы завели с  ними разговор. «У вас стекол нет вовсе в рамах?» — спросил  К. Н. Посьет. «Нет», — был ответ. «У вас все домы в один этаж  или бывают в два этажа?» — спрашивал Посьет. «Бывают в два», — отвечал  Кичибе и поглядел на Льоду. «И в три», — сказал тот и поглядел на  Садагору. «Бывают тоже и в пять», — сказал Садагора. Мы засмеялись. «Часто  у вас бывают землетрясения?» — спросил Посьет. «Да, бывают», —  отвечал Садагора, глядя на Льоду. «Как
358
часто: в десять или двадцать лет?» — «Да, и в десять, и  в двадцать лет бывают», — сказал Льода, поглядывая на Кичибе и на  Садагору. «Горы расседаются, и домы падают», — прибавил Садагора. И в этом  тоне продолжался весь разговор.
Вдруг из дверей явились, один за другим, двенадцать слуг, по числу  гостей; каждый нес обеими руками чашку с чаем, но без блюдечка. Подойдя к  гостю, слуга ловко падал на колени, кланялся, ставил чашку на пол, за неимением  столов и никакой мебели в комнатах, вставал, кланялся и уходил. Ужасно неловко  было тянуться со стула к полу в нашем платье. Я протягивал то одну, то другую  руку и насилу достал. Чай отличный, как желтый китайский. Он густ, крепок и  ароматен, только без сахару.
Опять появились слуги: каждый нес лакированную деревянную подставку,  с трубкой, табаком, маленькой глиняной жаровней, с горячими углями и  пепельницей, и тем же порядком ставили перед нами. С этим еще было труднее  возиться. Японцам хорошо, сидя на полу и в просторном платье, проделывать все  эти штуки: набивать трубку, закуривать углем, вытряхивать пепел; а нам каково  со стула? Я опять вспомнил угощенье Лисицы и Журавля.
Хотя табак японский был нам уже известен, но мы сочли долгом  выкурить по трубке, если только можно назвать трубкой эти наперстки, в которые  не поместится щепоть нюхательного, не то что курительного табаку. Кажется, я  выше сказал, что японский табак чрезвычайно мягок и крошится длинными  волокнами. Он так мелок, что в пачке, с первого взгляда, похож на кучу какой-то  темно-красной пыли.
Кичибе суетился: то побежит в приемную залу, то на крыльцо, то опять  к нам. Между прочим, он пришел спросить, можно ли позвать музыкантов отдохнуть. «Хорошо, можно», — отвечали ему и  в то же время послали офицера предупредить музыкантов, чтоб они больше одной  рюмки вина не пили.
Только что мы перестали курить, явились опять слуги, каждый с  деревянным, гладко отесанным и очень красивым, хотя и простым, ящиком.  Поставили перед нами по ящику: кто постарше, тем на ножках, прочим без ножек.  Открываем — конфекты. Большой кусок чего-то вроде торта, потом густое, как  тесто, желе, сложенное в виде сердечка; далее рыбка из дрянного сахара,
359
крашеная и намазанная каким-то маслом; наконец, мелкие, сухие  конфекты: обсахаренные плоды и, между прочим, морковь. Не правда ли, отчаянная  смелость в деле кондитерского искусства? А ничего, недурно: если, на основании  известной у нас в народе поговорки, можно «съесть и обсахаренную подошву», то  морковь, конечно, и подавно! Да, взаперти многого не выдумаешь, или, пожалуй,  чего не выдумаешь, начиная от варенной в сахаре моркови до пороху включительно,  что и доказали китайцы и японцы, выдумав и то и другое.
Наконец, не знаю в который раз, вбежавший Кичибе объявил, что если  мы отдохнули, то губернатор  ожидает нас, то есть если устали, хотел он, верно, сказать. В самом деле  устали от праздности. Это у них называется дело делать. Мы пошли опять в  приемную залу, и начался разговор.
Прежде всего сели на перенесенные в залу кресла, а губернатор на  маленькое возвышение, на четверть аршина от пола. Кичибе и Льода оба лежали  подле наших стульев, касаясь лбом пола. Было жарко, крупные капли пота  струились по лицу Кичибе. Он выслушивал слова губернатора, бросая на него с  полу почтительный и, как выстрел, пронзительный взгляд, потом приподнимал  голову, переводил нам и опять ложился лбом на пол. Льода лежал всё время так и  только исподлобья бросал такие же пронзительные взгляды то на губернатора, то  на нас. Старший был Кичибе, а Льода присутствовал только для поверки перевода  и, наконец, для того, что в одиночку они ничего не делают. Кругом, ровным бордюром  вдоль стен, сидели на пятках все чиновники и свита губернатора.
Воцарилось глубочайшее молчание. Губернатор вынул из лакированного  ящика бумагу и начал читать чуть слышным голосом, но внятно. Только что он  кончил, один старик лениво встал из ряда сидевших по правую руку, подошел к  губернатору, стал, или, вернее, пал на колени, с поклоном принял бумагу,  подошел к Кичибе, опять пал на колени, без поклона подал бумагу ему и сел на  свое место.
После этого вдруг раздался крикливый, жесткий, как карканье вороны,  голос Кичибе: он по-голландски передал содержание бумаги нам. Смеяться он не  смел, но втягивал воздух в себя; гримасам и всхлипываньям не было конца.
360
В бумаге заключалось согласие горочью принять письмо. Только было,  на вопрос адмирала, я разинул рот отвечать, как губернатор взял другую бумагу,  таким же порядком прочел ее; тот же старик, секретарь, взял и передал ее, с  теми же церемониями, Кичибе. В этой второй бумаге сказано было, что  «письмо будет принято, но что скорого ответа на него быть не может».
Оно покажется нелогично, не прочитавши письма, сказать, что скорого  ответа не может быть. Так, но имея дело с японцами, надо отчасти на время  отречься от европейской логики и помнить, что это крайний Восток. Я выше  сказал, что они народ незакоренелый без надежды и упрямый: напротив, логичный,  рассуждающий и способный к принятию других убеждений, если найдет их нужными.  Это справедливо во всех тех случаях, которые им известны по опыту; там же,  напротив, где для них всё ново, они медлят, высматривают, выжидают, хитрят. Не  правы ли они до некоторой степени? От европейцев добра видели они пока мало, а  зла много: оттого и самое отчуждение их логично. Португальские миссионеры  привезли им религию, которую многие японцы доверчиво приняли и исповедовали. Но  ученики Лойолы привезли туда и свои страстишки: гордость, любовь к власти, к  золоту, к серебру, даже к превосходной японской меди, которую вывозили  в невероятных количествах, и вообще всякую любовь, кроме христианской. Вам  известно, что было следствием этого: варфоломеевские ночи и отчуждение от  света.
Но если вспомнить, что делалось в эпоху младенчества наших старых  государств, как встречали всякую новизну, которой не понимали, всякое открытие,  как жгли лекарей, преследовали физиков и астрономов, то едва ли японцы не более  своих просветителей заслуживают снисхождения в упрямом желании отделаться от  иноземцев. Удивительно ли после этого, что осторожность и боязнь повторения  старых зол отдалили их от нас, помешали им вырасти и что у них осталась только  их природная смышленость да несколько опытов, давших им фальшивое понятие обо  всем, что носит название образованности?
Пока читали бумаги, я всматривался в лица губернатора и его  придворных, занимаясь сортировкою физиономий на смышленые, живые, вовсе глупые  или только затупелые от недостатка умственного движения. Было
361
также несколько загадочных, скрытных и лукавых лиц. У многих в  глазах прятался огонь, хотя они и смотрели, по обыкновению, сонно и вяло.  Любопытно было наблюдать эти спящие страсти, непробужденные и нетронутые  желания, вместо которых выглядывало детское притворство или крайняя неловкость.  У них, кажется, в обычае казаться при старшем как можно глупее, и оттого тут  было много лиц, глупых из почтения. Если губернатор и казался умнее прочих, так  это, может быть, потому, что он был старше всех. А в Едо и он кажется  глуп. Одно лицо забавнее другого.
Вон и все наши приятели: Баба-Городзаймон например, его узнать  нельзя: он, из почтения, даже похудел немного. Чиновники сидели, едва смея  дохнуть, и так ровно, как будто во фронте. Напрасно я хочу поздороваться  с кем-нибудь глазами: ни Самбро, ни Ойе-Саброски, ни переводчики не  показывают вида, что замечают нас.
Впрочем, в их уважении к старшим я не заметил страха или  подобострастия: это делается у них как-то проще, искреннее, с теплотой, почти,  можно сказать, с любовью, и оттого это не неприятно видеть. Что касается до  лежанья на полу, до неподвижности и комической важности, какую сохраняют они в  торжественных случаях, то, вероятно, это если не комедия, то балет в восточном  вкусе, во всяком случае спектакль, представленный для нас. Должно быть, и  японцы в другое время не сидят точно одурелые или как фигуры воскового  кабинета, не делают таких глупых лиц и не валяются по полу, а обходятся между  собою проще и искреннее, как и мы не таскаем же между собой везде караул и  музыку. Так думалось мне, и мало ли что думалось!
Еще мне понравилось в этом собрании шелковых халатов, юбок и  мантилий отсутствие ярких и резких красок. Ни одного цельного цвета, красного,  желтого, зеленого: всё смесь, нежные, смягченные тоны того, другого или  третьего. Не верьте картинкам, на которых японцы представлены какими-то  попугаями. И простой народ здесь не похож костюмами на ту толпу мужчин, женщин  и детей, которую я видел на одной плантации в Сингапуре. Там я поражен был  смесью ярких платьев на малайцах и индийцах и счел их за какое-то собрание птицв кабинете натуральной истории. Здесь, в толпе низшего класса, в большинстве,  во-первых, бросается в глаза нагота,
362
как я сказал, а потом преобладает какой-нибудь один цвет, но не из  ярких, большею частью синий. В платьях же других, высших классов допущены  все смешанные цвета, но с большою строгостью и вкусом в выборе их.
Пробегая глазами только по платьям и не добираясь до этих бритых  голов, тупых взглядов и выдавшихся верхних челюстей, я забывал, где сижу:  вместо крайнего Востока как будто на крайнем Западе: цвет? в туалете — как  у европейских женщин. Я заметил не более пяти штофных, и то неярких, юбок у  стариков; у прочих, у кого гладкая серая или дикого цвета юбка, у других  темно-синего, цвета Adelaпde, vert-de-gris, vert de pomme —  словом, все наши новейшие модные цвета, couleurs fantaisie,были тут.
Губернатор был в халате и юбке одного цвета, pensйe,с темными тоненькими полосками. Мантилья его покроем отличалась от других. У  всех прочих спина и рукава гладкие: последние, у кисти руки, широки; всё вместе  похоже на мантильи наших дам; у него рукава с боков разрезаны, и от них идут  какие-то надставки, вроде маленьких крыльев. Это, как я узнал после,  полупарадный костюм, соответствующий нашим вицмундирам. Скажите, думал ли я,  думали ли вы, что мне придется писать о японских модах?
Обычай сидеть на пятках происходит у них будто бы, как я читал  где-то, оттого, что восточные народы считают неприличным показывать ноги,  особенно перед высшими лицами. Не думаю: по крайней мере, сидя на наших  стульях, они без церемонии выказывают голые ноги выше, нежели нужно, и  нисколько этим не смущаются. Пусть они не считают нас за старших, но они  воздерживались бы от этого по привычке, если б она у них была. Вся разница в  восточной манере сидеть от нашей произошла, кажется, от простой и самой  естественной причины. В Европе нежарко: мы ищем света и строим домы с  большими окнами, сидим на возвышениях, чтоб быть ближе к свету; нам нужны  стулья и столы. В Азии, напротив, прячутся от солнца: от этого окошек  почти нет. Зачем же им в полупотемках громоздиться на
363
каких-то хитро придуманных подставках, когда сама природа указывает  возможность сесть там, где стоишь? А если приходится сидеть, обедать,  беседовать, заниматься делом на том же месте, где ходишь, то, разумеется,  пожелаешь, чтоб ноги были у всех чисты. От этого на Востоке, при входе, и надо  снять туфли или сандалии. Самые земные поклоны у них происходят от обычая  сидеть на пятках. Стоять перед старшим или перед гостем, по их обычаю,  неучтиво: они, встречая гостя, сейчас опускаются на пол, а сидя на полу, как же  можно иначе поклониться почтительно, как не до земли?
С какой холодной важностью и строгостью в лице, с каким достоинством  говорил губернатор, глядя полусурово, но с любопытством на нас, на новые для  него лица, манеры, прически, на шитые золотом и серебром мундиры, на наше  открытое и свободное между собой обращение! Мы скрадывали невольные улыбки,  глядя, как он старался поддержать свое истинно японское достоинство.
Но это длилось недолго. Вдруг, когда он стал объяснять, почему скоро  нельзя получить ответа из Едо, приводя, между причинами, расстояние, адмирал  сделал ему самый простой и естественный вопрос: «А если мы сами пойдем в Едо  морем на своих судах: дело значительно ускорится? Мы, при хорошем ветре, можем  быть там в какую-нибудь неделю. Как он думает?» Какая вдруг перемена с  губернатором: что с ним сделалось? куда делся торжественный, сухой и важный тон  и гордая мина? Его японское превосходительство смутился. Он вдруг снизошел с  высоты своего величия, как-то иначе стал сидеть, смотреть; потом склонил  немного голову на левую сторону и с умильной улыбкой, мягким, вкрадчивым  голосом говорил тихо и долго. «Хи, хи, хи!» — слышалось только из Кичибе,  который, как груда какая-нибудь, образующая фигурой опрокинутую вверх дном  шлюпку, лежал на полу, судорожно подергиваясь от этого всем существом его  произносимого «хи». Губернатор говорил, что «японскому  глазу больно видеть чужие суда в других портах Японии, кроме  Нагасаки; что ответа мы тем не ускорим, когда пойдем сами», и т. п.
После «делового» разговора начались взаимные учтивости. С обеих  сторон уверяли, что очень рады познакомиться. Мы не лгали: нам в самом деле  любопытно было видеть губернатора, тем более что мы месяц не сходили
364
с фрегата и во всяком случае видели в этом развлечение. Но за г-на  Овосаву можно было поручиться, что в нем в эту минуту сидел сам отец лжи,  дьявол, к которому он нас, конечно, и посылал мысленно. Говорят, не в пору  гость хуже татарина: в этом смысле русские были для него действительно хуже  татар. Я сказал выше, что Овосаве оставалось всего каких-нибудь два месяца до  отъезда, когда мы приехали. Событие это, то есть наш приход, так важно для  Японии, что правительство сочло необходимым присутствие обоих губернаторов в  Нагасаки. Не правда ли, что Овосава Бунго-но имел причину сетовать на наше посещение?
После размена учтивостей губернатор встал и хотел было уходить, но  адмирал предложил еще некоторые вопросы. Губернатор просил отложить их до  другого времени, опасаясь, конечно, всяких вопросов, на которые, без разрешения  из Едо, не знал, что отвечать. Он раскланялся и скрылся. Мы пошли назад. За  нами толпа чиновников и переводчиков. Тут был и Бабб-Городзаймон. «Здравствуй,  Бабб!» — сказал я, уж не помню, на каком языке. Он приветливо кивнул  головой. Тут мы видели его чуть ли не в последний раз. Его в тот же день услали  с нашим письмом в Едо. Он был счастлив: он тоже отслужил годичный срок и  готовился уехать с губернатором к семейству, в объятия супруги, а может быть и  супруг: у них многоженство не запрещено.
Проходя через отдыхальню,  мы были остановлены переводчиками. Они заступили нам дорогу и просили покушать.  В комнате стоял большой, прекрасно сервированный стол, уставленный блюдами,  бутылками всех форм, с мадерой, бордо, и чего-чего там не было! И всё на  европейский лад. Вероятно, стол, посуда и вина, а может быть и кушанья, взяты  были у голландцев. Адмирал приказал повторить свое неизбежное условие, то есть  чтоб губернатор участвовал в завтраке. Кичибе, кланяясь, разводил руками,  давился судорожным смехом, и всё двигался к столу, усердно приглашая и нас.  Другие не отставали от него, улыбались, приседали — всё напрасно. Мы  покосились на завтрак, но твердо прошли мимо, не слушая переводчиков. Едва мы  вышли на крыльцо, музыка заиграла, караул отдал честь полномочному, и мы в  прежнем порядке двинулись к пристани.
На пристани вдруг вижу в руках у Фаддеева и у прочих наших слуг те  самые ящики с конфектами, которые
365
ставили перед нами. «Что это у тебя?» — спросил я. «Коробки  какие-то». — «Где ты взял?» — «Китаец дал... то бишь японец». —  «Зачем?» — «Не могу знать». — «Зачем же ты брал, когда не  знаешь?» — «Отчего не взять? Он сказал: на вот, возьми, отнеси домой,  господам». — «Как же он тебе сказал, на каком языке?» —  «По-своему». — «А ты понял!» — «Понял, ваше высокоблагородие. Чего не  понять? говорит да дает коробки, так значит: отнеси господам».
Вон этот ящик стоит и теперь у меня на комоде. Хотя разрушительная  десница Фаддеева уже коснулась его, но он может доехать, пожалуй, до России. В  нем лежит пока табак, японский же.
— Чего вам дали? — спросили мы музыкантов на пристани.
— По рюмке воды, — угрюмо отвечало несколько голосов.
— Неужели? — спросил кто-то.
— Точно так, ваше благородие.
— Что ж вы?
— Выпили.
— Зачем же?
— Мы думали, что это... не вода.
— Да, может быть, вода-то хорошая? — спросил я.
— Нешто: лучше морской, — отвечал один.
— Это полезно для здоровья, — заметил я.
Трезвые артисты кинули на меня несколько мрачных взглядов. Матросы  долго не давали прохода музыкантам, напоминая им японское угощение.
Едва мы тронулись в обратный путь, японские лодки опять бросились за  нами с криком «Оссильян!», взапуски, стараясь перегнать нас, и опять напрасно.
ДНЕВНИК
С 15 сентября по 11 ноября

15 и 16 сентября.
Вчера приезжали японцы, вызванные нами: два оппер-баниоса. Их  побранили за то, что лодки японские осмеливаются становиться близко; сказали,  что будем насильно отбуксировывать их дальше и ездить кататься за линию лодок.  Наш транспорт облепили лодки, с расспросами, где
366
он был да долго ли и т. п. Мало этого: переводчики приехали еще к  нам, вызвали Посьета из-за обеда узнать, правду ли объявили им. Он рассердился  и сказал, чтоб они об этом вперед не спрашивали; что они во зло употребляют  наше снисхождение. Сегодня были японцы с ответом от губернатора, что если мы  желаем, то можем стать на внутренний рейд, но не очень близко к берегу, потому  что будто бы помешаем движению японских лодок на пристани. Говорят, сегодня  приехал новый губернатор на смену Овосава Бунго-но. Нового зовут Мизно Чикого-но-ками-сама.  У нас был еще новый, приехавший из Едо же переводчик Эйноске.  Я спал и не видал никого. Приезжие и вида не показывают, что американцы были у  них в Едо. Они думают, что мы и не знаем об этом; что вообще в Европе, как у  них, можно утаить, что, например, целая эскадра идет куда-нибудь или что одно  государство может не знать, что другое воюет с третьим. Адмирал хочет посылать  транспорт опять в Шанхай, узнать: война или мир в Европе?
А тепло, хорошо; дед два раза лукаво заглядывал в мою каюту: «У вас  опять тепло, — говорил он утром, — а то было засвежело». А у меня  жарко до духоты. «Отлично, тепло!» — говорит он обыкновенно, войдя ко мне  и отирая пот с подбородка. В самом деле 21? по Реом<юру> тепла в тени.

17-го.
Весь день и вчера всю ночь писали бумаги в Петербург; не до  посетителей было, между тем они приезжали опять предложить нам стать на  внутренний рейд. Им сказано, что хотим стать дальше, нежели они указали. Они  поехали предупредить губернатора и завтра хотели быть с ответом. О береге всё  еще ни слова: выжидают, не уйдем ли. Вероятно, губернатору велено не отводить  места, пока в Едо не прочтут письма из России и не узнают, в чем дело, в  надежде, что, может быть, и на берег выходить не понадобится.

18, 19, 20-го.
Приехали гокейнсы и переводчики:  один гокейнс — новый, с глупым лицом, приехавший с другим губернатором из  Едо. Я познакомился с новым переводчиком Эйноске. Он говорит по-английски очень  мало, но понимает почти всё. Он научился у голландцев, из которых
367
некоторые знают английский язык. Эйноске учится немного и  по-французски. Он сказал, что у него много книг, большею частию голландских;  есть и французские. По-голландски он, по словам Посьета, знает хорошо. Они  привезли приглашение стать на рейд, где мы хотели; даже усердно приглашали,  настаивали, чтоб фрегат со второго рейда перешел в проход, ведущий на ближайший  к Нагасаки рейд. Адмирал, напротив, хотел, чтоб суда наши растянулись и чтоб  корвет стал при входе на внутренний рейд, шкуна и транспорт поместились в самом  проходе, а фрегат остался бы на втором рейде, который нужно было удержать за  собой. Иначе, лишь только фрегат вошел бы в проход, японцы выстроили бы линию  из своих лодок позади его и загородили бы нам второй рейд, на котором нельзя  было бы кататься на шлюпках; а они этого и добивались. Но мы поняли и не  согласились. А как упрашивали они, утверждая, что они хлопочут только из того,  чтоб нам было покойнее! «Вы у нас гости, — говорил Эйноске, —  представьте, что пошел в саду дождь и старшему гостю (разумея фрегат)  предлагают зонтик, а он отказывается...» — «Чтоб уступить его младшим (мелким  судам)», — прибавил Посьет.
Японские лодки вздумали мешать нашим ездить подальше и даже махали,  чтоб те воротились. Сейчас подняли красный флаг, которым у нас вызывают  гокейнсов: им объявили, чтоб этого не было; что если их лодки будут подходить  близко, то их отведут силой дальше. Вообще их приняли сухо, а адмирал вовсе не  принял, хотя они желали видеть его. Он приказал объявить им, что «и так много  делают снисхождения, исполняя их обычаи: не ездят на берег; пришли в Нагасаки,  а не в Едо, тогда как могли бы сделать это, а они не ценят ничего этого, и  потому кататься будем».
19 числа перетянулись на новое место. Для буксировки двух судов, в  случае нужды, пришло 180 лодок. Они вплоть стали к фрегату: гребцы, по  обыкновению, голые; немногие были в простых, грубых, синих полухалатах. Много  маленьких девчонок (эти все одеты чинно), но женщины ни одной. Мы из окон  бросали им хлеб, деньги, роздали по чарке рому: они всё хватали с жадностью. Их  много налезло на пушки, в порта. Крик, гам!
Корвет перетянулся, потом транспорт, а там и мы, но без помощи  японцев, а сами, на парусах. Теперь ближе к берегу. Я целый день смотрел в  трубу на домы, деревья.
368
Всё хижины да дрянные батареи с пушками на развалившихся станках.  Видел я внутренность хижин: они без окон, только со входами; видел голых мужчин  и женщин, тоже голых сверху до пояса: у них надета синяя простая юбка — и  только. На порогах, как везде, бегают и играют ребятишки; слышу лай собак, но  редко.

21-го.
Сегодня жарко, а вечером поднялся крепкий ветер; отдали другой  якорь. Японцев не было: свежо, да и незачем; притом в последний раз холодно  расстались.
Вечером была славная картина: заходящее солнце вдруг ударило на  дальний холм, выглядывавший из-за двух ближайших гор, у подошвы которых  лежит Нагасаки. Бледная зелень ярко блеснула на минуту, лучи покинули ее и  осветили гору, потом пали на город, а гора уже потемнела; лучи заглядывали в  каждую впадину, ласкали крутизны, которые, вслед за тем, темнели, потом  облили блеском разом три небольшие холма, налево от Нагасаки, и, наконец, по  всему берегу хлынул свет, как золото. Маленькие бухты, хижины, батареи, кусты,  густо росшие по окраинам скал, как исполинские букеты, вдруг озарились —  всё было картина, поэзия, всё, кроме батарей и японцев. С этими никакие лучи не  сделали бы ничего
.

24-го.
Ничего не было, и даже никого: японцы, очевидно, сердятся за нашу  настойчивость кататься по рейду, несмотря на караульные лодки, а может быть, и  за холодный прием.
25-го сентября — ровно год, как на «Палладе» подняли флаг и она  вышла на кронштадтский рейд: значит, поход начался. У нас праздник, молебен и  большой обед. Вызвали японцев: приехал Хагивари-Матаса,  старший из баниосов, только что прибывший из Едо с новым губернатором.
Японцев опять погладили по голове: позвали в адмиральскую каюту,  угостили наливкой и чаем и спросили о месте на берегу. Они сказали, что через  день или два надеются получить ответ из Едо. Им объявили, что мы не прочь  ввести и фрегат в проход, если только они снимут цепь лодок, заграждающих вход  туда. Они сначала сослались, по обыкновению, на свои законы, потом
369
сказали, что люди, нанимаясь в караул на лодках, снискивают себе  этим пропитание. Посьет, по приказанию адмирала, отвечал, что ведь законы их не  вечны, а всего существуют лет двести, то есть стеснительные законы относительно  иностранцев, и что пора их отменить, уступая обстоятельствам. Эйноске очень  умно и основательно отвечал: «Вы понимаете, отчего у нас эти законы таковы (тут  он показал рукой, каковы они, то есть стеснительны, но сказать не смел), нет  сомнения, что они должны измениться. Но корабли европейские, — прибавил  он, — начали посещать, прилежно и во множестве, Нагасаки всего лет десять,  и потому не было надобности менять».
Вот как поговаривают нынче японцы! А давно ли они не боялись  скрутить руки и ноги приезжим гостям? давно ли называли европейские  правительства дерзкими за то, что те смели писать к ним?
У нас всё еще веселятся по поводу годовщины выхода в море. Музыка  играет, песенники поют. Матросы тоже пировали, получив от начальства по лишней  чарке. Были забавные сцены. В кают-компанию пришел к старшему офицеру писарь с  жалобой на музыканта Макарова, что он изломал ему спину.  «И больно?» — спросили его. «Точно так-с, — отвечал он с той улыбкой  человека навеселе, в которой умещаются и обида и удовольствие, — писать  вовсе не могу», — прибавил он, с влажными глазами и с той же улыбкой, и  старался водить рукой по воздуху, будто пишет. «Да, видно, Макаров  пьян?» — «Точно так-с». Позвали Макарова. Тот был трезвее его и хранил  важную и угрюмую мину. «За что ты прибил его?» — был вопрос. «Я не прибил,  я только ударил его в грудь...» — сказал он. «Точно так-с, в  грудь», — подтвердил писарь. «За что ж ты его?» — «С кулаком к роже  лез!» — отвечал Макаров. «Ты лез?» — «Точно так-с, лез», — отвечал  писарь. Все хохотали. Прогнали обоих и велели помириться.
Вечером другая комедия: стали бить зорю: вдруг тот, кто играет на  рожке, заиграл совсем другое. Вахтенный офицер строго остановил его. Когда всё  кончили, он подошел к нему. Матрос был не очень боек от природы, что показывало  и лицо его. «Что ты заиграл?» — спросил офицер. Молчание. «Что ты  заиграл?» — «Ошибся! — отвечал тот, — забыл». — «А есть не  забываешь?» — «Никак нет-с». — «Сколько раз в день?» — «Два  раза». — «Когда?» — «За обедом и за ужином». — «А за завтраком?»
370
— «И за завтраком». — «Стало быть, сколько же раз?» — «Два  раза». — «Как два раза: обед?» — «Точно так». — «Ужин?» —  «Ужин». — «И завтрак?» — «Точно так-с». — «Сколько же  раз?» — «Два раза...» — «А за завтраком?» — «Это не еда, это  кашица».

27-го.
Ни одного японца не было. Утро ясное и свежее, ветерок; не более 15  или 16? тепла. Наши гонялись на шлюпках и заезжали далеко, к неудовольствию  японцев. Их маленькие лодки отделились от больших и пошли, не знаю зачем, за  нашими катерами. Было свежо, катера делали длинные и короткие галсы, вдруг  поворачивали, лавировали и обрез?ли один другого, то есть пересекали, гоняясь,  друг другу путь. Те остановились и не знали, что им делать. Я стоял на юте, и  одна японская лодка, проходя мимо, показала на наших. Я отвечал жестом, что они  далеко будут кататься.
Наши и корветные офицеры играли «Женитьбу» Гоголя и «Тяжбу». Сцена  была на шканцах корвета. «Тяжба» — на нагасакском рейде! Я знал о  приготовлениях; шли репетиции, барон Крюднер дирижировал всем; мне не хотелось  ехать: я думал, что чересчур будет жалко видеть. Однако ничего, вышло недурно, мичман Зеленый хоть куда: у него природный юмор, да он еще насмотрелся на  лучших наших комических актеров.Смешон Лосев свахой. Всё это было чрезвычайно  забавно, по оригинальности, самой неловкости актеров. Едучи с корвета, я видел  одну из тех картин, которые видишь в живописи и не веришь: луну над гладкой  водой, силуэт тихо качающегося фрегата, кругом темные, спящие холмы и огни на  лодках и горах. Я вспомнил картины Айвазовского.

28 и 29-го.
Японцы приезжали от губернатора сказать, что он не может совсем  снять лодок в проходе; это вчера, а сегодня, то есть 29-го, объявили, что  губернатор желал бы совсем закрыть проезд посредине, а открыть с боков,  у берега, отведя по одной лодке. Адмирал приказал сказать, что если это  сделают, так он велит своим шлюпкам отвести насильно лодки, которые осмелятся  заставить собою средний проход к корвету. Переводчики, увидев, что с ними не  шутят, тотчас убрались и чаю не пили.
371

Вчера привезли свежей и отличной рыбы, похожей на форель, и  огромной. Одной стало на тридцать человек, и десятка три пронсов (раков, вроде  шримсов, только большего размера), превкусных. Погода как летняя, в полдень 17  градусов в тени, но по ночам холодно.
Мой дневник похож на журнал заключенного — не правда ли? Что  делать! Здесь почти тюрьма и есть, хотя природа прекрасная, человек смышлен,  ловок, силен, но пока еще не умеет жить нормально и разумно. Странно покажется,  что мы здесь не умираем со скуки, не сходя с фрегата; некогда скучать: работа  есть у всех. Адмирал не может видеть праздного человека; чуть увидит  кого-нибудь без дела, сейчас что-нибудь и предложит: то бумагу написать, а  казалось, можно бы morgen, morgen, nur nicht heuteкому посоветует прочесть какую-нибудь книгу; сам даже возьмет на себя труд  выбрать ее в своей библиотеке и укажет, что прочесть или перевести из нее.

30-го.
Ничего замечательного. Требовали баниосов, но они не явились:  рассердились, вероятно, на нас за то, что мы пригрозили отбуксировать их лодки  прочь, как только они вздумают мешать нам, и вообще с ними стали действовать  порешительнее. Они привезли провизию и, между прочим, больших круглых раков,  видом похожих на пауков. Но эти раки мне не понравились: клешней у них нет, и  шеи тоже, именно нет того, что хорошо в раках; ноги недурны, но крепки; в  средине рака много всякой дряни, но есть и белое мясо, которым наполнен низ  всей чашки.
Вечером была всенощная накануне Покрова. После службы я ходил по юту  и нечаянно наткнулся на разговор мичмана Болтина с сигнальщиком Феодоровым, тем  самым, который ошибся и вместо повестки к зоре заиграл повестку к молитве. Этот  Феодоров отличался крайней простотой. «Смотри в трубу на луну, — говорил  ему Болтин, ходивший по юту, — и как скоро увидишь там трех-четырех  человек, скажи мне». — «Слушаю-с». Он стал смотреть и долго смотрел. «Что  ж ты ничего не говоришь?» — «Да там всего только двое, ваше  благородие». — «Что же они делают?» — «Ничего-с». — «Ну,  смотри». — «Что ж это за люди?» — спросил Болтин. Тот
372
молчал. «Говори же!» — «Каин и Авель», — отвечал он. «Вот  еще заметь эти две звезды и помни, как их зовут: вот эту Венера, а ту  Юпитер». — «Слушаю-с». — «И если что-нибудь с ними случится,  донеси». — «Слушаю-с». И он серьезно стал смотреть в ту сторону. Чрез  минуту я спросил его, в каких местах он бывал с тех пор, как мы вышли из  Англии. Он молчал. «Говори же!» — «На Надежде» (Мыс Доброй  Надежды). — «А до этого?» — «Забыл». — «Вспомни!» Он молчал.  «Где же?» Молчал. «Ну припомни названия разных вин, так доберешься». Молчание.  «Какие же есть вина?» — «Пенное». — «Ну а французские?» —  «Ренское». — «А мадера?» — «Точно-с, есть и мадера. Мы и сами там  были», — добавил он. «А что же звезды?» — вдруг спросил Болтин. Феодоров  беспокойно оглянулся: хвать — одной нет; она уже скрылась за горизонт.  «Где же?» — «Только одна осталась». — «А где другая?» — «Не могу  знать». — «А как ее зовут?» Молчание. «Ну, как?» — «Мадера», —  подумав, отвечал Феодоров. «А другую?» — «Питер», — сказал он. И это  было нам развлечение, за неимением других.

Октября 1-го.
Праздник у нас, и в природе праздник. Вспомните наши ясно-прохладные  осенние дни, когда, где-нибудь в роще или длинной аллее сада, гуляешь по  устланным увядшими листьями дорожкам; когда в тени так свежо, а чуть выйдешь на  солнышко, вдруг осветит и огреет оно, как летом, даже станет жарко; но лишь  распахнешься, от севера понесется такой пронзительный и приятный ветерок, что  надо закрыться. А небо синее, всё светло, нарядно. Здесь тоже, хоть и 32?  <северной> широты, а погода, как у нас. Только вечернее небо, перед  захождением и восхождением солнца, великолепно и непохоже на наше. Вот и  сегодня то же: бледно-зеленый, чудесный, фантастический колорит, в котором есть  что-то грустное; чрез минуту зеленый цвет перешел в фиолетовый; в вышине  несутся клочки бурых и палевых облаков, и наконец весь горизонт облит пурпуром  и золотом — последние следы солнца; очень похоже на тропики.
Японцев, кажется, не было... ах, виноват — были, были: с рыбой  и раками. Баниосы всё не едут: они боятся показаться, думая, как бы им не  досталось за то, что не разгоняют лодок, а может быть, они, видя нашу кротость,
373
небрежничают и не едут. Но стоит только сказать, что мы сейчас сами  пойдем на шлюпках в Нагасаки, — тотчас явятся, нет сомнения. Если попугать  их и потребовать губернатора — и тот приедет. Но тогда понадобилось бы  изменить уже навсегда принятый адмиралом образ действия, то есть кротость и  вежливость.
Иногда, однако ж, не мешало бы пугнуть их порядком. Вот сегодня,  например, часу в восьмом вечера, была какая-то процессия. Одну большую лодку  тащили на буксире двадцать небольших с фонарями; шествие сопровождалось  неистовыми криками; лодки шли с островов к городу; наши, К. Н. Посьет и Н.  Назимов (бывший у нас), поехали на двух шлюпках к корвету, в проход; в шлюпку  Посьета пустили поленом, а в Назимова хотели плеснуть водой, да не  попали — грубая выходка простого народа! Посьет сейчас же поворотил и  приблизился к лодке; там было человек двадцать: все присмирели, спрятавшись на  дно лодки.

2-го и 3-го.
Так и есть: страх сильно может действовать. Вчера, второго сентября,  послали записку к японцам с извещением, что если не явятся баниосы, то один из  офицеров послан будет за ними в город. Поздно вечером приехал переводчик  сказать, что баниосы завтра будут в 12 часов.
Явились в 11 часов трое: Ойе-Саброски, другой, прибывший из Едо, и  третий, новый. Они извинились, что не ехали долго, сваливая всё на переводчика,  который будто не так растолковал, и сказали, что этого вперед уже не случится.  Вчера отвели насильно две их лодки дальше от фрегата; сам я не видал этого, но,  говорят, забавно было смотреть, как они замахали руками, когда наши катера  подошли, приподняли их якорь и оттащили далеко. Баниосы ни слова об этом. Им сказали  о брошенном полене со шлюпки и о других глупостях: они извинялись,  отговариваясь, что не знали об этом. Вчерашняя процессия — шествие  лодок — просто визит управляющего князя Физенского голландцам, а не  религиозный праздник, как мы думали. О береге сказали, что ежедневно ждут  ответа.
Сегодня суббота: по обыкновению, привезли провизию и помешали опять  служить всенощную. Кроме зелени всякого рода, рыбы и гомаров привезли, между  прочим, маленького живого оленя или лань, за неимением374
свиней; говорят, что больше нет; остались поросята, но те нужны для  приплода.
С баниосами были переводчики Льода и Cьоза. Я вслушивался в японский язык и нашел, что  он очень звучен. В нем гласные преобладают, особенно в окончаниях. Нет ничего  грубого, гортанного, как в прочих восточных языках. А баниосы сказали, что  русский язык похож будто на китайский, — спасибо! Мы заказали привезти  много вещей, вееров, лакированных ящиков и тому подобного. Не знаем, привезут  ли.

4-го.
Воскресенье: началось, по обыкновению, обедней, потом приезжали  переводчики сказать, что исполнят наше желание и отведут лодки дальше, но  только просили, чтоб мы сами этого не делали. Мы объявили им накануне, что,  видно, губернаторские приказания не исполняются, так мы, пожалуй, возьмем на  себя труд помочь его превосходительству и будем отбуксировывать. Вечер у нас  был замечательный. Когда стемнело, мы видим вдруг в проливе, ведущем к городу,  как будто две звезды плывут к нам; но это не японские огни — нет, что-то  яркое, живое, вспыхивающее. Мы стали смотреть в ночную трубу, но всё потухло;  видим только: плывут две лодки; они подплыли к корме, и вдруг раздалось  мелодическое пение... Серенада! это корветские офицеры с маленькими  камчадалами, певчими, затеяли серенаду из русских и цыганских песен. Долго  плавали они при лунном свете около фрегата и жгли фальшфейеры; мы стояли на юте  и молча слушали. Адмирал поблагодарил, когда они кончили, и позвал офицеров  пить чай. Маленьких певчих напоили тоже чаем. Японская лодка, завидев яркие  огни, отделилась от прочих и подошла, но не близко: не смела и, вероятно,  заслушалась новых сирен, потому что остановилась и долго колыхалась на одном  месте.

5-го.
Сегодня дождь, но теплый, почти летний, так что даже кот Васька не  уходил с юта, а только сел под гик. Мы видели, что две лодки, с значками и  пиками, развозили по караульным лодкам приказания, после чего эти отходили и  становились гораздо дальше. Адмирал не приказал уже больше и упоминать о  лодках. Только если
375
последние станут преследовать наши, велено брать их на буксир и  таскать с собой.

6, 7, 8, 9 и 10-го.
Зарезали лань и ели во всех видах: в котлетах, в жарком —  отлично! точно лучшая говядина, только нежнее и мягче. П. А. Тихменев косится  на лань: он не может есть раков и зайца и т. п. «Не показано, —  говорит, — да и противно». Про лань говорит, что это «собака». За десертом  подавали новый фрукт здешний, по-голландски называемый kakies,  красно-желтый, мягкий, сладкий и прохладительный, вроде сливы; но это не слива,  а род фиги или смоквы, как называет отец  Аввакум, привезенной будто бы сюда еще португальцами и называющейся у них какофига. Отец Аввакум говорит, что и в Китае  таких плодов много... Но не до лани и не до плодов теперь: много нового и  важного.
7-го октября был ровно год, как мы вышли из Кронштадта. Этот день прошел  скромно. Я живо вспомнил, как, год назад, я в первый раз вступил на море и  зажил новою жизнью, как из покойной комнаты и постели перешел в койку и на  колеблющуюся под ногами палубу, как неблагосклонно встретило нас море,  засвистал ветер, заходили волны; вспомнил снег и дождь, зубную боль — и  прощанье с друзьями...
Я видел наконец японских дам: те же юбки, как и у мужчин,  закрывающие горло кофты, только не бритая голова, и у тех, которые  попорядочнее, сзади булавка поддерживает косу. Все они смуглянки, и куда  нехороши собой! Говорят, они нескромно ведут себя — не знаю, не видал и не  хочу чернить репутации японских женщин. Их нынче много ездит около фрегата: всё  некрасивые, чернозубые; большею частью смотрят смело и смеются; а те из них,  которые получше собой и понаряднее одеты, прикрываются веером.
Но это всё неважное: где же важное? А вот: 9-го октября, после  обеда, сказали, что едут гокейнсы. И это не важность: мы привыкли. Вахтенный  офицер посылает сказать обыкновенно К. Н. Посьету. Гокейнсов повели в  капитанскую каюту. Я был там. «А! Ойе-Саброски! Кичибе!» — встретил я  их, весело подавая руки; но они молча, едва отвечая на поклон, брали руку.  Что это значит? Они, такие ласковые и учтивые, особенно Саброски: он  шутник и хохотун, а тут... Да
376
что это у всех такая торжественная мина; никто не улыбается?
— Болен, что ли, Саброски? — спросил я.
— Нет...
— Что ж он такой скучный, да и все?
Ответа не было. Только Кичибе постоянно показывал верхние зубы и  суетился по обыкновению: то побежит вперед баниосов, то воротится и крякнет и  нехотя улыбается. И Эйноске тут. У этого черты лица правильные, взгляд смелый,  не то что у тех.
Из разговоров, из обнаруживаемой по временам зависти, с какою глядят  на нас и на всё европейское Эйноске, Сьоза, Нарабайоси 2-й, видно, что они  чувствуют и сознают свое положение, грустят и представляют немую, покорную  оппозицию: это jeune Japon. Садагора — нянька, приставленная к голландцам и гроза их, Льода, напротив,  принадлежит, кажется, к разряду застарелых и закоснелых японцев. Они похожи на  тех загрубевших в преданиях слуг, которые придерживаются старины; их ничем не  переломаешь. Они находят всё старое прекрасным, перемен не желают и всё новое  считают грехом. Садагора — старый, грубый циник, Льода, напротив,  льстивый, кланяющийся плут. Кичибе составляет juste milieu между тем и другим; он посвежее их: у него нет застарелой ненависти к новому и  веры в японскую систему правления, но ему не угнаться и за новыми. Он просто  служит за жалованье, кому и как хотите. Есть еще Ясиро, Кичибе-сын и много  подростков, всё кандидаты в переводчики. У них наследственные должности: сын по  большей части занимает место отца.
Баниосы объявили, что они желают поговорить с адмиралом. Мы с  Посьетом давай ломать голову о чем? «Верно, о месте», — говорил он. «Но  нерадостное, должно быть!» — прибавил я. Я сказал адмиралу о их желании.  Он велел пустить их к себе. Все сели; воцарилось молчание. Саброски повесил  голову совсем на грудь; другой баниос, подслеповатый, громоздкий старик, с  толстым лицом, смотрел осовелыми глазами на всё и по временам зевал; третий,  маленький, совсем исчезал между ними, стараясь подделаться под мину и позу  своих соседей. Эйноске задумчиво молчал. Один Кичибе
377
гоголем сидел и ждал, когда ему велят говорить. Мы ждали, что будет.
Наконец Саброски, вздохнув глубоко и прищурив глаза, начал говорить  так тихо, как дух, как будто у него не было ни губ, ни языка, ни горла; он  говорил вздохами; кончил, испустив продолжительный вздох. Кичибе, с своей  улыбкой, с ясным взглядом и наклоненной головой, просто, без вздохов и печали, объявил, что сиогун, ни больше ни меньше, как gestorben — умер!
Мы окаменели на минуту, потом — ничего. «Скажите, —  заметил адмирал чиновникам, — что я вполне разделяю их печаль». Баниосы  поклонились, некоторые опять вздохнули, Ойе вновь заговорил шепотом. «Хи! хи!  хи!» — слышалось только от Кичибе, как предсмертная икота. Потом он,  потянув воздух в себя, начал переводить, по обычаю, расстановисто, с  спирающимся хохотом в горле — знак, что передает какой-нибудь отказ и этим  хохотом смягчает его, золотит пилюлю. «Из Едо... по этому печальному случаю...  получить скоро ответ — хо-хо-хо — унмоглик, невозможно!» —  досказал он наконец так, как будто из него выдавили последние слова.
На это приказано отвечать, что возражение пришлют письменное. «Все  заняты похоронами покойного и восшествием на престол нового сиогуна, —  продолжил Кичибе переводить, — всё это требует церемоний» и т. п. Велено  было спросить: скоро ли отведут нам место на берегу? Долго говорил Саброски  ответ. Кичибе, выслушав его, сказал, что «из Едо об этом... — тут горло  ему совсем заперло смехом — не получено никакого разрешения». —  «Однако ж могли получить три раза, — строго заметили ему, — отчего же  нет ответа?» Кичибе перевел вопрос, потом, выслушав возражение, начал: «Из Едо  не получено об этом никакого — хо-хо-хо — разрешения». «Это мы  слышали, — переводил К. Н. Посьет, — но будет ли разрешение и скоро  ли? нам надо поверять хронометры. Вы не цените нашей вежливости и внимания:  другие давно бы съехали сами. Теперь мы видим, что Нагасаки просто западня, в  которую заманивают иностранцев, чтоб водить и обманывать. От столицы далеко,  переговоры наскучат, гости утомятся и уйдут — вот ваша цель! Но об этом  узнает вся Европа; и ни одно судно не пойдет сюда, а в Едо — будьте  уверены». Кичибе опять передал и опять начал свое: «Из Едо... не  получено — хо-хо-хо!... никакого...»
378
Хоть кого из терпения выведут! «Спросите губернатора: намерен ли он  дать нам место или нет? Чтоб завтра был ответ!» — были последние слова,  которыми и кончилось заседание.
Потом им подали чаю и наливки. Они выпили по рюмке, подняли головы,  оставили печальный тон, заговорили весело, зевали кругом на стены, на картины,  на мебель; совсем развеселились; печали ни следа, так что мы стали  догадываться, не хитрят ли они, не выдумали ли, если не всё, так эпоху события.  По их словам, сиогун умер 14 августа, а мы пришли 10-го. Может быть, он умер и  в прошлом году, а они сказали, что теперь, в надежде, не уйдем ли. Поверить их  трудно: они, может быть, и от своих скрывают такой случай, по крайней мере,  долго. Мы не знали, что и подумать, толковали и догадывались. Адмирал приказал  написать губернатору, что мы подождем ответа из Едо на письмо из России,  которое, как они сами говорят, разошлось в пути с известием о смерти сиогуна.  Верховный совет не знал, в чем дело, и потому ответа дать не мог. Но как же  такое известие могло идти более двух месяцев из Едо до Нагасаки, тогда как в  три недели можно съездить взад и вперед? Нечисто! Ясно, что сиогун или умер  позже, или они знали раньше, да без надобности не объявили нам об этом, или,  наконец, вовсе не умер. Последнее, однако ж, невероятно: народ, уважающий так  глубоко своих государей, не употребит такого предлога для побуждения, и то не  наверное, иностранцев к отплытию. Адмирал, между прочим, приказал прибавить в  письме, что «это событие случилось до получения первых наших бумаг и не  помешало им распорядиться принятием их, также определить церемониал свидания  российского полномочного с губернатором и т. п., стало быть, не помешает и  дальнейшим распоряжениям, так как ход государственных дел в такой большой  империи остановиться не может, несмотря ни на какие обстоятельства. Поэтому мы  подождем ответа из горочью и вообще не покинем японских берегов без  окончательного решения дела, которое нас сюда привело».
Так японцам не удалось и это крайнее средство, то есть объявление о  смерти сиогуна, чтоб заставить адмирала изменить намерение: непременно  дождаться ответа. Должно быть, в самом деле японскому  глазу больно видеть чужие суда у себя в гостях! А они, без  сомнения, надеялись,
379
что лишь только они сделают такое важное возражение, адмирал уйдет,  они ответ пришлют года через два, конечно отрицательный, и так дело затянется  на неопределенный и продолжительный срок.
Через день японцы приехали с ответом от губернатора о месте на  берегу, и опять Кичибе начал: «Из Едо... не получено» и т. п. Адмирал не принял  их. Посьет сказал им, что он передал адмиралу ответ и не знает, что он предпримет,  потому что его превосходительство ничего не отвечал.
Это пугает наших милых хозяев: они уж раз приезжали за какими-то  пустяками, а собственно затем, чтоб увериться, не затеваем ли мы что-нибудь, не  проговоримся ли о своих намерениях. И точно затеваем: хотим сами съехать на  берег с хронометрами. Посьет уж запустил об этом словцо. Они всё отзывались,  что губернатор распорядиться не может, что ему за это достанется. «Ну а если мы  сами съедем или другие сделали бы это, тогда не достанется?» — спросил он.  «Это будет не дружески», — был ответ. «А это по-дружески, когда вам  говорят, что нам необходимо поверить хронометры, что без этого нельзя в море  идти, а вы не отводите места?» — «Из Едо... хо-хо-хо... не  получено», — начал Кичибе.
Подите с ними! Они стали ссылаться на свои законы, обычаи. На другое  утро приехал Кичибе и взял ответ к губернатору. Только что он отвалил, явились  и баниосы, а сегодня, 11 числа, они приехали сказать, что письмо отдали, но что  из Едо не получено и т. п. Потом заметили, зачем мы ездим кругом горы  Паппенберга. «Так хочется», — отвечали им.
На фрегате ничего особенного: баниосы ездят каждый день выведывать о  намерениях адмирала. Сегодня были двое младших переводчиков и двое  ондер-баниосов: они просили, нельзя ли нам не кататься слишком далеко, потому  что им велено следить за нами, а их лодки не угоняются за нашими. «Да зачем вы  следите?» — «Велено», — сказал высокий старик в синем халате. «Ведь  вы нам помешать не можете». — «Велено, что делать! Мы  и сами желали бы, чтоб это скорее изменилось», —  прибавил он.
У меня между матросами есть несколько фаворитов, между ними Дьюпин, широкоплечий, приземистый матрос,  артиллерист. Он широк не в одних только плечах. Его называют огневой,  потому что он смотрит, между
380
прочим, за огнями; и когда крикнут где-нибудь в углу: «Фитиль!» — он мчится что есть мочи по палубе  подать огня. Специальность его, между прочим, состоит в том, что он берет и  приподнимает, как поднос, кранец с ядрами и картечью и, поставив, только ухнет,  а кранец весит пудов пять. Трудно встретить человека, крепче и плотнее  сложенного. Я часто разговариваю с ним.<|>«Жарко, Дьюпин», — говорю  я ему. «Точно так, тепло, хорошо, ваше высокоблагородие», — отвечает он. А  так тепло, что приходишь в совершенное отчаяние, не зная, куда деться. «Да ты  смотри не напейся холодного после работы, — говорю я шутя, — или на  сырости не ложись ночью». — «Слушаю, ваше высокоблагородие», —  отвечает он серьезно. «Я подарю тебе шерстяные чулки: надевай смотри». И велел  Фаддееву дать ему пару. Дьюпин еще в тропиках надел их и, встретив меня, стал  благодарить. «Благодарю покорнейше, ваше высокоблагородие, теперь хорошо,  тепло», — говорил он. «Холодно что-то, Дьюпин», — сказал я ему, когда  здесь вдруг наступили холода, так что надо было приниматься за байковые сюртуки.  «Точно так, ваше высокоблагородие, свеженько, хорошо». А сам был босиком. «Что  же ты босиком?» — спросил я. «Лучше: ноги не горят, да и палубы не  затопчешь сапогами». Вот я на днях сказал ему, что «видел, как японец один  поворачивает пушку, а вас тут, — прибавил я, — десятеро, возитесь  около одной пушки и насилу двигаете ее». — «Точно так, ваше  высокоблагородие», — отвечал он, — куда нам! Намедни и я видел, что  волной плеснуло на берег, вон на ту низенькую батарею, да и смыло пушку, она и  поплыла, а японец едет подле да и толкает ее к берегу. Уж такие пушки у них!»  Потом, подумав немного, он сказал: «Если б пришлось драться с ними, ваше  высокоблагородие, неужели нам ружья дадут?» — «А как же?» — «По  лопарю бы довольно». (Лопарь — конец толстой  веревки.)

13-го октября.
Нового ничего. Холодно и ясно; превосходная погода: всё так светло,  празднично. Холмы и воды в блеске; островки и надводные камни в проливе, от  сильной рефракции, кажутся совершенно отставшими от воды; они как будто висят  на воздухе. Зори вечерние (утренних я никогда не вижу) обливают золотом весь  горизонт; зажгутся звезды, прежде всего Юпитер и Венера. Венера
381
горит ярко, как большая свеча. Вчера мы смотрели в трубу на Сатурна:  хорошо видели и кольца. У Юпитера видны три спутника; четвертый прячется за  планетой.

17, 18 и 19 октября.
Ждем судов наших и начинаем тревожиться. Ну, пусть транспорт медлит  за противным NO муссоном, лавируя миль по двадцати в сутки,а шкуна? Вот уж два  месяца, как ушла; а ей сказано, чтоб долее семи недель не быть. Делают разные  предположения.
Вчера, 18-го, адмирал приказал дать знать баниосам, чтоб они  продолжали, если хотят, ездить и без дела, а так, в гости, чтобы как можно  более сблизить их с нашими понятиями и образом жизни. Младшие переводчики  перепутали всё, и двое ондер-баниосов, не бывших ни разу, явились спросить, что  нам нужно, думая, что мы их вызывали за делом. Сегодня, 19-го, явились опять  двое, и, между прочим, Ойе-Саброски, «с маленькой просьбой от  губернатора, — сказали они, — завтра, 20-го, поедет князь Чикузен или  Цикузен, от одной пристани к другой в проливе, смотреть свои казармы и войска,  так не может ли корвет немного отодвинуться в сторону, потому что князя будут  сопровождать до ста лодок, так им трудно будет проехать». Им отвечали, что  гораздо удобнее лодкам обойти судно, нежели судну, особенно военному,  переходить с места на место. Так они и уехали.
С Саброски был полный, высокий ондер-баниос, но с таким неяпонским  лицом, что хоть сейчас в надворные советники, лишь только юбку долой, а юбка  штофная, голубая: славно бы кресло обить! Когда я стал заводить ящик с музыкой  и открыл его, он смотрел по-детски и немного глупо на движение вала.
После обеда, говорят, проезжал какой-то князь с поездом. Погода была  сегодня так хороша, тепла, как у нас в июле, и так ясна, как у нас никогда не  бывает. Но по вечерам вообще туманно, по ночам сыро и очень холодно.  Скучновато: новостей нет, и занятия как-то идут вяло. Почиваем, кушаем  превосходную рыбу ежедневно в ухе, в пирогах, холодную, жареную; раков тоже, с  клешнями, без клешней, толстокожих, с усами и без оных, круглых и длинных. Уж  некоторые, в том числе и я, начинаем жаловаться на расстройство желудка от этой  монашеской пищи. Фаддеев учится грамоте. Я было написал ему прописи, но он  избегает учиться у меня. Я
382
застаю его за какой-то замасленной бумагой, на которой написаны  преуродливые азы. Фаддеев копирует их усердно и превосходит уродливостью; а с  моих не копирует.
— Кто написал тебе? — спросил я.
— Агапка, — отвечает он, — он взялся выучить меня писать.
— А ты что ему за это?
— Две чарки водки.

25-го.
Давно я не принимался за свой дневник: скучно что-то, и болен я.  Между тем много кое-чего бы надо было записать. Во-первых, с 20-го на 21-е,  ночью была жестокая гроза. Накануне и в тот день шел дождь, потом к вечеру  начала блистать молния. Всё это к ночи усиливалось. Ночь темная, ни зги не  видно, только молния вдруг обливала нестерпимым блеском весь залив и горы.  Осмотрели громовые отводы. Какие удары! молния блеснет — и долго спустя  глухо загремит гром — значит, далеко; но чрез минуту вдруг опять блеск  почти кровавый, и в то же мгновение раздается удар над самой палубой. И  поминутно, поминутно как будто начинает что-то сыпаться с гор: сначала в  полтона, потом загремит целым аккордом. Смотреть больно, слушать утомительно.  Началось часов с семи, а кончилось в 3-м часу ночи. Один раз молния упала так  близко, что часовой крикнул: «Огонь с фор-русленей упал!» В другой раз попала в  Паппенберг, в третий — в воду, близ кормы. Я видел сам. Недаром Кемпфер, Головнин  и другие пишут, что грозы ужасны в Японии. На другой день было очень жарко,  парило, потом стало прохладно, и до сих пор всё хорошая погода.
Наконец, 23-го утром, запалили японские пушки: «А! судно идет!»  Которое? Мы волновались. Кто поехал навстречу, кто влез на марсы, на  салинги — смотреть. Уж не англичане ли? Вот одолжат! Нет, это наш  транспорт из Шанхая с письмами, газетами и провизией.
21-го приехали Ойе-Саброски с Кичибе и Эйноске. Последний решительно  отказался от книг, которые предлагали ему и адмирал, и я: боится. Гокейнсы  сказали, что желали бы говорить с полномочным. Их повели в каюту. Они объявили,  что наконец получен ответ из Едо! Grande nouvelle!Мы обрадовались. «Что такое? как? в
383
чем дело?» — посыпались вопросы. Мы с нетерпением ожидали, что  позовут нас в Едо или скажут то, другое...
Но вот Кичибе потянул в себя воздух, улыбнулся самою сладчайшею из  своих улыбок — дурной признак! «Из Едо, — начал он давиться и  кряхтеть, — прислан ответ». — «Ну?» — «Что письма ваши прибыли  туда... благополучно», — выговорил он наконец, обливаясь потом, как будто  дотащил воз до места. «Ну?» — «Что... прибыли... благополучно!..» —  повторил он. «Слышали. Еще что?» — «Еще... только и есть!» — «Это не  ответ», — заметили им. Они начали оправдываться, что они не виноваты и т.  п. Адмирал сказал, что он надеется чрез несколько дней получить другой ответ,  лучше и толковее этого. Потом спросили их о месте на берегу. «Из Едо... —  начал, кряхтя и улыбаясь, Кичибе, — не получено...» И запел свою песню.  «Знаем. Да что ж, будет ли ответ? Это, видно, губернатор виноват: он не хотел  представить об этом?» Баниосы оправдывались, что нет, что ни он, ни они не  виноваты. «Из Едо...» и т. д.

29.
Давно ли мы жаловались на жар? давно ли нельзя было есть мяса,  выпить рюмки вина? А теперь, хоть и совестно, а приходится жаловаться на холод!  Погода ясная, ночи лунные, NO муссон дует с резким холодком. Опять всем  захотелось на юг, все бредят Манилой.
Вчера, 28-го, когда я только было собрался уснуть после обеда, мне  предложили кататься на шлюпке в море. Мы этим нет-нет да и напомним японцам,  что вода принадлежит всем и что мешать в этом они не могут, и таким образом мы  удерживаем это право за европейцами. Наши давно дразнят японцев, катаясь на  шлюпках.
Но знаете ли, что значит катанье у моряков? Вы думаете, может быть,  что это робкое и ленивое ползанье наших яликов и лодок по сонным водам прудов и  озер с дамами, при звуках музыки и т. п.? Нет: с такими понятиями о  катанье не советую вам принимать приглашения покататься с моряком: это всё  равно, если б вас посадили верхом на бешеную лошадь да предложили прогуляться.  Моряки катаются непременно на парусах, стало быть в ветер, чего многие не  любят, да еще в свежий ветер, то есть когда шлюпка лежит на боку и когда белоголовые  волны скачут выше борта, а иногда и за борт.
384
Ветер дул NO, свежий и порывистый: только наш катер отвалил, сейчас  же окрылился фоком, бизанью и кливером, сильно лег на бок и понесся пуще всякой  тройки. Едва мы подошли к проливцу между Паппенбергом и Ивосима, как вслед за  нами, по обыкновению, с разных точек бросились японские казенные лодки, не  стоящие уже кругом нас цепью, с тех пор как мы отбуксировали их прочь, а  кроющиеся под берегом. Лодки бросались не с тем, чтобы помешать нам, —  куда им! они и не догонят, а чтоб показать только перед старшими, что исполняют  обязанности караульных. Они бросаются, гребут, торопятся, и лишь только дойдут  до крайних мысов и скал, до выхода в открытое море, как спрячутся в бухтах и  ждут. А когда наши шлюпки появятся назад, японцы опять бросятся за ними и  толпой едут сзади, с криком, шумом, чтоб показать своим в гавани, что будто и  они ходили за нашими в море. Мы хохочем.
Едва наш катер вышел за ворота, на третий рейд, японские лодки  прижались к каменьям, к батареям и там остались. Паппенберг на минуту отнял у  нас ветер: сделался маленький штиль, но лишь только мы миновали гору, катер  пошел чесать. Волнение было крупное, катер высоко забирал носом, становясь, как  лошадь, на дыбы, и бил им по волне, перескакивая чрез нее, как лошадь же. Куда  тут японским лодкам! Матросы молча сидели на дне шлюпки, мы на лавках, держась  руками за борт и сжавшись в кучу, потому что наклоненное положение катера всех  сбивало в одну сторону.
Но холодно; я прятал руки в рукава или за пазуху, по карманам, носы  у нас посинели. Мы осмотрели, подойдя вплоть к берегу, прекрасную бухту,  которая лежит налево, как только входишь с моря на первый рейд. Я прежде не  видал ее, когда мы входили: тогда я занят был рассматриванием ближних берегов,  батарей и холмов.
А бухта отличная: на берегу видна деревня и ряд террас, обработанных  до последней крайности, до самых вершин утесов и вплоть до крутых обрывов к  морю, где уже одни каменья стоймя опускаются в океан и где никакая дикая  коза не влезет туда. Нет вершка необработанной земли, и всё в гору, в гору.  Везде посеян рис и овощи. Горы изрезаны по бокам уступами, и чтоб уступы не  обваливались, бока их укреплены мелким камнем, как и весь берег, так что вода,  в большом обилии необходимая
385
для риса, может стекать по уступам, как по лестнице, не разрушая их.  Видели скот, потом множество ребятишек; вышло несколько японцев из хижин и дач  и стали в кучу, глядя, как мы то остановимся, то подъедем к самому берегу, то  удалимся, лавируя взад и вперед. Мы глядели на некоторые беседки и храмы по  высотам, любовались длинною, идущею параллельно с берегом, кедровою аллеею.
Не думайте, чтобы храм был в самом деле храм, по нашим понятиям, в  архитектурном отношении что-нибудь господствующее не только над окрестностью,  но и над домами, — нет, это, по-нашему, изба, побольше других, с несколько  возвышенною кровлею, или какая-нибудь посеревшая от времени большая беседка в  старом заглохшем саду. Немудрено, что Кемпфер насчитал такое множество храмов:  по высотам их действительно много; но их, без трубы, не разглядишь, разве  подъедешь к самому берегу, как мы сделали в этой бухте.
Какое бы славное предместие раскинулось в ней, если б она была в  руках европейцев! Да это еще будет и, может быть, скоро... Знаете, что на днях  сказал Матабе, один из  ондер-толков, привозящий нам провизию? Его спросили: отчего у них такие лодки,  с этим разрезом на корме, куда могут хлестать волны, и с этим неуклюжим,  высоким рулем? Он сослался на закон, потом сказал, что это худо: «Да ведь  Япония не может долго оставаться в нынешнем ее положении, — прибавил  он, — скоро надо ожидать перемен». Каков Матабе? а небойкий, невзрачный  человек, и с таким простым, добрым и честным лицом! Оттого, может быть, он и  говорит так.
Глядя вчера на эти обработанные донельзя холмы, я вспомнил Гонконг и  особенно торговое заведение Джердина и Маттисона, занимающее целый угол. Там  тоже горы, да какие! не чета здешним: голый камень, а бухта удобна, берега приглубы, суда закрыты от ветров. Что же Джердин?  нанял китайцев, взял да и срыл гору, построил огромное торговое заведение,  магазины, а еще выше над всем этим — великолепную виллу, сделал скаты,  аллеи, насадил всего, что растет под тропиками, — и живет, как бы жил в  Англии, где-нибудь на острове Вайте. Я не видал в Гонконге ни клочка  обработанной земли, а везде срытые горы для улиц да для дорог, для пристаней.  Китайцы — а их там тысяч тридцать — не боятся умереть с голоду. Они  находят выгоднее строить европейцам дворцы,
386
копать землю, не всё для одного посева, как у себя в Китае, а  работать на судах, быть приказчиками и, наконец, торговать самим. Так должно  быть и, конечно, будет и здесь, как справедливо предсказывает Матабе.
Я иззяб с этим катаньем. Был пятый час в исходе; осеннее солнце  спешило спрятаться за горизонт, а мы спешили воротиться с моря засветло и  проехали между каменьями, оторвавшимися от гор, под самыми батареями, где  японцы строят домики для каждой пушки. Как издевался над этими домиками наш  артиллерист К. И. Лосев! Он толковал, что домик мешает углу обстрела  и т. п. Сторож японец начал браниться и кидать в нас каменья, но они едва  падали у ног его. Мы хохочем. Сзади нас катер — и тому то же, и там хохот.  Вот Паппенберг — и опять штиль у его подошвы. Катер вышел из ветра и стал  прямо; парус начал хлестать о мачту; матросы взялись за весла, а я в это время  осматривал Паппенберг. С западной его стороны отвалился большой камень с кучей  маленьких; между ними хлещет бурун; еще подальше от Паппенберга есть такая же  куча, которую исхлестали, округлили и избороздили волны, образовав живописную  группу, как будто великанов, в разных положениях, с детьми.
Когда в Нагасаки будет издаваться «Иллюстрация», непременно нарисуют  эти каменья. И Паппенберг тоже, и Крысий, другой, маленький, пушистый островок. В  тексте скажут, что с Паппенберга некогда бросали католических, папских  монахов, отчего и назван так остров. В самом деле, есть откуда бросать: он весь  кругом в отвесных скалах, сажен в десять и более вышины. Только с восточной  стороны, на самой бахроме, так сказать,  берега, японцы протоптали тропинки да поставили батарею, которую, по  обыкновению, и завесили, а вершину усадили редким сосняком, отчего вся гора,  как я писал, имеет вид головы, на которой волосы встали дыбом. Вообще японцы  любят утыкать свои холмы редкими деревьями, отчего они походят также и на  пасхальные куличи, утыканные фальшивыми розанами. На Крысьем острове избиты  были некогда испанцы и сожжены их корабли с товарами. На нем, нет сомнения,  будет когда-нибудь хорошенький павильон; для другого чего-нибудь остров мал.
Только что мы подъехали к Паппенбергу, как за нами бросились назад  таившиеся под берегом, ожидавшие нас
387
японские лодки и ехали с криком, но не близко, и так все дружно  прибыли — они в свои ущелья и затишья, мы на фрегат. Я долго дул в кулаки.

Ноябрь. 1, 2, 3.
То дождь, то ясно, то тепло, даже жарко, как сегодня, например, то  вдруг холодно, как на родине.
Японцы еще третьего дня приезжали сказать, что голландское  купеческое судно уходит наконец с грузом в Батавию (не знаю, сказал ли я, что  мы застали его уже здесь) и что губернатор просит — о чем бы вы  думали? — чтоб мы не ездили на судно! А мы велели сказать, что дадим  письма в Европу, и удивляемся, как губернатору могла прийти в голову мысль  мешать сношению двух европейских судов между собою? Опять переводчики приехали,  почти ночью, просить по крайней мере сделать это за Ковальскими воротами, близ  моря. Им не хочется, чтоб народ видел и заключил по этому о слабости своего  правительства; ему стыдно, что его не слушаются. Сказано, что нет. Переводчики объявили,  что, может быть, губернатор не позволит  пристать к борту, загородит своими лодками. «Пусть попробует, — сказано  ему, — выйдут неприятные последствия — он ответит за них».
Радость, радость, праздник: шкуна пришла! Сегодня, 3-го числа, палят  японские пушки. С салингов завидели шкуну. Часу в 1-м она стала на якорь подле  нас. Сколько новостей!

5-е.
Тоска, несмотря на занятия, несмотря на внешнее спокойствие, на  прекрасную погоду. Я вчера к вечеру уехал на наш транспорт; туда же поехал и  капитан. Я увлек и отца Аввакума. Мы поужинали; вдруг является  К. Н. Посьет и говорит, что адмирал изменил решение: прощай, Манила,  Лю-чу! мы идем в Едо. Толки, споры. Говорят, сухарей нет: как идти? Адмирал  думает оттуда уже послать транспорт в Шанхай за полным грузом провизии на  несколько месяцев. Но кроме недостатка провизии в Едо мешает идти противный NO  муссон. Сегодня вызвали баниосов; приехал Ойе-Саброски, Кичибе и Сьоза да  еще баниос, под пару Саброски (баниосы иначе не ездят, как парами). Он смотрит  всякий раз очень ласково на меня своим довольно тупым, простым взглядом и  напоминает какую-нибудь безусловно добрую
388
тетку, няньку или другую женщину-баловницу, от которой ума и  наставлений не жди, зато варенья, конфект и потворства — сколько хочешь.
Все были в восторге, когда мы объявили, что покидаем Нагасаки;  только Кичибе был ни скучнее, ни веселее других. Он переводил вопросы и ответы,  сам ничего не спрашивая и не интересуясь ничем. Он как-то сказал на вопрос  Посьета, почему он не учится английскому языку, что жалеет, зачем выучился и  по-голландски. «Отчего?» — «Я люблю, — говорит, — ничего не делать, лежать на боку».
Но баниосы не обрадовались бы, узнавши, что мы идем в Едо. Им об  этом не сказали ни слова. Просили только приехать завтра опять, взять бумаги да  подарки губернаторам и переводчикам, еще прислать, как можно больше, воды и  провизии. Они не подозревают, что мы сбираемся продовольствоваться этой  провизией — на пути к Едо! Что-то будет завтра?

6-го.
Были сегодня баниосы и утром и вечером. Пришла и им забота. Губернаторы оба в тревоге. «Отчего вдруг вздумали идти? В какой день идут и...  куда?» — хотелось бы еще спросить, да не решаются: сами чувствуют, что не  скажут. Сегодня уж они не были веселы. С баниосами был старший из них, Хагивари. Их позвали к адмиралу. Они сказали, что  губернаторы решили принять бумаги в совет. Потом секретарь и баниосы начали  предлагать вопросы: «Что нас заставляет идти внезапно?» — «Нечего здесь  больше делать», — отвечали им. «Объяснена ли причина в письме к губернатору?» —  «В этих бумагах объяснены мои намерения», — приказал сказать адмирал.
О подарках они сказали, что их не могут принять ни губернаторы, ни  баниосы, ни переводчики: «Унмоглик!» — «Из Едо, — начал давиться  Кичибе, — на этот счет не получено... разрешения». — «Ну, не надо. И  мы никогда не примем, — сказали мы, — когда нужно будет иметь дело с  вами».
Кичибе извивался, как змей, допрашиваясь, когда идем, воротимся ли,  упрашивая сказать день, когда выйдем, и т. п. Но ничего не добился.  «Спудиг (скоро), зер спудиг», — отвечал ему Посьет. Они просили сказать об  этом по крайней мере за день до отхода — и того нет. На них, очевидно,  напала тоска. Наступила их очередь быть игрушкой. Мы мистифировали их, ловко  избегая
389
отвечать на вопросы. Так они и уехали в тревоге, не добившись  ничего, а мы сели обедать.
Мы недоумевали, отчего так вдруг обеспокоились японцы нашим  отъездом? почему просят сказать за день? Верно, у них есть готовый ответ, да,  по своей привычке, медлят объявлять. Вечером явились опять и привезли Эйноске,  надеясь, что он потолковее: допросится. Но так же бесполезно. Куда? хотелось им  знать. «Куда ветер понесет», — отвечали с улыбкой. Наконец сказали, что  будем где-нибудь близко, согласно с тем, как объявил адмирал, то есть что не уйдем от берегов Японии, не окончив дела.  «Но ответ вы получите в Нагасаки», — заметили они. Мы ничего не сказали.  Беда им, да и только! «Вы представьте, — сказал Эйноске, — наше  положение: нам велели узнать, а мы воротимся с тем же, с чем уехали». — «И  мое положение представьте себе, — отвечал Посьет, — адмирал мне не  говорит ни слова больше о своих намерениях, и я не знаю, что сказать вам». Так  они и уехали.

7-го.
Комедия с этими японцами, совершенное представление на нагасакском  рейде! Только что пробило восемь склянок и подняли флаг, как появились  переводчики, за ними и оппер-баниосы, Хагивари, Саброски и еще другой, робкий и  невзрачный с виду. Они допрашивали, не недовольны ли мы чем-нибудь? потом  попросили видеться с адмиралом. По обыкновению, все уселись в его каюте, и  воцарилось глубокое молчание.
Хагивари говорил долго, минут десять: мы думали, и конца не  будет. Кичибе начал переводить его речь по-своему, коротко и отрывисто, и  передал, по-видимому, только мысль, но способ выражения, подробности,  оттенки — всё пропало. Он и ограничен, и упрям. Если скажут что-нибудь  резко по-голландски, он, сколько мы могли заметить, смягчит в переводе на  японский язык или вовсе умолчит. Адмирал недоволен и хочет просить, чтоб его  устранили от переговоров. Эйноске, напротив, всё понимает и старается объяснить  до тонкости.
Они начали с того, что «так как адмирал не соглашается остаться, то  губернатор не решается удерживать его, но он предлагает ему на рассуждение одно  обстоятельство, чтоб адмирал поступил сообразно этому, именно: губернатору  известно наверное, что дней чрез десять, и
390
никак не более одиннадцати, а может быть и чрез семь, придет ответ,  который почему-то замедлился в пути».
На это отвечено, что «по трехмесячном ожидании не важность подождать  семь дней; но нам необходимо иметь место на берегу, чтоб сделать поправки на  судах, поверить хронометры и т. п. Далее, если ответ этот подвинет дело  вперед, то мы останемся, в противном случае уйдем... куда нам надо».
Между тем мы заметили, бывши еще в каюте капитана, что то один, то  другой переводчик выходили к своим лодкам и возвращались. Баниосы отвечали, что  «они доведут об этом заявлении адмирала до сведения губернатора и...»
Вдруг у дверей послышался шум и голоса. Эйноске встал, пошел к  дверям, поспешно воротился и сказал, что приехали еще двое баниосов, но часовой  не пускает их. Велено впустить. Вошли двое, знакомые лица, не знаю, как их  зовут. Они поклонились, подошли к Хагивари и подали ему бумагу. Я смекнул, что  они приехали с ответом из Едо. Хагивари, с видом притворного удивления, прочел  бумагу, подал ее Саброски, тот прочел, передал дальше, и так она дошла до  Кичибе. Они начали ахать, восклицать. Кичибе чуть не подавился совсем на первом  слове: «Почта... почта... из Едо erhalten, получена!»
Я не мог выдержать, отвернулся от них и кое-как справился с  неистовым желанием захохотать. Фарсёры! Как хитро: приехали попытаться  замедлить, просили десять дней срока, когда уже ответ был прислан. Бумага  состояла, по обыкновению, всего из шести или семи строк. «Четверо полномочных,  groote herren, важные сановники, — сказано было в ней, — едут из Едо  для свидания и переговоров с адмиралом».
Вот тебе раз! вот тебе Едо! У нас как гора с плеч! Идти в Едо без  провизии, стало быть на самое короткое время, и уйти!
Спросили, когда будут полномочные. «Из Едо... не получено... об  этом». Ну пошел свое! Хагивари и Саброски начали делать нам знаки, показывая на  бумагу, что вот какое чудо случилось: только заговорили о ней, и она и пришла!  Тут уже никто не выдержал, и они сами, и все мы стали смеяться. Бумага писана была  от президента горочью Абе-Исен-о-ками-сама к  обоим губернаторам о том, что едут полномочные, но кто именно,
391
когда они едут, выехали ли, в дороге ли — об этом ни слова.
Японцы уехали с обещанием вечером привезти ответ губернатора о  месте. «Стало быть, о прежнем, то есть об отъезде, уже нет и речи», —  сказали они, уезжая, и стали отирать себе рот, как будто стирая прежние слова.  А мы начали толковать о предстоящих переменах в нашем плане. Я еще, до отъезда  их, не утерпел и вышел на палубу. Капитан распоряжался привязкой парусов.  «Напрасно, — сказал я, — велите опять отвязывать, не пойдем».
После обеда тотчас явились японцы и сказали, что хотя губернатор и  не имеет разрешения, но берет всё на себя и отводит место. К вечеру опять  приехали сказать, не хотим ли мы взять бухту Кибач,  которую занимал прежде посланник наш, Резанов. Адмирал отвечал, что во всяком  случае он пошлет осмотреть место прежде, нежели примет. Поехали осматривать  Пещуров, Корсаков и Гошкевич и возвратились со смехом и досадой, сказав, что  место не годится: голое, песок, каменья. Ну, надо терпения с этим народом? Вот  четвертый день всё идут толки о месте.
Мы хотя и убрали паруса, но адмирал предполагает идти, только не в  Едо, а в Шанхай, чтобы узнать там, что делается в Европе, и запастись свежею  провизиею на несколько месяцев. Японцам объявили, что место не годится.  Губернатор отвечал, что нет другого: видно, рассердился. Мы возразили, что вон  есть там, да там, да вон тут: мало ли красивых мест! «Если не дадут,  уйдем, — говорили мы, — присылайте провизию». — «Не могу, —  отвечал губернатор, — требуйте провизию по-прежнему, понемногу, от  голландцев». Он надеялся нас тем удержать. «Ну, мы пойдем и без  провизии», — отвечено ему.

10-го.
Сегодня вдруг видим, что при входе в бухту Кибач толпится кучка  народу. Там и баниосы, и переводчики, смотрят, размеривают, втыкают колышки:  ясно, что готовят другое место, но какое! тоже голое, с зеленью правда, но это  посевы риса и овощей; тут негде ступить.
Губернатор, узнав, что мы отказываемся принять и другое место,  отвечал, что больше у него нет никаких, что указанное нами принадлежит князю  Омуре, на которое он не имеет прав. Оба губернатора после всего этого  успокоились:
392
они объявили нам, что полномочные назначены, место отводят,  следовательно, если мы и за этим за всем уходим, то они уж не виноваты.
Адмирал просил их передать бумаги полномочным, если они прежде нас  будут в Нагасаки. При этом приложена записочка к губернатору, в которой адмирал  извещал его, что он в «непродолжительном времени воротится в Японию, зайдет в  Нагасаки, и если там не будет ни полномочных, ни ответа на его предложения, то  он немедленно пойдет в Едо».
Баниосы спрашивали, что заключается в этой записочке, но им не  сказали, так точно, как не объявили и губернатору, куда и надолго ли мы идем.  Мы всё думали, что нас остановят, дадут место и скажут, что полномочные едут;  но ничего не было. Губернаторы, догадавшись, что мы идем не в Едо, успокоились.  Мы сказали, что уйдем сегодня же, если ветер будет хорош.
Часа в три мы снялись с якоря, пробыв ровно три месяца в Нагасаки:  10 августа пришли и 11 ноября ушли. Я лег было спать, но топот людей, укладка  якорной цепи разбудили меня. Я вышел в ту минуту, когда мы выходили на первый  рейд, к Ковальским, так называемым, воротам. Недавно я еще катался тут. Вон и  бухта, которую мы осматривали, вон Паппенберг, все знакомые рытвины и ложбины  на дальних высоких горах, вот Каменосима, Ивосима, вон, налево, синеет мыс  Номо, а вот и простор, беспредельность, море!
393


 



Сайт существует при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ), проект № 08-04-12135в.



Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100 Счетчик и проверка тИЦ и PR
Библиография
          Библиография И. А. Гончарова 1965–2010
          Описание библиотеки И.А.Гончарова
          Суперанский М.Ф. Каталог выставки...
Биография
          Биографические материалы
          Гончаров в воспоминаниях современников. Л., 1969.
               Анненков П.В. Шесть лет переписки...
               Барсов Н. И. Воспоминание об И. А. Гончарове
               Бибиков В. И. И. А. Гончаров
               Боборыкин П. Д. Творец "Обломова"
               Витвицкий Л. Н. Из воспоминаний об И. А. Гончарове
               Гнедич П.П. Из «Книги жизни»
               Гончарова Е.А. Воспоминания об И.А. Гончарове
               Григорович Д. В. Из "Литературных воспоминаний"
               К. Т. Современница о Гончарове
               Кирмалов М.В. Воспоминания об И.А. Гончарове
               Ковалевский П. М. Николай Алексеевич Некрасов
               Кони А.Ф. Иван Александрович Гончаров
               Кудринский Ф.А. К биографии И.А. Гончарова
               Купчинский И.А. Из воспоминаний об И.А. Гончарове
               Левенштейн Е.П. Воспоминания об И.А. Гончарове
               Либрович С.Ф. Из книги «На книжном посту»
               Никитенко А.В. Из «Дневника»
               Павлова С.В. Из воспоминаний
               Панаев И. И. Воспоминание о Белинском (Отрывки)
               Панаева А. Я. Из "Воспоминаний"
               Пантелеев Л. Ф. Из воспоминаний прошлого
               Плетнев А.П. Три встречи с Гончаровым
               Потанин Г. Н. Воспоминания об И. А. Гончарове
               Русаков В. Случайные встречи с И.А. Гончаровым
               Сементковский Р. И. Встречи и столкновения...
               Скабичевский А. М. Из "Литературных воспоминаний"
               Спасская В.М. Встреча с И.А. Гончаровым
               Старчевский А. В. Один из забытых журналистов
               Стасюлевич М.М. Иван Александрович Гончаров
               Цертелев Д. Н. Из литературных воспоминаний...
               Чегодаева В.М. Воспоминания об И. А. Гончарове
               Штакеншнайдер Е. А. Из "Дневника"
               Ясинский И.И. Из книги «Роман моей жизни»
          Из энциклопедий
Галерея
          "Обломов". Иллюстрации к роману
               Pierre Estoppey. В трактире (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. И. И. Обломов (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Илюша (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Илюша с матушкой (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Обломов за ужином (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Обломов и Штольц (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Обломовцы (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Портрет И. А. Гончарова (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Садовый натюрморт (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Юный Обломов (тушь, перо) (Paris, 1969)
               А. Д. Силин. Общество в парке (заставка к Обыкновенной истории) (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. Д. Силин. Петербург. Зимняя канавка (заставка к Обыкновенной истории)(бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. Д. Силин. Сцена у ворот (заставка к Обыкновенной истории) (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. Д. Силин. Шмуцтитул к Части 1 Обыкновенной истории (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. Д. Силин. Шмцтитул к части 2 Обыкновенной истории (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. Д. Силин. Шмцтитул к Эпилогу Обыкновенной истории (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. Д. Силин. Экипаж в поле (заставка к Обыкновенной истории) (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. М. Гайденков. Шмуцтитул к Первой части (Гончаров И. А. Обломов. М., 1947)
               А. М. Гайденков. Шмуцтитул к третьей части (Гончаров И. А. Обломов. М., 1947)
               А. М. Гайденков. Шмуцтитул к Четвертой части (Гончаров И. А. Обломов. М., 1947)
               А. М. Гайденков. Шмуцтитул ко Второй части (Гончаров И. А. Обломов. М., 1947)
               А. Ф. Сергеев. Форзац (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               А. Ф. Сергеев. Форзац (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               А. Ф. Сергеев. Шмуцтитул к ч.1 (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               А. Ф. Сергеев. Шмуцтитул к ч.2 (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               А. Ф. Сергеев. Шмуцтитул к ч.3 (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               А. Ф. Сергеев. Шмуцтитул к ч.4 (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Анатолий Васильевич Учаев. Заставка к ч.1 (Гончаров И. А. Обломов. Саратов, 1973)
               Анатолий Васильевич Учаев. Заставка к ч.2 (Гончаров И. А. Обломов. Саратов, 1973)
               Анатолий Васильевич Учаев. Заставка к ч.3 (Гончаров И. А. Обломов. Саратов, 1973)
               Анатолий Васильевич Учаев. Заставка к ч.4 (Гончаров И. А. Обломов. Саратов, 1973)
               Анатолий Васильевич Учаев. Обложка (Гончаров И. А. Обломов. Саратов, 1973)
               Анатолий Васильевич Учаев. Титульный лист (Гончаров И. А. Обломов. Саратов, 1973)
               В. В. Морозов. Андрюша и Агафья Матвеевна (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. В Летнем саду (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Гостиная (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Захар (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов в Петербурге (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Обломов входит в дом к Пшеницыной (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Обломов за столом и Захар (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Аксинья (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Андрюша (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Захар (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Иван Матвеевич (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Ольга(заставка) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Пшеницына (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Обломов и Тарантьев (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Штольц (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов на Гороховой (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Обломов с одним из его гостей (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов, Тарантьев и Иван Матвеевич (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Перед домом Пшеницыной (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Петербург (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Приезд Штольца (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Прогулка (на даче) (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Ссора с Тарантьевым (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Финал (встреча с Захаром) (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               Владимир Амосович Табурин (автотипии с рисунков). Обыкновенная история: Адуев-племянник сжигает свои рукописи (автотипия с рисунка Нива. 1898. № 42. С. 824.).
               Владимир Амосович Табурин. Обыкновенная история: Отъезд Адуева из Грачей (автотипия с рисунка Нива. 1898. № 41. С. 812.).
               Владимир Амосович Табурин. Обыкновенная история: Посещение молодым Адуевым Наденьки (автотипия с рисунка Нива. 1898. № 41. С. 813.).
               Владимир Амосович Табурин. Приезд Штольца (илл. к роману Обломов) (автотипия с рисунка Нива. 1898. № 45. С. 885).
               Владимир Амосович Табурин. Разрыв Обломова с Ольгой (илл. к роману «Обломов») (автотипия с рисунка Нива. 1898. № 48. С. 944).
               Владимир Амосович Табурин. Смерть Обломова (илл. к роману Обломов) (автотипия с рисунков Нива. 1898. № 48. С. 945).
               Владимир Амосович Табурин. Сон Обломова (илл. к роману Обломов) (автотипия с рисунка Нива. 1898. № 45. С. 884).
               Владимир Аркадьевич Хвостов. Обложка (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1969)
               Владимир Аркадьевич Хвостов. Шмуцтитул к ч.2 (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1969)
               Владимир Аркадьевич Хвостов. Шмуцтитул к ч.3 (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1969)
               Владимир Аркадьевич Хвостов. Шмуцтитул к ч.4 (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1969)
               Владимир Михайлович Меньшиков. Обложка (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1982)
               Владимир Михайлович Меньшиков. Спинка обложки (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1982)
               Г. Мазурин. В Летнем саду (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989).
               Г. Мазурин. Обломов и Ольга в саду (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Обломов на диванe (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Обломов на прогулке (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Объяснение Обломова с Ольгой (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Ольга у окна (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Тарантьев (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Штольц (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Штольц в гостях у Обломова за обедом (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Штольц и Ольга в Швейцарии (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Новожилов. Титульный лист (Гончаров И. А. Обломов. М., 1969)
               Г. Новожилов. Шмуцтитул к Части второй (Гончаров И. А. Обломов. М., 1969)
               Г. Новожилов. Шмуцтитул к Части первой (Гончаров И. А. Обломов. М., 1969)
               Г. Новожилов. Шмуцтитул к Части третьей (Гончаров И. А. Обломов. М., 1969)
               Г. Новожилов. Шмуцтитул к Части четвертой (Гончаров И. А. Обломов. М., 1969)
               Дмитрий Николаевич Кардовский (1866–1943). Захар (набросок к роману Обломов) (бум., кар. Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Дмитрий Николаевич Кардовский (1866–1943). Обломов (набросок к роману Обломов) (бум., кар. Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Заставка (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Концовка романа (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Шмуцтитул к послесловию (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Шмуцтитул к Части второй (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Шмуцтитул к Части первой (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Шмуцтитул к Части третьей (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Шмуцтитул к Части четвертой (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Елизавета Меркурьевна Бем (1843–1914). Силуэт «Сон Обломова» (бум, тушь, перо) (Литературный музей ИРЛИ РАН).
               И. Я. Коновалов. Дом у оврага (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Захарка с самоваром (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Зимние игры (левая часть) (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Зимние игры (правая часть) (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Илюша и Захарка (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Илюша с няней (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Илюшу отправляют к Штольцу (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Концовка (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Обложка (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Обломовка (заставка) (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Письмо (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Титульный лист (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. У бочки (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               К. Тихомиров (грав. на дер. К. Ольшевский). «Захар» (илл. к роману «Обломов») (Живописное обозрение. 1883).
               К. Тихомиров (грав. на дер. К. Ольшевский). «Обломов» (илл. к роману «Обломов») (Живописное обозрение. 1883).
               Константин Николаевич Чичагов (литограф. Худяков). Обломов и Захар (илл. к роману Обломов; Россия. 1885. № 10, прил.).
               Л. Красовский. Агафья Матвеевна после смерти Обломова (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. В гостиной Обломовки (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Заговор в трактире (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обложка книги (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обломов и Агафья Матвеевна (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обломов и Захар (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обломов и один из посетителей (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обломов и Ольга на прогулке (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обломов с Андрюшей (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обломов, Тарантьев и Захар (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Ольга за роялем (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Отец Обломова и крестьянка (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Пирог (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Письмо в Обломовке (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Приезд Штольца (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Признание в любви (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Слуги (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Ссора с Тарантьевым (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Титульный лист (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Лев Борисович Подольский. Заставка к ч.1 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Заставка к ч.2 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Заставка к ч.3 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Заставка к ч.4 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Концовка к ч.1 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Концовка к ч.2 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Концовка к ч.3 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Обложка (тушь, перо, акв.) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Титульный лист (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Шмуцтитул к ч.1 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Шмуцтитул к ч.2 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Шмуцтитул к ч.3 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Шмуцтитул к ч.4 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               М. П. Клячко Сон Обломова
               М. П. Клячко. Больной Обломов (Гончаров И. А. Собр. соч: в 8 т. М., 1952. Т. 2. («Обломов»); так же: Гончаров И. А. Обломов. Киев, 1957; М., 1958)
               М. П. Клячко. Обломов и Захар (Гончаров И. А. Собр. соч: в 8 т. М., 1952. Т. 2. («Обломов»); так же: Гончаров И. А. Обломов. Киев, 1957; М., 1958)
               М. П. Клячко. Обломов и Ольга (Гончаров И. А. Собр. соч: в 8 т. М., 1952. Т. 2. («Обломов»); так же: Гончаров И. А. Обломов. Киев, 1957; М., 1958)
               М. Я. Гафт. Шмуцтитул к Части второй (Гончаров И. А. Обломов. Иркутск, 1956)
               М. Я. Гафт. Шмуцтитул к Части первой (Гончаров И. А. Обломов. Иркутск, 1956)
               М. Я. Гафт. Шмуцтитул к Части третьей (Гончаров И. А. Обломов. Иркутск, 1956)
               М. Я. Гафт. Шмуцтитул к Части четвертой (Гончаров И. А. Обломов. Иркутск, 1956)
               Мария Яковлевна Чемберс-Билибина (1874–1962). Детство Обломова (иллюстрация к роману Обломов). (1908, картон, тушь, перо) (Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Мария Яковлевна Чемберс-Билибина (1874–1962). Сон Обломова (иллюстрация к роману Обломов) (1908, бум., накл. на картон, тушь, перо) (Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Михаил Брукман. Титульный лист (Гончаров И. А. Обломов. Кишинёв, 1969)
               Н. В. Щеглов. Заговор в трактире (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Обломов в доме Пшеницыной (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Обломов и Захар (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Обломов и Ольга (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Обломов и Штольц (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Ольга (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Ольга и Обломов в доме Пшеницыной (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Сон Обломова (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. Горбунов. Обломов в комнате (Гончаров И. А. Обломов. Пермь, 1984)
               Н. Горбунов. Обломов выгоняет Тарантьева (Гончаров И. А. Обломов. Пермь, 1984)
               Н. Горбунов. Обломов и Ольга (Гончаров И. А. Обломов. Пермь, 1984)
               Н. Горбунов. Обломов и Штольц (Гончаров И. А. Обломов. Пермь, 1984)
               Н. Горбунов. Обломов, лежащий на диване (Гончаров И. А. Обломов. Пермь, 1984)
               Н. Куликов. Адуев на рыбалке (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Адуев-младший в деревне (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Адуев-младший на балконе (илл. к Обыкновенной истории). (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Адуев-младший на прогулке (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Адуев-старший и Адуев-младший у камина (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Александр Адуев в гостях (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Дядя и племянник (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Молодой Адуев и слуга (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Н. Поплавская. Шмуцтитул к первой части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               Н. Н. Поплавская. Шмуцтитул к четвертой части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               Н. Н. Поплавская. Шмуцтитул ко второй части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
                    Н. Н. Поплавская. Шмуцтитул к третьей части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               П. Н. Пинкисевич. Агафья Матвеевна на кладбище (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. В Летнем саду (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. Заговор в трактире (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. Илюша и няня (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. Обломов и Мухояров (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. Обломов и Пшеницына (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. Ольга за роялем (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. Проводы Андрея Штольца (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               С. Михайленко. Шмуцтитул к первой части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               С. Михайленко. Шмуцтитул к третьей части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               С. Михайленко. Шмуцтитул к четвертой части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               С. Михайленко. Шмуцтитул ко второй части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               С. Соколов. Заговор в трактире (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               С. Соколов. Обломов в Петербурге (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               С. Соколов. Обломов и Захар (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               С. Соколов. Обломов и Ольга (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               С. Соколов. Ольга (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               С. Соколов. Письмо старосты (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               С. Соколов. Тарантьев (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               Сара Марковна Шор. Ветка сирени (концовка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Дом Пшеницыной (заставка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Захар на кладбище (концовка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Захар с сапогами (концовка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломов (иллюстрация; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломов и Захар (иллюстрация; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломов и Ольга(иллюстрация; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломов и Пшеницына (иллюстрация; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломов на диване (заставка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломов у дома Пшеницыной (иллюстрация; офорт, сухая игла)(Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломовы (иллюстрация; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Окно Пшеницыной (заставка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Ольга за роялем (заставка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Поднос (концовка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Сборы Илюши к Штольцу (иллюстрация; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Т. В. Прибыловская. Илюша Обломов с нянькой (Гончаров И. А. Обломов. Ижевск, 1988)
               Т. В. Прибыловская. Обломов и Ольга (Гончаров И. А. Обломов. Ижевск, 1988)
               Т. В. Прибыловская. Обломов на диване (Гончаров И. А. Обломов. Ижевск, 1988)
               Т. В. Прибыловская. Обломов с Андрюшей и Агафьей Матвеевной (Гончаров И. А. Обломов. М., 1988).
               Т. В. Прибыловская. Объяснение Обломова с Ольгой (Гончаров И. А. Обломов. Ижевск, 1988)
               Т. В. Прибыловская. Портрет И. А. Гончарова (авантитул) (Гончаров И. А. Обломов. Ижевск, 1988)
               Т. В. Шишмарева. Агафья Матвеевна (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. В Летнем саду (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Ворота в дом Пшеницыной (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Дорога деревенская (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Заговор в трактире (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Захар (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Илюша в Обломовке (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. На прогулке (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Обломов за столом у Пшеницыной (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Обломов и Захар (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Обломов и Ольга (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Обломов на диване (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Обломов, Штольц и Захар (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Ольга (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Письмо в Обломовке (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Слуги (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Ю. С. Гершкович. Захар (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Илюша с нянькой (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов и Агафья Матвеевна (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов и Захар (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов и Ольга (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов и Штольц (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов на диване (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов, Агафья и Андрюша (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Ольга (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Ольга у окна (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Семья Обломова (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Смерть Обломова (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Штольц (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
          "Обрыв". Иллюстрации к роману
               В. Домогацкий. (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1961)
               В. Домогацкий. Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1961)
               В. Домогацкий. Марфенька (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1961)
               В. Домогацкий. На скамейке (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1961)
               В. Домогацкий. Перед беседкой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1961)
               В. Домогацкий. Перед усадьбой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1961)
               Д. Б. Боровский. Игра на виолончели (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. «Объяснение», силуэт, заставка (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Бабушка (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Бабушка (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Бабушка и Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Бабушка и Нил Андреич (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Бабушка у беседки (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Беловодова (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера (заставка) Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера в часовне (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера за письменным столом (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера и Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера и Райский (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера и Райский (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера на обрыве (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вид на Волгу (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Викентьев (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Волохов (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Город (концовка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Женский портрет (Ульяна?) (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Заставка к Части первой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Игра в карты (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Козлов и Ульяна (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Концовка (книга и яблоки) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Крицкая и Мишель (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Крицкая позирует (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Марина (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Марк Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Марфенька (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. На скамейке (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Нил Андреич Тычков (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Общество (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Персонаж с хлыстом (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Подглядывающая прислуга (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Принадлежности художника (концовка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Прислуга (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Прощание (концовка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Райский (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Райский в постели (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Райский и бабушка (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Райский на скамейке (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Райский перед мольбертом (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Савелий (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Слуга с чемоданом (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Сплетницы (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Тит Никоныч (заставка) Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Тушин (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Усадьба (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Художник перед мольбертом (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Художник Райский (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Художник с палитрой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Шмуцтитул Второй части (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Шмуцтитул Главы третьей (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Шмуцтитул к Части первой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Шмуцтитул к Части пятой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Шмуцтитул к Части четвертой Боровский (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Н. Витинг. Бабушка (Гончаров И. А. Обрыв. Куйбышев, 1949)
               Н. Витинг. Вера (Гончаров И. А. Обрыв. Куйбышев, 1949)
               Н. Витинг. Вера (портрет) (Гончаров И. А. Обрыв. Куйбышев, 1949)
               Н. Витинг. Марк Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. Куйбышев, 1949)
               Н. Витинг. Марфенька (Гончаров И. А. Обрыв. Куйбышев, 1949)
               Н. Витинг. Райский (Гончаров И. А. Обрыв. Куйбышев, 1949)
               П. П. Гнедич. Один из чиновников (рисунок к Обрыву (1919?))(бум., кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               П. П. Гнедич. Сосед-помещик (рисунок к Обрыву (1919?)) (бум., кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               П. П. Гнедич. Тит Никоныч (рисунок к Обрыву (1919?)) (бум., кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               П. П. Гнедич. Тычков (рисунок к Обрыву (1919?)) (бум., кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               П. П. Гнедич. Уленька (рисунок к Обрыву (1919?)) (бум., кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               П. Пинсекевич. Бабушка (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. В Академии художеств (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. В беседке (Вера и Волохов) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Вера и Райский (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Крицкая (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Маленький Райский (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Марк Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. На балу (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Нил Андреич (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Приезд домой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Райский в Академии художеств (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Райский и Крицкая (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Райский и Марфенька (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Савелий и Марина (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Тит Никоныч (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Тушин и Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               Петр Михайлович Боклевский (1816–1897). Женский портрет (фрагмент) (иллюстрация к Обрыву) (бум., сангина; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Петр Михайлович Боклевский (1816–1897). Уленька (фрагмент) (иллюстрация к Обрыву) (бум., сангина; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Ю. Игнатьев. Бабушка (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Бабушка в кресле и Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Бабушка и Нил Андреевич (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. В гостинной (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. В гостях у бабушки (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. В Петербурге (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. В саду (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. В саду (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера в кибитке (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера в саду (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера в саду (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера и Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера и Райский перед домом (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера с письмом Райского (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Встреча друзей (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Комната (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Крицкая позирует Райскому (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Марк Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Марк и Вера в беседке (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Марфенька (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Марфенька в спальне (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. На скамейке (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Отъезд Райского (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. После церкви (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Райский (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Райский пишет (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Райский у мольберта (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Савелий и Марина (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. У дома (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев.На бричке (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
          "Обыкновенная история". Иллюстрации к роману
               А. Д. Силин. Экипаж на набережной (заставка к Обыкновенной истории) (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
          "Фрегат "Паллада"". Иллюстрации к книге
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «Атлантический океан и остров Мадера» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «До Иркутска» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «На мысе Доброй Надежды» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «На мысе Доброй Надежды» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «Острова Бонин-Сима» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «От Кронштадта до мыса Лизарда» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «От Манилы до берегов Сибири» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «От мыса Доброй Надежды до острова Явы» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «Плавание в атлантических тропиках» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «Русские в Японии» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «Сингапур» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе ««Манила» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Гон-Конг» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «До Иркутска» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Ликейские острова» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «На мысе Доброй Надежды» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Острова Бонин-Сима» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «От Кронштадта до мыса Лизарда» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «От Манилы до берегов Сибири» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «От мыса Доброй Надежды до острова Явы» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Плавание в атлантических тропиках» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Русские в Японии» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Русские в Японии» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Сингапур» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Иллюстрация к главе «Из Якутска» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Иллюстрация к главе «Манила» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Иллюстрация к главе «Обратный путь через Сибирь» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Иллюстрация к главе «Обратный путь через Сибирь» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Иллюстрация к главе «Русские в Японии» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Иллюстрация к главе «Шанхай» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Шмуцтитул к главе «Из Якутска» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Шмуцтитул к главе «Шанхай» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Карта плавания фрегата «Паллада» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Л. Горячева. Форзац (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». Саратов, 1986)
               Л. Горячева. Форзац (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». Саратов, 1986)
               М. Хусеянов. Модель фрегата «Паллада» (1980, Вышний Волочок)
               План залива Нагасаки, помещенный в атласе И. Ф. Крузенштерна (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Японская картина, изображающая посольство вице-адмирала Е. В. Путятина в Японии в 1853 г. (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Японский свиток с изображением русского посольства Е. В. Путятина в Японии в 1853 г. (конвой, левый фрагмент) (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Японский свиток с изображением русского посольства Е. В. Путятина в Японии в 1853 г. (левый фрагмент) (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Японский свиток с изображением русского посольства Е. В. Путятина в Японии в 1853 г. (правый фрагмент) (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Японский свиток с изображением эскадры русского посольства Е. В. Путятина в Японии в 1853 г. (левый фрагмент) (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Японский свиток с изображением эскадры русского посольства Е. В. Путятина в Японии в 1853 г. (правый фрагмент) (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
          Видео
               "Обыкновенная история".
          Гончаров
               Барельеф работы З. Цейдлера.
               Бюст работы Л. А. Бернштама, 1881.
               Гончаров в своем рабочем кабинете
               Гончаров на смертном одре
               Гравюра И. И. Матюшина, 1876.
               Дагерротип, нач. 1840-х гг.
               И. С. Панов. Портрет И. А. Гончарова.
               Литография В. Ф. Тимма, 1859
               Литография П. Ф. Бореля, 1869.
               Литография, 1847.
               М. В. Медведев. Гончаров на смертном одре (СПб., 1891) (картон с глянцевым покрытием, тушь, перо, процарапывание; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Памятник И. А. Гончарову в Ульяновске
               Петр Ф. Борель (ум. 1901). Гончаров в кабинете (бум., накл. на карт., тушь, перо, процарапывание; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Портрет работы И. П. Раулова, 1868.
               Портрет работы К.А. Горбунова
               Портрет работы Н. А. Майкова, 1859.
               Статуэтка работы Н. А. Степанова
               Фото К. А. Шапиро, 1879.
               Фото начала 1850-х гг.
               Фото начала 1860-х гг.
               Фото С. Л. Левицкого, 1856.
          Музей
          Памятные места
          Разное
          Современники
               АННЕНКОВ, Павел Васильевич
               БЕЛИНСКИЙ Виссарион Григорьевич
               БЕНЕДИКТОВ Владимир Григорьевич
               БОБОРЫКИН Петр Дмитриевич
               БОТКИН Василий Петрович
               ВАЛУЕВ Петр Александрович
               ГОНЧАРОВ Владимир Николаевич
               ГОНЧАРОВА Авдотья Матвеевна
               ГРИГОРОВИЧ Дмитрий Васильевич
               ДРУЖИНИН Александр Васильевич
               ЗАБЛОЦКИЙ-ДЕСЯТОВСКИЙ Андрей Парфеньевич
               ИННОКЕНТИЙ (в миру Иван Евсеевич Вениаминов,)
               КОНИ Анатолий Федорович
               КРАЕВСКИЙ Андрей Александрович
               МАЙКОВ Аполлон Николаевич
               МАЙКОВ Николай Аполлонович
               МАЙКОВА Евгения Петровна
               МАЙКОВА Екатерина Павловна
               МУЗАЛЕВСКИЙ Петр Авксентьевич
               МУРАВЬЕВ-АМУРСКИЙ Николай Николаевич
               НИКИТЕНКО Александр Васильевич
               НОРОВ Авраам Сергеевич
               ПАНАЕВ Иван Иванович
               ПОЛОНСКИЙ Яков Петрович
               СКАБИЧЕВСКИЙ Александр Михайлович
               СТАСЮЛЕВИЧ Михаил Матвеевич
               ТРЕГУБОВ Николай Николаевич
               ТРЕЙГУТ Александра Карловна
Новости
О творчестве
          В. Азбукин. И.А.Гончаров в русской критике
          Е. Ляцкий. Гончаров: жизнь, личность, творчество
          Из историй
               История русского романа
                    Пруцков Н. И. "Обломов"
                    Пруцков Н. И. "Обыкновенная история"
                    Пруцков Н. И. Обрыв
               История русской критики
               История русской литературы в 4-х т.
          Из энциклопедий
               Краткая литературная энциклопедия
               Литературная энциклопедия
          Мазон А. Материалы для биографии и характеристики И.А.Гончарова
          Материалы конференций
               Материалы...1963
               Материалы...1976
               Материалы...1991
               Материалы...1992
                    В.А.Михельсон. Крепостничество у обрыва
                    В.А.Недзвецкий. Романы И.А.Гончарова
                    Э.А.Полоцкая Илья Ильич в литературном сознании 1880—1890-х годов
               Материалы...1994
               Материалы...1998
                    А. А. Фаустов. "Иван Савич...
                    А. В. Дановский. Постижение...
                    Алексеев П.П. Ресурсы исторической...
                    Алексеев Ю.Г. О передаче лексических...
                    Аржанцев Б.В. Архитектурный роман
                    Балакин А.Ю. Ранняя редакция очерка...
                    В. А. Недзвецкий. И. А. Гончаров...
                    В. И. Глухов. Образ Обломова...
                    В. И. Мельник. "Обломов" как...
                    Владимир Дмитриев. Кто...
                    Г. Б. Старостина. Г. И. Успенский
                    Герхард Шауманн. "Письма...
                    Д. И. Белкин. Образ Волги-реки...
                    Елена Краснощекова. И. А. Гончаров...
                    И. В. Пырков. Роман И. А. Гончарова...
                    И. В. Смирнова. К истории...
                    И. П. Щеблыкин. Необыкновенное...
                    Кадзухико Савада. И. А. Гончаров...
                    Л. А. Кибальчич. Гончаров...
                    Л. А. Сапченко. "Фрегат "Паллада"...
                    Л. И. Щеблыкина. А. В. Дружинин...
                    М. Г. Матлин. Мотив пробуждения...
                    М. М. Дунаев. Обломовщина...
                    М.Б. Жданова. З.А. Резвецова-Шмидт...
                    Микаэла Бёмиг. И. А. Гончаров...
                    Н. М. Нагорная. Нарративная природа...
                    Н. Н. Старыгина. "Душа...
                    Н.Л. Вершинина. О роли...
                    О. А. Демиховская. "Послегончаровская"...
                    Петер Тирген. Замечания...
                    С. Н. Шубина. Библейские образы...
                    Т. А. Громова. К родословной...
                    Т. И. Орнатская. "Обыкновенная история"...
                    Такаси Фудзинума. Студенческие...
                    Э. Г. Гайнцева. И. А. Гончаров...
               Материалы...2003
                    А.А. Бельская. Тургенев и Гончаров...
                    А.В. Быков. И. А. Гончаров – писатель и критик...
                    А.В. Лобкарёва. К истории отношений...
                    А.М. Сулейменова. Женский образ...
                    А.С. Кондратьев. Трагические итоги...
                    А.Ю. Балакин. Был ли Гончаров автором...
                    В.А. Доманский. Художественные зеркала...
                    В.А. Недзвецкий. И. А. Гончаров - оппонент...
                    В.И. Холкин. Андрей Штольц: поиск...
                    В.Я. Звиняцковский. Мифологема огня...
                    Вероника Жобер. Продолжение традиций...
                    Даниель Шюманн. Бессмертный Обломов...
                    Е.А. Балашова. Литературное творчество героев...
                    Е.А. Краснощекова. И. А. Гончаров: Bildungsroman...
                    Е.В. Краснова. «Материнская сфера»...
                    Е.В. Уба. Имя героя как часть...
                    И.А. Кутейников. И. А. Гончаров и ососбенности...
                    И.В. Пырков. «Сон Обломова» и...
                    И.В. Смирнова. Письма семьи...
                    И.П. Щеблыкин. Эволюция женских...
                    Л.А. Сапченко. Н. М. Карамзин в восприятии...
                    Л.В. Петрова. Японская графика
                    М.Б. Юдина. Четвертый роман...
                    М.В. Михайлова. И. А. Гончаров и идеи...
                    М.Г. Матлин. Поэтика сна...
                    М.Ю. Белянин. Ольга Ильинская в системе...
                    Н.В. Борзенкова. Эволюция психологической...
                    Н.В. Володина. Герои романа....
                    Н.В. Миронова. Пространство...
                    Н.Л. Ермолаева. Солярно-лунарные...
                    Н.М. Егорова. Четыре стихотворения...
                    Н.Н. Старыгина. Образ Casta Diva...
                    Н.П. Гришечкина. Деталь в художественном...
                    О.Б. Кафанова. И. А. Гончаров и Жорж Санд...
                    О.Ю. Седова. Тема любви...
                    От редакции
                    П.П. Алексеев. Цивилизационный феномен...
                    С.Н. Гуськов. Сувениры путешествия
                    Т.А. Карпеева. И. А. Гончаров в восприятии...
                    Т.В. Малыгина. Эволюция «идеальности»...
                    Т.И. Бреславец. И. А. Гончаров и японский...
                    Ю.Г. Алексеев. Некоторые стилистические...
                    Ю.М. Алексеева. Роман И.А. Гончарова...
               Материалы...2008
                    Т. М. Кондрашева. Изображение друга дома...
          Монографии
               Peace. R. Oblomov: A Critical Examination of Goncharov’s Novel
               Setchkarev V. Ivan Goncharov
               Краснощекова Е. А. Мир творчества
                    Вступление
                    Глава вторая
                    Глава первая
                    Глава третья
                    Глава четвертая
               Криволапов В.Н. «Типы» и «Идеалы» Ивана Гончарова
               Н. И. Пруцков. Мастерство Гончарова-романиста.
                    Введение
                    Глава 1
                    Глава 10
                    Глава 11
                    Глава 12
                    Глава 13
                    Глава 14
                    Глава 15
                    Глава 2
                    Глава 3
                    Глава 4
                    Глава 5
                    Глава 6
                    Глава 7
                    Глава 8
                    Глава 9
                    Заключение
               Недзвецкий В.А. Романы И.А.Гончарова
               Отрадин М. В. Проза И. А. Гончарова...
               Постнов О. Г. Эстетика И. А. Гончарова
               Цейтлин А.Г. И.А. Гончаров.
                    Введение
                    Глава восьмая
                    Глава вторая
                    Глава двенадцатая
                    Глава девятая
                    Глава десятая
                    Глава одиннадцатая
                    Глава первая
                    Глава пятая
                    Глава седьмая
                    Глава третья
                    Глава четвертая
                    Глава шестая
               Чемена О.М. Создание двух романов
          Обломовская энциклопедия
          Покровский В.И. Гончаров: Его жизнь и сочинения
          Роман И.А. Гончарова "Обломов" в русской критике
          Статьи
               Бухаркин П. Е. «Образ мира, в слове явленный»
               Строганов М. Странствователь и домосед
Полное собрание сочинений
          Том восьмой (книга 1)
          Том второй
          Том первый
          Том пятый
          Том седьмой
          Том третий
          Том четвертый
          Том шестой
Произведения
          Другие произведения
                Пепиньерка
                    Пепиньерка. Примечания
               <Намерения, идеи и задачи романа «Обрыв»> (1872)
               <Упрек. Объяснение. Прощание>
                    <Упрек...>. Примечания
               <Хорошо или дурно жить на свете?>
                    <Хорошо или дурно жить на свете?> Примечания
               «Атар-Гюль» Э. Сю (перевод отрывка)
                    "Атар-Гюль" Э. Сю (перевод отрывка). Примечания
               «Христос в пустыне», картина Крамского (1875)
               Автобиографии 1-3 (1858; 1868; 1873-1874)
               В университете
                    В университете. Примечания
               В. Н. Майков
                    В. Н. Майков. Примечания
               Возвращение домой (1861)
               Два случая из морской жизни (1858)
               Е. Е. Барышов (1881)
               Заметки о личности Белинского (1880)
               Иван Савич Поджабрин
                    Иван Савич Поджабрин. Примечания
               Из воспоминаний и рассказов о морском плавании (1874)
               Литературный вечер
                    Литературный вечер. Примечания
               Лихая болесть
                    Лихая болесть. Примечания
               Лучше поздно, чем никогда (1879)
               Май месяц в Петербурге (1891)
               Материалы для заготовляемой статьи об Островском(1874)
               Мильон терзаний
                    Мильон терзаний. Примечания
               Музыка госпожи Виардо... (1864)
               Н. А. Майков (1873)
               На родине
                    На родине. Примечания
               Нарушение воли (1889)
               Необыкновенная история
               Необыкновенная история (1878)
               Непраздничные заметки (1875)
               Несколько слов по поводу картин Верещагина (1874)
               Обед бывших студентов Московского ун-та (1864)
               Опять «Гамлет» на русской сцене
               Петербургские отметки (1863–1865)
               Письма столичного друга...
                    Письма столичного друга... Примечания
               По Восточной Сибири (1891)
               По поводу юбилея Карамзина (1866)
               По поводу... дня рождения Шекспира (1864)
               Поездка по Волге
                    Поездка по Волге. Примечания
               Попечительный совет заведений... (1878)
               Последние пиесы Островского
               Превратность судьбы (1891)
               Предисловие к роману «Обрыв» (1869)
               Рождественская елка (1875)
               Светский человек…
                    Светский человек... Примечания
               Слуги старого века
                    Слуги старого века. Примечания
               Спасительные станции на морях и реках (1871)
               Стихотворения
                    Стихотворения. Примечания
               Счастливая ошибка
                    Счастливая ошибка. Примечания
               Уваровский конкурс (1858–1862)
               Уха (1891)
               Цензорские отзывы (1856–1859; 1863–1867)
          Обломов
               варианты и редакции
               Галерея
               Иллюстрации видеоряд
               комментарий
               критика
          Обрыв
          Обыкновенная история
          Фрегат «Паллада»
               I.II
                    I.II. Примечания
               I.III
                    I.III. Примечания
               I.IV
                    I.IV. Примечания
               I.V
                    I.V. Примечания
               I.VI
                    I.VI. Примечания
               I.VII
                    I.VII. Примечания
               I.VIII
                    I.VIII. Примечания
               II.I
                    II.I. Примечания
               II.II
                    II.II. Примечания
               II.III
                    II.III. Примечания
               II.IV
                    II.IV. Примечания
               II.IX
                    II.IX. Примечания
               II.V
                    II.V. Примечания
               II.VI
                    II.VI. Примечания
               II.VII
                    II.VII. Примечания
               II.VIII
                    II.VIII. Примечания
               Фрегат "Паллада". I.I
                    I.I. Примечания
Ссылки