Из материалов «Обломовской энциклопедии»
В 2010 году в Пушкинском доме завершается составительская работа над «Обломовской энциклопедией». Универсальные справочники, посвященные одному произведению, в отличие от справочников, посвященных одному автору – явление новое в отечественном литературоведении. Появление «Энциклопедии “Слова о полку Игореве”» (СПб., 1995) было оправдано колоссальной временн?й и культурной дистанцией между древнерусским текстом и современным читателем. Но с выходом в свет и читательским успехом «Онегинской энциклопедии» (М., 1999–2004) стало ясно, что и относительно близкие по времени тексты нуждаются в подробном справочном аппарате. Один из предшественников жанра достаточно очевиден – это академический комментарий. Но жанр энциклопедии одного произведения адресован не только специалисту, но и широкому читателю. Потребность в такого рода справочниках настоятельно диктуется временем. И дело тут не только в катастрофическом, как многие считают, небрежении культурным наследием прошлого. М.Л. Гаспаров в статье «Филология как нравственность писал: «Гуманизм многих веков сходился на том, что человек есть мера всех вещей, но когда он начинал прилагать эту меру к вещам, то оказывалось, что мера эта сделана совсем не по человеку вообще, а то по афинскому гражданину, то по ренессансному аристократу, то по новоевропейскому профессору. Гуманизм многих веков говорил о вечных ценностях, но для каждой эпохи эти вечные ценности оказывались лишь временными ценностями прошлых эпох, урезанными применительно к ценностям собственной эпохи. Урезывание такого рода – дело несложное: чтобы наслаждаться Эсхилом и Тютчевым, нет надобности помнить все время, что Эсхил был рабовладелец, а Тютчев – монархист. Но ведь наслаждение и понимание – вещи разные».[1] Трудно пока говорить об особенностях жанра энциклопедии одного текста: слишком непродолжительна традиция, но бесспорно, что это еще один шаг к пониманию эпохи хронологически близкой, но содержательно уже бесконечно далекой.
В основу словника энциклопедии был положен список статей академического комментария к «Обломову». Однако непосредственная проекция списка статей академического комментария на словник энциклопедии невозможна. Энциклопедическая форма предполагает более однородную подачу информации — материал здесь не только иначе структурирован, но и намного более обширен. Сопутствующее созданию любой энциклопедии «подведение итогов» показало наличие системных лакун в изложении истории существования «Обломова». Словник «Обломовской энциклопедии» был значительно увеличен за счет аналитических статей, посвященных поэтике романа, справочных статей о критиках, исследователях и переводчиках «Обломова». В полной мере энциклопедическое расширение коснулось и круга вопросов, посвященных различным формам рецепции — театральным постановкам, экранизациям, истории преподавания «Обломова» в школе, иллюстрациям к роману. Как следствие, многие статьи пришлось писать впервые.
Словник «Энциклопедии романа “Обломов”» включает около 650 заголовков статей, на подготовительном этапе работы сгруппированных по тематическим разделам.
Значительной по объему и неотъемлемой частью материала «Энциклопедии» являются текстовые реалии, как устаревшие, забытые или утраченные, так и носящие специальный характер, а потому нуждающиеся в развернутом комментарии. Это относится к широкому слою исторических реалий — культурных, социальных, бытовых. В основе статейного материала в этих случаях лежит конкретный романный контекст, на который прежде всего и ориентирована статья, опирающаяся на исторические источники, и на источники литературные, т. е. художественные тексты современников Гончарова. Каждая реалия дается как в «обломовском», так и в общем контексте гончаровского творчества.
Ряд реалий отражает автобиографический и реминисцентный состав текста романа, как, например, реалии волжские (Гончаров — уроженец Симбирска), английские, «африканские», сибирские (реминисценции экспедиции на фрегате «Паллада»). Все они также включены в «Энциклопедию» соответствующими статьями. «Обломов» — как петербургский роман — содержит и ряд городских реалий, относящихся к топографии, истории, быту Петербурга. Статейный материал, поясняющий городские реалии, опирается на историко-литературные источники и вместе с тем нацелен на актуализацию «петербургского текста» в романе. Самостоятельной статьей рассматривается и «крымский текст» (четвертая часть) романа.
«Энциклопедия» включает также статьи лексикографического характера, комментирующие прежде всего архаическую лексику (напр., увраж, флюгель), кроме того, словоформы и словосочетания, повторяемые, устойчивые как в словаре романа, так и в гончаровском словаре в целом, а также и собственно идеологемы (напр., гуманитет, комфорт, барин/джентльмен). Для последних статья дает этимологию, информацию о той или иной степени распространенности и органичности слова или понятия для языка эпохи, его контекстуальное толкование и интерпретацию идеолого-эстетического содержания.
Важное значение для «Обломова» имеет мифопоэтический план романа, связанный с жизнеустройством Обломовки и миропониманием обломовцев, с их традиционной культурой (обряды, приметы, народная вера, суеверия, народный и церковный календарь и проч.). Энциклопедические статьи, поясняющие эти аспекты романа, опираются на широкую базу историко-этнографических исследований (И.П. Сахаров, А.Н. Афанасьев, М.Ю. Забылин, С.В. Максимов и др.) и современные работы фольклористов, мифологов, этнографов (В.Я. Пропп, Вяч.Вс. Иванов, В.Н. Топоров, Ю.М. Лотман, Б.А. Успенский, А.В. Гура, Н.И. Толстой и др.). В том же объеме и с той же степенью проработки отражаются в статьях энциклопедии присутствующие в романе в цитатах и реминисценциях библейская и античная история и мифология и, кроме того, «евангельский текст» романа.
Раздел "Литературно-художественный генезис, контекст, цитаты, аллюзии" включает в себя как раз те материалы комментария, которые раскрывают то, что в тексте романа скрыто, дается намеками и требует от читателя сопричастности эпохе написания произведения на уровне самого автора и его современников, что уже неисполнимо.
В разделе "Критики и исследователи" составители ориентировались на опыт "Энциклопедии Слова о полку Игореве" и Лермонтовской энциклопедии, стараясь синтезировать опыт создания эти двух справочников, уже получивших признание у читателей в России и за рубежом.
В разделе "Иллюстраторы" описаны все иллюстрированные отечественные и зарубежные издания романа. Подготовлены статьи о художниках-иллюстраторах, среди которых были такие мастера графики, как Е. Лансере, С. Шор, Т. Шишмарева и др., а также обобщающая статья "Иллюстрации к роману".
Раздел «Прототипы» был написан при участии сотрудников Музея И.А. Гончарова в Ульяновске. Раздел включает отдельные статьи о тех лицах и местностях, мнение о прототипичности которых по отношению к образам романа высказывалось разными исследователями на протяжении 150 лет и более-менее устоялось в литературоведении, а также общую статью, содержащую перечень менее значимых упоминаний о возможных прототипах.
Ниже публикуется несколько статей из будущей книги, посвященных малоизученным аспектам классического романа. Ряд статей для обсуждения опубликован также на сайте Пушкинского Дома.
Редколлегия Обломовской энциклопедии
Комфорт — концепт, актуальный для целого ряда текстов Гончарова. В первоначальной редакции первой части «Обломова» обстановка квартиры Ильи Ильича отличалась от изображенной в окончательном тексте: «Комната, где лежал Илья Ильич, с первого взгляда казалась прекрасно убранною. Там стояло бюро красного дерева, <…> ковры, несколько картин, бронза, фарфор и те ненужные вещицы, которые нужным считает иметь у себя всякий так называемый порядочный человек. Словом, условия комфорта и порядочности были, по-видимому, соблюдены до мельчайших подробностей» (V, 8). Однако комфорт в данном случае — мнимый, сам же фрагмент тематически и текстуально близок очерку «Письма столичного друга к провинциальному жениху» (1848), где наряду с рассуждениями об «уменье жить», о «светскости» и «порядочности», о хорошем и дурном тоне повествователь пропагандирует и свое понимание подлинного комфорта в противоположность комфорту показному, претенциозному, ложно понятому (см.: I, 484, 485; также: Барин/Джентльмен). В окончательном тексте «Обломова» о былой привычке Ильи Ильича к комфорту напоминает, пожалуй, лишь его изысканный гастрономический вкус, когда на Ильин день в доме Пшеницыной он стремится «блеснуть тонкостью и изяществом угощения, неизвестными в этом углу», и когда на столе являются «цыплята в папильотках, с трюфелями, сладкие мяса, тончайшая зелень, английский суп» (ч. 4, гл. 2; IV, 387).
Истинный комфорт (в гончаровском понимании) являет себя в идиллическом крымском «коттедже» Штольцев, носящем «печать мысли и личного вкуса хозяев», куда «много сами они привезли с собой всякого добра, много присылали им из России и из-за границы тюков, чемоданов, возов» (ч. 4, гл. 8; IV, 446). «Любитель комфорта, — продолжает описание “тихого уголка” автор, — может быть, пожал бы плечами, взглянув на всю наружную разнорядицу мебели, ветхих картин, <…> иногда плохих, но дорогих по воспоминанию гравюр, мелочей. Разве глаза знатока загорелись бы не раз огнем жадности при взгляде на ту или другую картину, на какую-нибудь пожелтевшую от времени книгу, на старый фарфор или камеи и монеты. Но среди этой разновековой мебели, картин, <…> в океане книг и нот веяло теплой жизнью, чем-то раздражающим ум и эстетическое чувство; везде присутствовала или недремлющая мысль, или сияла красота человеческого дела…» (IV, 447).
Однако картина крымского «коттеджного» комфорта не встретила должного понимания в критике. Для Ю. Н. Говорухи-Отрока, например, «наводящий тоску кулак из немцев» Штольц приводит Ольгу не более чем «к устроению нравственного и материального комфорта» («Обломов» в критике. С. 209). С этим мнением в целом солидарны и современные исследователи, «путь Штольца» видящие как прямую дорогу к «филистерству»: «Ведь это тоже обломовщина, правда, всячески окультуренная, комфортабельная, без паутины и неодолимой тяги ко сну, окруженная картинами, нотами, фарфором…» (Сквозников В. Золотое сердце Обломова // Leben, Werk und Wirkung. S. 281).
Понятие «комфорт», новое для середины прошлого века, в сознании современников Гончарова ассоциировалось прежде всего с европейской цивилизацией (по преимуществу, английской), ценностный же статус понятия, откровенно позитивистский, воспринимался по-разному. Подробный комментарий к словам «комфорт» и «комфортабельный» предложил в «Записках и путешествиях» А. де Кюстин, отметив, что слова эти англичане «заимствовали у французов, полностью изменив их смысл» (в старофранцузском «conforter» означало «придать отвагу, моральную силу») и обозначив им «главное занятие большинства англичан <...> — постоянное попечение об улучшении физического благополучия. Устроиться комфортабельно есть цель усилий каждого англичанина. Это волшебное слово, сообщающее направление всей жизни, узаконивает привязанность англичан к материальным удовольствиям и становится основой домашнего эгоизма, подобно тому как полезность слишком часто служит оправданием политическим несправедливостям» (Мильчина В., Осповат А. Комментарии // Кюстин А. де. Россия в 1839 году: В 2 т. / Пер. с фр.: под ред. В. Мильчиной. М., 1996. Т. 2. С. 417). Идеологию комфорта определил Словарь петрашевцев: «Английское слово, не переводимое ни на какой другой язык. Комфортом называется совокупность внешних условий спокойной и удобной жизни. Жить с комфортом значит доставлять себе все прихоти, ублажающие тело, и удалять от себя все беспокойства. Само собою разумеется, что ставить комфорт выше всех других благ — значит быть материалистом в высшей степени» (Словарь 1845—1846. Вып. 1. С. 127).
Отождествление представлений о комфорте с аристократическим эгоизмом стало общим местом в русской демократической литературе 1850-х гг., например в «Опыте о хлыщах» (1854—1857) И. И. Панаева. О карьере и комфорте как «божках, которым поклоняются герои нашего времени» А. Ф. Писемский писал А. Н. Майкову 1 окт. 1854 г., излагая идею будущего романа «Тысяча душ» (1858) (см.: Писемский. Письма. С. 77—78). В романе он выступил обличителем стремления к комфорту как к жизненной цели, обнаружив в последнем губительный соблазн для своего героя-чиновника Калиновича: «Надобно сказать, что комфорт в уме моего героя всегда имел огромное значение. И для кого же, впрочем, из солидных, благоразумных молодых людей нашего времени не имеет он этого значения? Автор дошел до твердого убеждения, что для нас, детей нынешнего века, слава... любовь... мировые идеи... бессмертие — ничто пред комфортом. Все это в душах наших случайное: один только он стоит впереди нашего пути с своей неизмеримо притягательной силой. К нему-то мы направляем все наши усилия. Он один наш идол, и в жертву ему приносится все дорогое, хотя бы для этого пришлось оторвать самую близкую часть нашего сердца, разорвать главную его артерию <…>. Для комфорта десятки лет изгибаются, кланяются, кривят совестью!.. Для комфорта кидают семейство, родину, едут кругом света, тонут, умирают с голода в степях!.. Для комфорта чистым и нечистым путем ищут наследства; для комфорта берут взятки и совершают, наконец, преступления!..» (Писемский А. Ф. Собр. соч. Т. 3. С. 136). В аксиологии «новых людей» Чернышевского, напротив, идея комфорта реабилитирована и гармонически согласована с их этическими представлениями: «…и нравственность, и комфорт, и добро, и чувственность — всё это выходит у них как будто одно и то же» («Что делать?» ЛП. С. 150).
У гончаровского персонажа есть собственный «идеал» комфорта, который вступает, как и положено идеалу, если не в конфликт, то в относительное противоречие с реальностью. Так, комфорт «очень любит» тонкий ценитель фламандской живописи Адуев-дядя в «Обыкновенной истории» (1847), однако в финале автор романа приводит читателя к пониманию ограниченности и обманчивости идеи материального и душевного комфорта.
Представление о комфорте концептуализируется и значительно уточняется во «Фрегате “Паллада”», где последний выступает «почти синонимом» цивилизации и культуры, иллюстрацией социокультурных предпочтений автора. Начиная с «английской» главы повествователю сопутствует симпатичный ему «любящий комфорт», вполне «светский» барон Крюднер. В четвертой главе («На Мысе Доброй Надежды»), сопоставляя английские и голландские гостиницы и шире — английскую и голландскую цивилизации, Гончаров трижды отмечет присутствие вкуса и комфорта у англичан в противоположность «патриархальности» голландцев (см.: II, 132, 177, 195). Наконец, в финале «африканской» главы, повествующей о длящемся конфликте цивилизаций, звучит вывод о неизбежном торжестве английской цивилизационной модели: «Силой с ними <с кафрами> ничего не сделаешь. Они подчинятся со временем, когда выучатся наряжаться, пить вино, увлекутся роскошью. Их победят не порохом, а комфортом» (II, 239). Та же мысль развивается и в следующих главах «книги путешествий». В «сингапурскую» главу включено пространное авторское отступление о роскоши и комфорте, где, собственно, и сформулирована идея не только «разумности» комфорта, но и его культурно-исторической детерминированности: «…как роскошь есть безумие, уродливое и неестественное уклонение от указанных природой и разумом потребностей, так комфорт есть разумное, выработанное до строгости и тонкости удовлетворение этим потребностям. Для роскоши нужны богатства; комфорт доступен при обыкновенных средствах. Богач уберет свою постель валансьенскими кружевами; комфорт потребует тонкого и свежего полотна. Роскошь садится на инкрюстированном, золоченом кресле, ест на золоте и на серебре; комфорт требует не золоченого, но мягкого, покойного кресла, хотя и не из редкого дерева; для стола он довольствуется фаянсом или, много, фарфором. <…> Торговля распространилась всюду и продолжает распространяться, разнося по всем углам мира плоды цивилизации. Вопрос этот важнее, нежели как кажется с первого раза. Комфорт и цивилизация почти синонимы, или, точнее, первое есть неизбежное, разумное последствие второго» (III, 272). В письме Гончарова к А. С. Норову (от 20 сент. (2 окт.) 1853) Сингапур и Гонконг представлены как «создания силы воли и энергии англичан. Везде памятники неимоверных усилий, гигантских работ, везде цивилизация, торговля и комфорт…» («Фрегат “Паллада”» ЛП. С. 682).
Достаточно настойчивы упоминания о комфорте, по-прежнему выступающем показателем торжества цивилизации, и о собственной любви к комфорту в письмах Гончарова, например, в письмах 1866 г. к В. П. Боткину из Мариенбада и к А. В. Никитенко из Вильбада. Мотив комфорта — как автореминисценция — повторяется и в «Обрыве» (ч. 1, гл. 2; VII, 18).
Оправданием собственной «скромной» любви к комфорту звучат признания Гончарова в очерке «Слуги старого века» (1888) в ответах на упреки в «равнодушии к народу»: «Это-де брезгливость, барство, эпикуреизм, любовь к комфорту: этим некоторые пробовали объяснять мое мнимое равнодушие к народу. <…> Что на это сказать? Я знавал некоторых народников, поэтов, повествователей. Они тоже любили больше сближаться с народом издали, сидя у себя в деревенском кабинете, заходили в крестьянские избы отдохнуть, спрятаться от непогоды, словом, барски, привозя с собой все принадлежности такого утонченного комфорта, перед которым бледнел мой скромный “эпикуреизм”» (7, 316—318).
Лит.: Словарь 1845—1846. Вып. 1. С. 127; Писемский А. Ф. Собр. соч.: В 9 т. М., 1959. Т. 3. С. 136; Еремин М. П. Выдающийся романист // Там же. Т. 1. С. 27—28; Писемский. Письма. С. 77—78; Могилянский А. П. Писемский. Жизнь и творчество. Л., 1991. С. 50, 52; «Что делать?» ЛП. С. 150; Цейтлин. С. 127—128; «Обломов» в критике. С. 209; Сквозников В. Золотое сердце Обломова // Leben, Werk und Wirkung. S. 281; Краснощекова. С. 180—181, 210, 214—218.
А.Г. Гродецкая
Преподавание в школе. Укоренившееся в общественном сознании представление о Гончарове как одном из классиков русской литературы способствовало изучению его наиболее известного произведения в школе. Школьное преподавание «Обломова» постоянно испытывает сильное влияние и политических установок определяющего стандарты преподавания государства, и развития научных и критических трактовок романа. В свою очередь, школа в значительной степени определяет массовое восприятие романа Гончарова.
Школьные учителя обращаются к роману Гончарова вскоре после его публикации: короткие разделы о нем, в основном, варьирующие суждения Добролюбова, появляются в учебниках уже в первой половине 1860-х гг. (см.: Пособие при преподавании истории русской словесности / Сост. Е. Судовщиков. Киев, 1863). Тогда же отрывки из «Обломова» впервые вводятся в хрестоматии (Русская христоматия с примечаниями. Для высших классов средних учебных заведений / Сост. А. Филонов. Т. 1. [Изд. 2-е.] Эпическая поэзия. СПб., 1864). Узнав о преподавании своих произведений в школе от одного из учителей, писатель «был как будто изумлен этим» (Гончаров в воспоминаниях, с. 147). «Стихийное» преподавание «Обломова» школьникам старшего возраста было прекращено в начале 1870-х гг., когда Министерство народного просвещения потребовало строгого соблюдения установленных программ, куда современная русская литература не вошла (гимназический курс словесности заканчивался творчеством Н. В. Гоголя). Тогда же «Обломов» исключается из хрестоматий для школьников старшего возраста. Напротив, в хрестоматиях для начальных классов «Сон Обломова» появляется постоянно вплоть до нашего времени, в особенности те фрагменты, где важную роль играет тема детства, актуальная для потенциальных читателей. Произведения Гончарова могут изучаться лишь в немногочисленных учебных заведениях, не находившихся в подчинении Министерства народного просвещения, например, в женских гимназиях Ведомства императрицы Марии, программа которых точно не определена. Впрочем, большинство преподавателей, вероятно, ориентируются при составлении программы на существующие учебники и хрестоматии, где Гончаров и его современники почти не упоминаются.
Многочисленные пожелания преподавателей словесности включить в программу новейшую русскую литературу были реализованы в 1903–1904 гг., когда роман «Обломов» вошел в программу 7 класса гимназий и реальных училищ, вместе с другими произведениями русской литературы середины XIX в. В программу также были включены «Обыкновенная история» и статья Н. А. Добролюбова «Что такое обломовщина». Расширение программы было мотивировано желанием, «чтобы учащиеся выяснили себе богатое содержание русской литературы за эти два века ее жизни и приучились спокойно разбираться не только в явлениях литературного характера, но и в явлениях самой жизни, прошлой и настоящей, поскольку она выразилась и выражается в произведениях нашей литературы» (Журнал Министерства народного просвещения. 1912. № 7. С. 85). Вскоре роман Гончарова начинает изучаться и в семинариях и женских гимназиях. Характеристики биографии и творчества Гончарова вскоре входят в основные школьные учебники и в популярные брошюры для учащихся, а образцы посвященных ему сочинений — в сборники образцовых работ. Автор наиболее широко распространенного школьного учебника словесности начала XX в. «старался избегать слишком оригинальных суждений и, напротив, старательно придерживался общепринятых мнений» (Сиповский В. В. История русской словесности. Ч. III. Вып. II. (Очерки русской литературы 40—60 годов). Изд. 2-е. СПб., 1908. С. VIII). Во всех популярных учебниках «Обломов» разбирается в духе культурно-исторической школы, по преимуществу с опорой на «Историю русской интеллигенции» Д. Н. Овсянико-Куликовского. Из работ современников авторы учебников обычно предпочитают раннюю статью Д. И. Писарева, с их точки зрения, отличающуюся наиболее сдержанным тоном и свободную от пристрастных оценок и суждений. Разбор «Обломова» в основном сводится к характеристике трех центральных действующих лиц. Авторы учебных пособий обращают внимание на образ главного героя, который определяется одновременно и как тип дворянина переходной эпохи, и как воплощение национальных и общечеловеческих черт характера. Характеристика Штольца и Ольги обычно опирается на статью Добролюбова «Что такое обломовщина». Немногочисленные пособия, выдержанные в другом духе (см., напр.: Коробка), обычно не разрешаются Министерством народного просвещения в качестве школьных учебников. В связи с появлением работ Е. А. Ляцкого (см.: Ляцкий Е.А.) характеристики романа как объективного постепенно становятся реже, однако общая тенденция практически не изменяется.
В течение нескольких лет после Октябрьской революции 1917 г. обязательная программа по литературе фактически отсутствует, однако в силу инерции преподавание «Обломова», видимо, в большинстве средних учебных заведений продолжается. С 1925 г. литература в школе изучается по порядку следования описанных в ней экономических формаций и общественных классов; роман Гончарова рассматривается исключительно в качестве достоверной картины дворянской жизни, охарактеризованной как невозвратно ушедшее прошлое, а статья Добролюбова исчезает из школьной программы. Такой подход продолжает господствовать и в школах крестьянской молодежи до 1930-х гг. (отрывки из романа входили в тему «Крепостническая Россия»), однако в городской средней школе уже в 1927 г. значительным становится влияние работ В. Ф. Переверзева (см.: Переверзев В.Ф.), продолжавшееся и после разгрома «переверзевщины» в 1930–1931 гг. Переверзевская точка зрения особенно последовательно проводится в учебниках для рабфаков, где положительный идеал автора «Обломова» определяется так: «дворянство должно, так сказать, обуржуазиться, а буржуазия — облагородиться» (Андреев Н., Голубев В., Каган А., Ровда К. Учебник по литературе для второго курса рабфаков. М.; Л., 1932. С. 34). Идеалом буржуазной деловитости объявляется Штольц, противопоставляемый Обломову как носитель цивилизации, при этом авторы учебников практически игнорируют образ Ольги. Как выразитель интересов буржуазии, с точки зрения Переверзева Гончаров оказывается почти полным двойником А. Н. Островского (см.: Тихомиров В. М., Тимофеев Л. И. Учебник по литературе. Для 1-го года ФЗУ, РТШ и КСКО / Под ред. Ф. М. Головенченко. М.; Л., 1932. С. 87–88). По всей видимости, это и приводит к исключению «Обломова» из школьной программы в 1927 г. В 1933 г., впрочем, роман Гончарова возвращается в программу в связи с общими изменениями в концепции преподавания. Концепция Переверзева во второй пол. 1930–1940-х гг. постепенно вытесняется из школьного преподавания, сменяясь ориентацией на традиционную трактовку литературы, поддержанную Г. А. Гуковским. «В духе концепции Гуковского, настаивающей на отражении в литературе исторических изменений в сфере мировоззрения, трактуется творчество Гончарова» (Пономарев Е. Созидание советского учебника по литературе. От М. Н. Покровского к Г. А. Гуковскому // Вопросы литературы. 2004. № 4. С. 72). На первое место выходит не классовая идеология писателя, а критическое изображение в его творчестве современных ему общественных явлений. Одновременно с этим в школу возвращается представление об актуальности образа Обломова, на этот раз мотивированное цитатами из Ленина, употреблявшего имя героя Гончарова для характеристики современников (см., например, аргументацию в пользу того, что при работе с романом в школе могут использоваться только суждения Ленина и Добролюбова: Самарин М. П. К вопросу об изучении романа Гончарова «Обломов» в средней школе // Науковi записки Харькiвського Державного Педагогiчного Iнституту iм. Г. С. Сковороди. Т. X. 1947. С. 105–119). При этом общечеловеческая и национальная значимость образа Обломова продолжает игнорироваться. Авторы, которые «пытались представить русский народ как нацию обломовцев, неспособных созидать новую жизнь», в учебниках литературы получают определение «враги народа» (Абрамович Г., Головенченко Ф. Русская литература. Учебник для 8-го и 9-го классов средней школы. Ч. I. Изд. 5-е. М., 1938. С. 213). Вслед за упрощенно понятым Добролюбовым, герой сводится к социальному типу крепостника. В 1940-х гг. апологетическое отношение к русской истории способствует возрастанию иерархического статуса классики в советской школе: программы включают не только «Обломова», но и «Обыкновенную историю» и «Обрыв»; впрочем, такое расширение программ оказывается недолговечным. Преподавание творчества Гончарова в вульгаризованном духе приводит к восприятию его произведений исключительно в социально-обличительном ключе. В связи с этим в сер. 1950-х гг. внимание к «Обломову» в школе падает: в 1957 г. роман «Обломов» сокращается до отдельных мест из первой части, касающихся воспитания героя, то есть тех фрагментов, которые легче всего свести к изображению типичного дворянина середины XIX в., а статья Добролюбова «Что такое обломовщина» — до набора выдержек. В 1964 г. статья Добролюбова вовсе исчезает из списка обязательных к прочтению работ, а в 1965 г. «Обломов» полностью выпадает из школьной программы.
В 1991 г. роман Гончарова вновь становится обязательным для изучения в школе, что привело, как и в 1900-х гг., к появлению сведений о Гончарове и его творчестве в массе учебных пособий, сборников сочинений и др. материалов, предназначенных для учащихся. Современная школьная трактовка «Обломова» близка дореволюционной: в ней также декларируется сдержанность и попытка сочетать разные подходы к роману. Показательно, что школьники в обязательном порядке должны ознакомиться со статьями Н. А. Добролюбова и А. В. Дружинина, в которых роман трактуется во многом диаметрально противоположным образом. Вместе с тем, в некоторых современных учебниках и рассчитанных на учителей статьях ощутимы почвеннические тенденции в интерпретации романа: подчеркивается преимущество Обломова и Агафьи Пшеницыной перед Штольцем и Ольгой Ильинской, причем вызывающие более положительные чувства герои характеризуются как связанные с русским народом и христианской верой: «Головной любви Ольги Ильинской противопоставлена в романе глубоко христианская любовь русской женщины Агафьи Матвеевны Пшеницыной» (Лебедев Ю. В. Литература. 10 класс. Учебник для общеобразовательных учреждений Базовый и профильный уровни. В 2 ч. Ч. 1. 10-е изд. М., 2008. С. 345; показательно, что из всех современных исследователей автор учебника ссылается только на В. Н. Криволапова). Противоречивость современных школьных трактовок романа «Обломов» свидетельствует об актуальности произведения и неизбежности дальнейших изменений в его преподавании.
Лит.: Кондра М. Программы по литературе в советской общеобразовательной школе 1917?1991: опыт вспомогательного указателя (курсовая работа студента 4 курса СПбГУКИ, рукопись) (текст любезно предоставлен С. Г. Леонтьевой); Пономарев Е. Созидание советского учебника по литературе. От М. Н. Покровского к Г. А. Гуковскому // Вопросы литературы. 2004. № 4; Эйхенбаум Б. О принципах изучения литературы в средней школе // Русская школа. 1915. № 12.
К. Ю. Зубков
Музыка в романе – значимый сюжетообразующий фактор «Обломова» и один из способов его семантической детализации. В настоящий момент наиболее изучен лирический лейтмотив «Casta diva» (см.: Casta diva), используемый для моделирования и смены повествовательной ситуации. К другим аспектам музыкальной образности в романе относятся: создание дополнительных портретных характеристик, включенных в общую систему персонажей по принципу «музыкального контраста» и введение в повествование исторических музыкальных реалий, поддерживающих пространственно-временную структуру произведения. По мнению Я.М. Платека, в мире «Обломова» «музыка, как развернутый образный элемент, приходит на помощь слову в кульминационные, узловые моменты повествования» (Платек Я.М. «Музыка в нервах»: Проза И.А. Гончарова // Платек Я. М. Под сенью дружных муз. М., 1987.С. 97), обеспечивая движение текста в целом.
Отличительной особенностью музыкальности И.А. Гончарова, которой он наделил и своих любимых героев – Ольгу Ильинскую и Илью Обломова – являлось предпочтение вокальной музыки. «Бетховен да Бах» вызывали у Обломова приступ зевоты, приверженцев их творчества он считал «педантами» (IV, 19). Ольга «пела много арий и романсов», но только два композитора из ее репертуара были точно обозначены: Беллини и Шуберт (IV, 265). Первый был важен для архитектоники романа в целом, второй – для характеристики его главной героини, безошибочно выбирающей образцы камерной вокальной музыки из колоссального объема массовой романсной литературы (ср.: Fisher L., Fisher W. Bellini’s «Casta Diva» and Gon?arov’s Oblomov // Mnemozina Studia littteraria russica in honorem Vsevolod Setchkarev. M?nchen, 1974. P. 113).
Равнодушие к инструментальным жанрам объяснялось в числе прочего тем, что культ Гениального артиста, владеющего инфернальными тайнами «чистой» музыки (Бах, Бетховен, Паганини в восприятии писателей-романтиков), уходил в прошлое, уступая место синтетическому искусству музыкальной драмы, а интересы русского общества второй четверти XIX в. так или иначе вращались вокруг итальянской оперы (см.: Абонемент в оперу). На этом фоне представляется значимым любое отступление от сферы музыкальных интересов центральных героев «Обломова», и музыкальные предпочтения Штольца относятся к ним по принципу «музыкального контраста».
Симпатии Штольца мотивируются детскими воспоминанием о домашнем музицировании матери, всецело поглощенной творчеством Анри Герца (см.: Герц), однако музыка этого французского (по происхождению немецкого) композитора, модного пианиста и успешного музыкального фабриканта имеет подчеркнуто салонный характер и предельно далека от взволнованных мелодий итальянской оперы. Незадолго до выхода «Обломова», в марте 1859 года Герц дал три концерта в Петербурге. По обыкновению исполнителей-виртуозов того времени, программа его концерта была составлена из собственных сочинений автора среди которых заметным образом преобладали «блестящие» вальсы, «военные» фантазии и «бравурные» вариации (Афиши Санкт-Петербургских Императорских театров на 1859 год. СПб., 1859. 9, 13 и 20 марта).
В повести В.А. Соллогуба «История двух калош» (1839), главными героями которой являлись бедная компаньонка княгини и талантливый музыкант Шульц, на вопрос, что он думает о музыке Герца, следовала беспощадная характеристика: «Я думаю, что это не музыка <…>. Когда актер выступает на сцену и красноречивым искусством выражает вам все человеческие страсти, неужели не отдадите вы ему преимущества перед бессмысленным прыгуном, который кувыркается перед толпой? Когда живописец, свыше вдохновенный, изобразил вам святой лик Мадонны, неужели вы станете восхищаться карикатурами? Отчего же вы думаете, что в музыке нет подобных степеней, что в музыке нет прыгунов, нет жалких карикатур? Поверьте мне: все эти концертные фокусы не что иное, как карикатуры» (Соллогуб В.А. Повести. Воспоминания. Л., 1988. С. 35). Мать Штольца, как и героиня Соллогуба, когда-то была гувернанткой в родовитом княжеском семействе, и ее музыкальные наклонности (или обязанности) сами по себе не могли создать смыслового напряжения в семантическом поле «Обломова». Противоречие возникало в момент пересечения ее музыкальных вкусов с идеалом семейного счастья Андрея Штольца: «Всё теперь заслонилось в его глазах счастьем: контора, тележка отца, замшевые перчатки, замасленные счеты – вся деловая жизнь. В его памяти воскресла только благоухающая комната его матери, варьяции Герца, княжеская галерея, голубые глаза, каштановые волосы под пудрой – и всё это покрывал какой-то нежный голос, голос Ольги: он в уме слышал ее пение…» (IV, 422). Приведенные музыкальные ряды, сопротивляющиеся против совмещения их в единое целое (ср.: Fisher L., Fisher W. Bellini’s «Casta Diva» and Gon?arov’s Oblomov // Mnemozina Studia littteraria russica in honorem Vsevolod Setchkarev. M?nchen, 1974. P. 113), вызывали в читательском восприятии закономерный вопрос о природе музыкальности третьего главного героя «Обломова».
Приведя друга в дом Ольги, Штольц всячески настаивает, чтобы Обломов непременно послушал пение хозяйки, отрекомендовав приятеля как страстного любителя музыки. Возражения Обломова на этот счет им не принимаются, так как, по мнению Штольца, человек определенного круга и воспитания обязан быть любителем музыки (IV, 194). При сопоставлении этой сцены с сентенцией Штольца о релаксационной роли музыки: «работать, чтоб слаще отдыхать, а отдыхать – значит жить другой артистической, изящной стороной жизни, жизни художников, поэтов» (IV, 181) становится понятным, что процесс непосредственного восприятия музыки в сознании этого героя замещен более абстрактным переживанием – приобщения к высшим культурным ценностям. Такое отношение к музыке контрастирует с музыкальным мировоззрением автора «Обломова» и его любимых героев. По мысли Гончарова, высшей степенью музыкальности является способность к творческому переживанию разнообразно звучащего мира, а не заранее детерминированное, «культурное» восприятие отдельного музыкального произведения. Ни Ольга с ее интимной, далекой от салонного виртуозничанья преданностью музыке («Любила она музыку, но пела чаще втихомолку, или Штольцу, или какой-нибудь пансионной подруге» – IV, 190), ни Обломов, воспринимающий музыку вне какого бы то ни было социального кода, не согласились бы с утилитарным назначением музыки – помочь «отдохнуть» от жизни. Для обоих музыка является одним из проявлений самой жизни и как любое другое обстоятельство в ряду жизненных событий, кроме удовольствия может вызвать активное неприятие: «? Какая же музыка вам больше нравится? ? спросила Ольга. ? Трудно отвечать на этот вопрос! Всякая! Иногда я с удовольствием слушаю шарманку, какой-нибудь мотив, который заронился мне в память, в другой раз уйду на половине оперы; там Мейербер зашевелит меня; даже песня с барки: смотря по настроению! Иногда и от Моцарта уши зажмешь… ? Значит, вы истинно любите музыку» (IV, 195). В то же время (и это составляет важное отличие гончаровской эстетической модели от предшествующей эпохи романтизма), гипертрофированная музыкальная чувствительность главных героев «Обломова» дана им не для того, чтобы вознестись при помощи высокого музыкального наслаждения «от мира сего», а затем, чтобы саму музыку возвысить до «просто жизни». Эта, только обозначенная в «Обломове» тема будет затем подробно разработана в сюжетной сфере художника Райского в романе «Обрыв».
Кроме структурообразующих и семантических свойств музыкального кода «Обломова», музыка используется в виде исторических реалий, поддерживающих и одновременно уточняющих время действия романа. Среди специалистов бытует мнение (отчасти поддержанное высказываниями самого писателя), что реалии первой части «Обломова» относятся к эпохе конца 1840-х годов, тогда как последующий текст произведения приближен к концу 1850-х. Музыкальные реалии повествования – реплика Волкова на первых же страницах романа и разговор Штольца, Ольги и ее тетки об Обломове, относящийся к событиям третьей части говорят об обратном, так как содержат упоминание об абонементе в Итальянскую оперу и искусстве Рубини (см.: Рубини): «Вот опера будет, я абонируюсь» (IV, 19); «“Он <Обломов> ужасно ленив, ? заметила тетка <…>. Вообразите, абонировался в оперу и до половины абонемента не дослушал”. “Рубини не слыхал” – прибавила Ольга» (IV, 399, также: VI, 488–489, 491, 576–677). В сопоставлении с историей русской императорской сцены из этого следует, что время действия первых трех частей романа занимает около года и может быть соотнесено только с 1843, либо 1844 годом (ср.: VI, 499–500). Примерно к этому же периоду относятся события из эпилога «Обыкновенной истории», см.: «Знаешь что? – вдруг сказал Петр Иваныч, – говорят, на нынешнюю зиму ангажирован сюда Рубини; у нас будет постоянная итальянская опера; я просил оставить для нас ложу – как ты думаешь?» (V, 459).
Иногда музыкально-сценические реалии используются Гончаровым для создания конкретного визуального образа. Так, в «Сне Обломова» об обитателях Обломовки с иронией говорится, что они «тепла даром в трубу пускать не любили и закрывали печи, когда в них бегали еще такие огоньки, как в “Роберте-дьяволе”» (IV, 133), что должно было вызвать в воображении читателя сцену на кладбище из петербургской постановки оперы Дж. Мейербера (см.: Мейербер) «Роберт-дьявол», где впервые было применено переносное газовое освещение (подробное описание декораций А. Роллера, воспроизводящих сценографию парижского спектакля, см.: Гозенпуд А.А. Русский оперный театр XIX века: В 3-х тт. Л., 1969. Т. 1. С. 86–89). В сходной функции реалии-образа во «Фрегате “Паллада”» использовалась сцена каватины Нормы из оперы Беллини: «Взошел молодой месяц и осветил лес, <…> лес кажется совсем фантастическим. Это природная декорация “Нормы”. <…> Пней множество, настоящий храм друидов: я только хотел запеть “Casta diva”, как меня пригласили в совет, как поступить» (II, 705, а также: III, 778–779).
Лит.: Гозенпуд А.А. Русский оперный театр XIX века: В 3-х тт. Л., 1969. Т. 1; Fisher L., Fisher W. Bellini’s «Casta Diva» and Gon?arov’s Oblomov // Mnemozina Studia littteraria russica in honorem Vsevolod Setchkarev. M?nchen, 1974. P. 105—116; Fried I. L’air «Casta Diva» dans «Oblomov» de Gontcharov // Revue de Litt?rature Compar?e. Paris, 1987. № 3. P. 284—293; Платек Я. М. «Музыка в нервах»: Проза И. А. Гончарова // Платек Я. М. Под сенью дружных муз. М., 1987. С. 87–112; Недзвецкий В.А. И.А. Гончаров – романист и художник. М., 1992. С. 115–118; Отрадин М. В. Проза И.А. Гончарова в литературном контексте. СПб., 1994. С. 117—119; Янушевский В. Н. Музыка в тексте // Русская словесность, 1998. № 4. С. 56–60; Buckler J. A. The Literary Lorgnette. Attending opera in Imperial Russia. Standford, 2000. P. 157–163; Старыгина Н. Н. Образ Casta Diva как центр лейтмотивного комплекса образа Ольги Ильинской («Обломов» И. А. Гончарова) // И. А. Гончаров. Материалы Международной научной конференции, посвященной 190-летию со дня рождения И. А. Гончарова. Ульяновск, 2003. С. 92–99; Мышьякова Н.М. 1) Литература и музыка в русской культуре XIX века. Оренбург, 2002; 2) К проблеме «музыкальности» литературного произведения // Русская словесность, 2004. № 1. С. 5–10; Калинина Н.В. Музыка в жизни и творчестве Гончарова // Русская литература, 2004. № 1. С. 3–32; Ермакова Н.А. «Гораций с Поволжья» или «Casta diva» в русской Обломовке // Образы Италии в русской словесности XVIII–XX вв. Томск, 2009. С. 129–143.
Н.В. Калинина
«Casta diva» – начальное обращение каватины Нормы из одноименной оперы В. Беллини (см.: В. Беллини), использованное в романе «Обломов» в качестве сюжетообразующего лирического лейтмотива. Одна из наиболее изученных музыкальных тем в прозе Гончарова.
«Ария “Casta diva” из оперы Винченцо Беллини Норма работает как лейтмотив от начала до конца романа Гончарова Обломов <…>. “Casta diva” составляет часть обломовского недосягаемого идеала» и «ассоциируется также и с героем романа, и с его стилем жизни – обломовщиной. Тесная связь между арией и главными персонажами Гончарова вызывает исторический и эстетический вопрос, а именно: почему автор выбрал для использования в романе именно эту музыкальную композицию» (Fisher L., Fisher W. Bellini’s «Casta Diva» and Gon?arov’s Oblomov // Mnemozina Studia litteraria russica in honorem Vsevolod Setchkarev. M?nchen, 1974. P. 105). Среди причин выбора мелодии называлась присущая ей пассивность: «Обломовская модель мира включает не “активную” музыку Баха, Моцарта и Бетховена, а, скорее, изысканно выстроенную и содержащую пассивность “Casta diva” <...>. Обломовский мир знает две стороны: еда, кормление и уход, которые, в конечном итоге реализуются через Агафью Матвеевну; и музыка и духовность, которые символизируются Ольгой. Эти два аспекта могут совмещаться – музыка Беллини описывается как “вкусная”, а романтическое переживание Нормы, как “насыщение с музыкой”» (Op. cit. P. 109; ср.: Янушевский В. Н. Музыка в тексте // Русская словесность, 1998. № 4. С. 57).
Устанавливалась прямая и обратная (зеркальная) зависимость сюжета «Обломова» от конструктивных особенностей музыкальной композиции каватины: «…ария исполняется в драматической ситуации, когда Норма поет о мире <...> в то время как хор призывает ее к войне. Другими словами, его <Обломова> любовь к “Casta diva” объясняется не только серебряным элегическим звучанием каватины, но и тем, что она является молитвой о мире посреди призывов к действию, т. е. победой пассивности. Напряжение между деятельностью и отказом от действия содержится в самой беллиниевской музыке» (Fisher L., Fisher W. Op. cit. Р. 109); «Внутренний конфликт между застоем и движением, разыгрывающийся в пределах “Casta diva”, находит в гончаровском романе совершенное зеркальное отражение. Если молитва Нормы всем очарованием исполняемой арии не может защитить от призыва к действию со стороны хора, то Ольгины надежды разбиты тем, что счастливая интерлюдия, на время которой Обломов становится ее энергичным женихом, уступает место его обычной сонливости» (Buckler J. A. The Literary Lorgnette. Attending opera in Imperial Russia. Standford, 2000. P. 157–158; ср. также: Отрадин М. В. Проза И.А. Гончарова в литературном контексте. СПб., 1994. С. 119). Указывалось на совпадение некоторых деталей: ветки омелы в руках Нормы и ветки сирени в «Обломове» (Fisher L., Fisher W. Op. cit. Р. 111–112; Янушевский В. Н. Указ. соч. С. 58), блеск и свет молнии, важные в характеристиках обеих героинь (Fisher L., Fisher W. Op. cit. Р. 111). Иногда интерпретация музыкальных эпизодов «Обломова» приводила к попытке сопоставления формы романа Гончарова с типом оперного повествования в целом. По мнению Дж. Баклер, в «Обломове» нарушались все сюжетные стратегии реалистической литературы XIX века, так как, будучи только «потенциальным повествованием» и «анти-романом», «Обломов» «репрезентирует сон; кушетка Обломова – истинная действительность, та самая, которая, собственно, и является оперной» (Buckler J. A. Op. cit. Р. 158). Исследовательница полагает, что роман Гончарова «полон призраков и нереализованных возможностей», и в нем, как в опере, все желания и стремления остаются заявленными, но не осуществленными, а «действие вынесенным на поля» (Ibid. P. 159).
И частное, и расширительное толкования воздействия музыки Беллини на повествование в «Обломове» следует признать не вполне обоснованными. Ветка омелы и ветка сирени являются единицами различных, не пересекающихся друг с другом семиотических рядов: в первом случае это элемент религиозного ритуала, во втором – примета любовного быта определенной исторической эпохи (см.: Белоусов А. Ф. Акклиматизация сирени в русской поэзии // Сб. статей к 70-летию проф. Ю. М. Лотмана. Тарту, 1992. С. 311–322). Ария Нормы сопротивляется сравнению с сюжетом романа, потому что, даже приняв предлагаемую исследователями трактовку победы смирения над неистовыми порывами страсти (что сомнительно ввиду финала оперы, где оба героя восходят на костер), мы никогда не поймем, зачем же петь об этом и без того уже пассивному герою. А попытка исследователей обосновать структурообразующее влияние оперного типа повествования на архитектонику «Обломова», вряд ли возможна с позиций анализа сна, имеющего собственную богатую литературную традицию со времен античности. Смысл каватины Беллини, действительно являющейся одним из важнейших лейтмотивов романа, следует искать не в тексте либретто Ф. Романи, а в самой способности музыки звучать и вызывать эмоции.
В каждую эпоху существует определенная система знаков, символов, призванных выражать какие-либо условные понятия (см. об этом: Аверинцев С., Андреев М., Гаспаров М., Михайлов А.В. Категория поэтики в смене литературных эпох // Историческая поэтика. Литературные эпохи и типы художественного сознания. М., 1994. С. 3–38). «Вплоть до конца XVIII века музыка понималась как наука, знание (ars); такая наука непосредственно соединяла ремесло, систему правил, с одной стороны, и осмысление музыки – с другой. Такая наука отражала прочное и как бы раз навсегда отведенное музыке место в жизни» (Михайлов А. В. Этапы развития музыкально-эстетической мысли в Германии XIX века // Музыкальная эстетика Германии XIX века: В 2 т. М., 1981. Т. 1. С. 12). Другими словами, долгое время роль музыки в жизни общества была строго регламентирована и носила, по преимуществу, прикладной характер (музыка для богослужения, музыка для охоты, музыка для танцев и т. п.).
К началу XIX века эстетическая ситуация кардинально изменилась. Содержание музыкального высказывания вырвалось из-под гнета своего утилитарного назначения, и из искусств служебного рода музыка вдруг превратилась в «язык самой души, где мысль не ищет слова» (Мюссе А. де. Избр. произведения: В 2 т. М., 1957. Т. 1. С. 101). Не связанная ни национальными, ни сословными ограничениями, музыка заявила свою эйдетическую доступность для каждого, кто хотел ее слушать и умел чувствовать. По мнению философов, она являлась абсолютно свободным, и, следовательно, божественным способом высказывания. Поэты же считали, что влияние музыки на душу слушателя сравнимо только с переживанием любви.
Примеры «любовного» переживания музыки рассыпаны по очень многим произведениям литературы предромантического и романтического периода. Строки из «Каменного гостя» Пушкина («Из наслаждений жизни / Одной любви музыка уступает; / Но и любовь мелодия…»), обладающие емкостью эстетической формулы, уже подводили некий культурный итог обозначившимся сдвигам восприятия. Впоследствии же, по мере распространения музыкальной доктрины романтизма, обозначилась тенденция к стандартизации и снижению поэтических представлений об эротической природе музыкального переживания. Очевидным это стало к концу 1850-х годов, когда в книге Ж. Мишле «Женщина» (1859) была высказана в виде категорического императива анекдотическая мысль о недопустимости музицирования для девушки дуэтом с кем-либо, кроме будущего мужа (см.: Женщина. Соч. Ж. Мишле. Пер. с фр. Одесса, 1863. С. 269). Способность музыки потрясать душу и исторгать слезы также постепенно обращалась в бытовое клише, распространившееся на сферу стереотипных моделей поведения (см., напр., рассказанный А. А. Стаховичем анекдот о Рубини и императоре Николае I, в кн.: Стахович А. А. Клочки воспоминаний. М., 1904. С.171–172).
Чувство Обломова к Ольге родилось из музыкального переживания ее пения: «В заключение она запела «Casta diva»: все восторги, молнией несущиеся мысли в голове, трепет, как иглы, пробегающие по телу, – всё это уничтожило Обломова, он изнемог» (IV, 196). Музыка, льющаяся из груди героини, и ответная реакция Обломова описывались как прямое замещение любовной страсти: «Щеки и уши рдели у нее от волнения; иногда на свежем лице ее вдруг сверкала игра сердечных молний, вспыхивал луч такой зрелой страсти, как будто она сердцем переживала ту далекую будущую пору жизни, и вдруг опять потухал этот мгновенный луч, опять голос звучал свежо и серебристо. И в Обломове играла такая же жизнь; <...>. Оба они, снаружи неподвижные, разрывались внутренним огнем, дрожали одинаким трепетом; в глазах стояли слезы, вызванные одинаким настроением» (IV, 201). Грань между переживаемыми во время музицирования эмоциями была настолько тонкой, что только предшествующий жизненный опыт главного героя позволил ему отличить возникшее чувство влюбленности от музыкального впечатления, когда на наивное восклицание Ольги «Как глубоко вы чувствуете музыку!..» последовало его тихое признание: «Нет, я чувствую... не музыку... а... любовь!..» (IV, 202).
Таким образом, звучание арии Беллини стало поворотным моментом повествования, спровоцировавшим смену изначально заданной ситуации. И главное событие романа – любовь было прямым следствием музыкального воздействия на чувства героя: «едва лишь она запела, Обломов не тот…» (IV, 205). В этом смысле лейтмотив «Casta diva» действительно повлиял на дальнейшее развитие сюжета вплоть до его развязки (ср. с мнением Н.А. Ермаковой, по определению которой, пение Ольги является «единственным событием в романной судьбе Обломова» – Ермакова Н.А. «Гораций с Поволжья» или «Casta diva» в русской Обломовке // Образы Италии в русской словесности XVIII–XX вв. Томск, 2009. С. 132–133). Сходное использование музыкальной темы можно обнаружить в поздней новелле И.С. Тургенева «Песнь торжествующей любви» (1881) и повести Л.Н. Толстого «Крейцерова соната» (1889).
Отличительным нюансом повествовательной техники Гончарова, являлось то, что, избегая, по возможности, развернутых музыкальных сцен, ария Нормы в «Обломове» занимала минимум его повествовательного времени – каватина не описывалась и не цитировалась в буквальном смысле этого слова. Каждый раз при использовании этого мотива можно было услышать только начало вокальной пьесы, ее первую музыкальную фразу, произнесенную или пропетую кем-либо из героев.
Лексическое значение вырванного из музыкального контекста обращения «Casta diva!» («Пречистая дева!») обладало сильной интенцией к переосмыслению, что породило ряд интерпретаций, основанных на его дословном восприятии с неизбежными после такого прочтения коннотациями из «христианской традиции почитания Богородицы» (см., напр.: Старыгина Н. Н. Образ Casta Diva как центр лейтмотивного комплекса образа Ольги Ильинской («Обломов» И. А. Гончарова) // И. А. Гончаров. Материалы Международной научной конференции, посвященной 190-летию со дня рождения И. А. Гончарова. Ульяновск, 2003. С. 94–98). «Семантические ножницы» возникли «в результате горизонтальных смещений, сдвигов – опережения или запаздывания музыки в отражении образов и смысла текста» каватины (Степанова И.В. Семантические несоответствия и алогизмы // Степанова И.В. Слово и музыка. Диалектика семантических связей. М., 2002. С. 150). Читателям «Обломова» предлагалось дешифровать итальянские стихи арии Беллини не как обычное речевое сообщение, а как нотную запись широко известной мелодии.
Столь «непочтительное» обращение со словом со стороны Гончарова объяснялось тем, что писатель, как и многие его современники, считал вокальную музыку искусством, в значительной мере свободным от семантики своего литературного либретто, «так как почти невозможно, чтобы мысли, выражаемые словами, полностью согласовывались бы с мыслями, воплощенными в звуках» (Музыкальная эстетика Франции XIX в. Сост., вступ. ст. Е.Ф. Бронфин. М., 1974. С. 33; ср также: Ланглебен М. Мелодия в плену у языка // Музыка в плену у незвучащего. М., 2000. С. 89–121). Особенности цитирования арии «Casta diva» подтверждают то, что каватина Нормы интересовала писателя не как литературный текст, а как своеобразный сигнал возникновения в той или иной сцене романа темы любви, усложняющей «штрихи личности главного героя Гончарова» (Ермакова Н.А. Указ. соч. С. 135) и событийность эпического повествования в целом.
Лит.: Женщина. Соч. Ж. Мишле / Пер. с фр. Одесса, 1863; Стахович А. А. Клочки воспоминаний. М., 1904; Мюссе А. де. Избр. произведения: В 2 т. М., 1957. Т. 1. С. 101; Fisher L., Fisher W. Bellini’s «Casta Diva» and Gon?arov’s Oblomov // Mnemozina Studia littteraria russica in honorem Vsevolod Setchkarev. M?nchen, 1974. P. 105—116; Музыкальная эстетика Франции XIX в. Сост., вступ. ст. Е.Ф. Бронфин. М., 1974; Михайлов А. В. Этапы развития музыкально-эстетической мысли в Германии XIX века // Музыкальная эстетика Германии XIX века: В 2 т. М., 1981. Т. 1; Fried I. L’air «Casta Diva» dans «Oblomov» de Gontcharov // Revue de Litt?rature Compar?e. Paris, 1987. № 3. P. 284—293; Платек Я. М. «Музыка в нервах»: Проза И. А. Гончарова // Платек Я. М. Под сенью дружных муз. М., 1987. С. 87–112; Недзвецкий В.А. И.А. Гончаров – романист и художник. М., 1992. С. 115–118; Белоусов А. Ф. Акклиматизация сирени в русской поэзии // Сб. статей к 70-летию проф. Ю. М. Лотмана. Тарту, 1992. С. 311–322; Отрадин М. В. Проза И.А. Гончарова в литературном контексте. СПб., 1994. С. 117—119; Аверинцев С., Андреев М., Гаспаров М., Михайлов А.В. Категория поэтики в смене литературных эпох // Историческая поэтика. Литературные эпохи и типы художественного сознания. М., 1994. С. 3–38; Янушевский В. Н. Музыка в тексте // Русская словесность, 1998. № 4. С. 56–60; Buckler J. A. The Literary Lorgnette. Attending opera in Imperial Russia. Standford, 2000. P. 157–163; Ланглебен М. Мелодия в плену у языка // Музыка в плену у незвучащего. М., 2000. С. 89–121; Степанова И.В. Слово и музыка. Диалектика семантических связей. М., 2002; Старыгина Н. Н. Образ Casta Diva как центр лейтмотивного комплекса образа Ольги Ильинской («Обломов» И. А. Гончарова) // И. А. Гончаров. Материалы Международной научной конференции, посвященной 190-летию со дня рождения И. А. Гончарова. Ульяновск, 2003. С. 92–99; Мышьякова Н.М. 1) Литература и музыка в русской культуре XIX века. Оренбург, 2002; 2) К проблеме «музыкальности» литературного произведения // Русская словесность, 2004. № 1. С. 5–10; Калинина Н.В. Музыка в жизни и творчестве Гончарова // Русская литература, 2004. № 1. С. 3–32; Ермакова Н.А. «Гораций с Поволжья» или «Casta diva» в русской Обломовке // Образы Италии в русской словесности XVIII–XX вв. Томск, 2009. С. 129–143.
Н.В. Калинина.