Поиск на сайте   |  Карта сайта   |   Главная > Произведения > Другие произведения > Литературный вечер
Официальный сайт Группы по подготовке Академического полного собрания сочинений и писем И. А. Гончарова Института русской литературы (Пушкинский Дом) Российской Академии наук
Напишите нам группа Гончарова
Официальный сайт Группы по подготовке Академического  полного собрания сочинений и писем И. А. Гончарова Института русской литературы (Пушкинский Дом) Российской Академии наук
Официальный сайт Группы по подготовке Академического полного собрания  сочинений и писем И. А. Гончарова Института русской литературы (Пушкинский Дом) Российской Академии наук


ВПЕРВЫЕ В СЕТИ!!! Все иллюстрации к роману "Обломов". Смотреть >>
Фрагменты телеспектакля ОБЫКНОВЕННАЯ ИСТОРИЯ Смотреть >>

Опубликован очерк "От Мыса Доброй Надежды до острова Явы" (Фрегат "Паллада").Читать далее >>


Опубликована книга "И.А.Гончаров в воспоминаниях современников". Л., 1969.Читать >>

Литературный вечер

Гончаров И.А. Литературный вечер


Гончаров И. А. Собрание сочинений: в 8-ми тт. М., 1954. Т. 7. С. 100—192.


ЛИТЕРАТУРНЫЙ ВЕЧЕР

«...Лебедь рвется в облака,
Рак пятится назад, а щука тянет в воду!»

Крылов

Часть первая
ЧТЕНИЕ

К одному из домов, на Конногвардейском бульваре, к подъезду подъехало, около восьми часов вечера, в мае месяце, несколько экипажей — один вслед за другим, и, высадив господ, отправились по домам. Ровно в восемь часов швейцар получил приказание не принимать никого более.

Человек тридцать гостей обоего пола собрались у Григория Петровича Уранова слушать в этот вечер чтение нового романа.

Автора романа, как писателя, знали немногие. Он напечатал, без имени, несколько статей по финансовым и политико-экономическим предметам, замеченных и оцененных по достоинству только специалистами. Кроме того, он написал опыт дипломатических мемуаров и напечатал их в весьма небольшом количестве, для немногих. Он занимал некогда дипломатический пост на юге Европы и провел молодые лета за границею. Теперь он был, как и хозяин дома, где назначалось это чтение, членом одного совета и, кроме того, председательствовал в какой-то комиссии по разным преобразованиям. В свете его любили, за огромное богатство, за открытое гостеприимство, за приветливость;

100

а близкие люди — за капитальные достоинства ума и характера.

Известие о романе, однако, проникло в общество его круга. Автор, на вопросы, обращаемые к нему, не отрицал, что роман пишется, но более не распространялся об этом. Известно было, что он читал то, что было написано, кое-кому из приятелей, у себя дома, но эти лица хранили о романе скромное молчание.

Ближайший приятель и сослуживец автора, Григорий Петрович Уранов, и тот не был посвящен в тайну о романе. Напрасно добивался он от автора ответов на эти вопросы — он ничего не узнал.

— Ты не читаешь романов, — говорил ему автор, — зачем тебе знать, что я написал? Я тебя оттого и не пригласил в свой домашний кружок послушать.

— И обидел меня! — возразил Уранов. — Если ты считаешь меня равнодушным к романам или вообще к литературе, то все же это не значит, чтобы я был равнодушен к тебе и к твоему произведению.

Автора тронул этот упрек, и он обещал прочесть свое произведение у него в доме. Уранов послал ему список приглашенных лиц, которые большею частью принадлежали к кругу их общих друзей и знакомых. Автор возвратил с своим согласием и с просьбою прибавить еще одну, тоже общую их знакомую, графиню Синявскую с дочерью, и двух своих сослуживцев. Уранов торжествовал.

Вот это именно общество и собралось в означенный вечер в большом и богатом доме Григория Петровича и разместилось в обширной комнате, между кабинетом и столовою, окнами на двор, чтобы езда экипажей не мешала чтению.

Григорий Петрович мало интересовался собственно романом, как справедливо упрекнул его автор, в чем он и сам сознавался. Но слух о романе произвел сенсацию в свете, стал событием дня, и поэтому стал и для него событием. С утра до вечера он обыкновенно жил в толпе, никогда не был и не умел быть один. Все, что делалось в свете, более или менее касалось и его. Он был вдовец, принимал у себя больше мужчин, редко дам.

Он и совет свой, в котором служил, любил потому, что он занимал у него три утра в неделю. Он называл его утренним клубом в отличие от вечернего, то есть английского

101

клуба. В свободные утра он или сам ехал, или к нему ехали с визитами; потом он обедал у знакомых или у него обедали знакомые. Он щеголял гастрономическими обедами, на которые приглашал тонких знатоков из гастрономов-приятелей. Вечера — тоже в свете или у себя, а больше в клубе, за картами.

Так проходило незаметно восемь месяцев в году. В мае начиналась для него трудная пора, застой, истома. Все разъезжались — кто в деревню, кто за границу, многие на дачу: все врознь. И он переезжал поневоле куда-нибудь, больше на острова, чтобы не удаляться от города. Но небольшой относительно кружок остававшихся знакомых мало удовлетворял его. У него оставались незанятые вечера. Да и что за вечера летом в Петербурге, без темноты, без огней! Ему нужно было всех, весь город, и он не знал, что с собою делать. Он угрюмо встречал «лучезарного Феба», когда тот, вскоре после полуночи, начинал опять сиять на горизонте и просился в окна, когда он еще и заснуть не успел.

Вообще так называемую природу, леса, горы, озера и прочее он терпеть не мог.

— Нашли какую редкость — хороший воздух! Еще рекомендуют как лекарство! — ворчал он сердито, нюхая воздух в аллеях елагинского парка. — А чем воздух дурен в клубе или хоть в нашем совете, если только не садиться близко к Петру Фомичу да к Семену Яковлевичу!

Так и теперь в мае он начал скучать, недосчитываясь то соседа за столом в совете или в клубе, то партнера в висте — и всякое утро вставал с вопросами: «Кто из знакомых уезжает сегодня? У кого закрылись приемные дни? Куда потратит он утро, с кем будет обедать, как убьет вечер?»

И вдруг какая находка: созвать гостей на чтение романа!

Хорош или дурен роман, будут довольны слушатели автором и автор слушателями — дело для него совсем не в том. А в том, что вся эта процедура займет у него целую неделю: разъезды, приглашения и, наконец, желанный вечер, проведенный по-зимнему, далеко за полночь, потом ужин до утра! Кроме того, после долго будут говорить, что автор читал первый раз, почти публично, у него, у Уранова!

102

Однако он, обдумывая (прежде и старательнее всего) menu ужина, позаботился, надо отдать справедливость его уменью жить, и о том, чтобы общество слушателей имело и авторитетных представителей литературного мира. Он пригласил, прежде всего, известного профессора словесности, написавшего много книг о литературе; потом одного старика, Красноперова, своего сослуживца и приятеля, предполагая в нем знатока литературы, потому что он был когда-то приятелем Греча и Булгарина; наконец одного пожилого беллетриста, знакомого ему по клубу.

Сверх того, Григорий Петрович поручил племяннику своему, студенту, который жил у него в доме и которого он, не имея своих детей, любил, как сына, помочь ему сделать вечер занимательным и привести кого-нибудь из новых литераторов. Тот обещал представить редактора одного известного журнала и критика, по части беллетристики, какой-то газеты.

Автор явился за пять минут до восьми часов и прежде всего выразительно и дружески приветствовал приглашенную по его желанию графиню Синявскую, потом поздоровался со всеми прочими знакомыми и бегло познакомился с неизвестными ему слушателями, которых представлял ему хозяин, называя их по именам. Автор отвечал кому пожатием руки, кому поклоном или полупоклоном, иным сказал несколько слов.

Потом он подошел к столу, взял у своего сослуживца, с которым вместе приехал, портфель, отпер его, выложил несколько мелко и красиво исписанных тетрадок и, окинув беглым взглядом общество, сказал любезно:

— Я готов, прикажете начать?

Все поклонились и поспешили занять свои места. Он бережно отодвинул от себя поднос с сахарною и зельтерскою водою, с лимонадом, оршадом и всем, что ставят обыкновенно в таких случаях под носом чтеца, чего почти никогда не пьют и от чего бывает только теснота на столе. Потом он начал читать приятным, густым баритоном.

Взглянем прежде на гостей, потом послушаем.

Гости расположились на креслах, патэ, dos-à-dos и другой покойной мебели неправильным полукругом, в три ряда.

Впереди сидели дамы. Одна — княгиня Тецкая с дочерью. Княгиня, в темном платье моар-антик, в бархатной

103

мантилье, которую сбросила на спинку стула, с сафьянным красивым мешком, откуда она достала какое-то вязанье с белыми костяными спицами и начала работать, впрочем, кажется, больше для вида, потому что из пяти только один раз попадала спицею как следует. Она часто опускала руки с вязаньем на колени, беспрестанно вздрагивая, будто от испуга или от внезапной боли, и сильно мигая. Иногда даже у нее вырывалось нечто вроде «аха» или «оха», сопровождаемого опять вздрагиванием. На это почти никто не обращал внимания; все знали, что у нее «нервы», и привыкли к этому.

На лице и во всей фигуре княжны, ее дочери, напротив, покоилось ненарушимое спокойствие; ни удовольствия, ни скуки не выражало это лицо. Можно было бы назвать его мраморным изваянием, если бы — когда в романе заходила речь о любви — это лицо не принимало внезапно выражения ничего не понимающей невинности.

Княжна сидела несколько впереди всех. Свет лампы сбоку ярко освещал ее голову, бюст и руки.

Она была одета в розовое с белым отливом платье, в руке держала черепаховый веер, на коленях был небрежно брошен кружевной платок. Мать часто оглядывала туалет дочери: не отделилась ли какая-нибудь непокорная прядь волос, правильно ли лежит на шее и на груди цепочка с бриллиантовым крестиком, красиво ли драпируется шлейф около ног. Носок розовой миниатюрной ботинки кокетливо выглядывал из-под платья и все время, пока продолжалось чтение, оставался на виду.

Подле них, немного позади, поместилась полная, кругленькая, невысокого роста дама лет тридцати, с голубыми, как небо, детскими глазами, в голубом платье, с голубым же головным убором. На ее большом и красивом, как у здоровой кормилицы, лице разливались широкие пятна румянца и с губ не сходила улыбка, тоже детская. Она вошла с этой улыбкой, здоровалась ею же со всеми, с улыбкой слушала чтение и уедет с тою же стереотипною улыбкою, которая так же известна была всем ее знакомым, как и вздрагивания и «ахи» княгини Тецкой или выражение непонимания при намеках на любовь на лице княжны. Она являлась с этою улыбкою везде, даже на похороны — и теперь таяла от удовольствия, еще до начала

104

чтения. «Çа doit être joli!»1 — шептала она соседям. Это была известная в свете вдова Лилина, всегда всем довольная, всех любившая и всеми любимая и балуемая, и страстная охотница до домашних спектаклей, всяких чтений и концертов.

Подле самого автора, вплотную к нему, присел старик граф Пестов, светская окаменелость, напоминавшая Тугоуховского. Он уже лет десять смотрел тусклым взглядом вокруг себя, не всегда и не все понимая, что происходит. Он поминутно забывал, о чем говорит, иногда и с кем говорит, подчас не узнавал даже родных внуков. Зато, как это часто бывает с долговечными стариками, он помнил до мелочей свой век, с начала нынешнего столетия, и служил живым архивом для справок; он помнил всех современников, крупные события и мелкие сплетни, хронологию, анекдоты, даже у кого в доме когда собирались, чей лучше был повар и т. п. Его возили везде, как и Тугоуховского, между прочим и потому, что он боялся оставаться один дома и умереть. Привезут его, посадят в покойное кресло и посылают то того, то другого гостя по очереди поговорить с ним, потом оставят. А он посидит, пожует губами, пошепчет что-то и задремлет.

Он, приставив руку к уху, внимательно слушал чтение.

Далее, в тени абажура лампы, поместилась на маленьком патэ та дама, которую пригласил автор, графиня Синявская, и рядом, близко, почти на колени к ней, прильнула семнадцатилетняя прелестная брюнетка, ее дочь, в простом розовом барежевом платье, с кисейным шарфом на шее, без веера, даже без перчаток, которые она сняла, лишь только села, и положила на столик рядом. У нее с кистей рук еще не спала, как у многих подростков, краснота молодой крови. Ее светло-карие глаза сыпали снопы лучей наивной, нескрываемой радости от всего, что она тут видит и слышит. Она робко, стороной, бросала застенчивые, но любопытные взгляды на все и на всех: на автора, на глухого графа Пестова, на нервные вздрагиванья княгини Тецкой, на туалет княжны и Лилиной — и потом смотрела на мать, как будто спрашивая, так ли она держит себя, как следует.

105

Мать отвечала на ее взгляд улыбкой, какая бывает только у матерей. Видно было, что дочь выезжает недавно и что все ей было новость.

У самой графини был изящный профиль, матовая белизна лица, темносерые умные глаза и какая-то тонкая, загадочная улыбка, так что нельзя было угадать, порицает она ею или одобряет что-нибудь, радуется или смеется про себя.

За эти умные глаза и загадочную улыбку — ее прозвали сфинксом. Она была еще молода, и в особенности моложава, так что казалась скорее старшею сестрою, нежели матерью своей дочери.

Она мельком давно оглядела слушателей, потом почти не спускала глаз с автора, иногда взглядывала на дочь, говорила ей тихо, с улыбкой, слова два и опять слушала чтение.

Автор, отрывая глаза от рукописи, каждый раз прежде всего обращал взгляд на графиню, очевидно справляясь с ее впечатлением, потом уже переходил к сидевшему близ нее старику Чешневу, а на остальных изредка кидал общий, неопределенный взгляд.

Старик Чешнев сидел на стуле, скрестив руки на груди, положив ногу на ногу.

У него были редкие и мягкие седины, благодушное, почти женское выражение лица и умные, проницательные глаза, которые иногда прищуривались, иногда покрывались задумчивостью. Закинув немного назад голову, с большим, открытым лбом, он слушал внимательно чтение, как будто вокруг никого и ничего не было.

За ним, во второй шеренге, помещались: профессор словесности, потом тот гость, которого в качестве литературного эксперта пригласил на чтение хозяин, потому что он был знаком с Гречем и Булгариным, и еще пожилой беллетрист Скуделъников.

Профессор слушал с строгим, официальным вниманием, склонив немного голову набок и сохраняя приличную случаю мину.

Приятель Греча и Булгарина — слушал, опустив подбородок в широкое жабо галстука, иногда покачивал головою или зевал в ладонь и рассеянно поглядывал на картины, развешенные на стенах.

106

Сосед их, беллетрист Скудельников — как сел, так и не пошевелился в кресле, как будто прирос или заснул. Изредка он поднимал апатичные глаза, взглядывал на автора и опять опускал их. Он, повидимому, был равнодушен и к этому чтению, и к литературе — вообще ко всему вокруг себя.

Григорий Петрович вытащил его из его гнезда, обещал хороший роман, хорошее общество, хороших, даже прекрасных дам и хороший ужин. Он и приехал.

Дальше сидел приглашенный племянником-студентом, по просьбе дяди, редактор журнала, среднего роста, средних лет, довольно полный блондин, приличной наружности, во фраке, в белом галстуке и с gibus1 в руках, слушавший чтение с выражением учтивого равнодушия на лице.

Потом сидели человека два-три таких слушателей, которые находили, что если зовут на чтение чего-нибудь, то это должно быть очень хорошо. За ними помещались и такие, которые были всегда того мнения, что если зовут на чтение, то непременно будет очень скучно.

Между последними особенно выдавался гость, пожилой, полный, с одышкой, Иван Ильич Сухов, который был приглашен потому, что был короткий приятель и любимый застольный товарищ хозяина — и в совете, и в английском клубе. Он обнаруживал кое-какие знаки нетерпения при чтении: дышал громко, то ртом, то носом, иногда прикрывал рукою зевоту и пробовал заговаривать с соседями, чаще всего с военным генералом, еще не старым, крепким, здоровым человеком, с бодрой осанкой и простым, но энергическим выражением лица. Он был известен как отличный боевой генерал и вместе хороший администратор по военной части и на литературу смотрел несколько с боевой точки зрения, читая, что попадется, в виде отдыха, а чаще и вовсе ничего не читая. Он с хозяином, с Суховым и с самим автором романа был в постоянных сношениях и в службе, и в обществе, и они составляли собою свой тесный кружок.

Недалеко от них сидел на плетеном, простом стуле, одетый так же, как и журналист, во фраке и белом галстуке, один из приглашенных сослуживцев автора,

107

человек под пятьдесят лет, с серьезным лицом, с крупною морщиною на лбу от напряженного внимания, с каким он слушал, сидя прямо и держа шляпу на коленях.

Он, казалось, с трудом или неохотно вникал в смысл чтения, пытливо поглядывая то на автора, то на того или другого из слушателей.

Это был Иван Иванович Кальянов, сослуживец и один из главных помощников автора в комиссии по преобразованиям и по другим делам, какие на того возлагались. Он считался столпом в администрации и правою рукою своего председателя. Вернее, точнее и сведущее по своей части исполнителя, как этот Иван Иванович, не было даже ни у одного министра. Сам он никогда ничего не придумывал и не предлагал нового, но брал предложенный ему материал — проект ли закона, новую какую-нибудь меру и, вооруженный уставами, положениями, сводом законов, указами, инструкциями, органически воплощал идею, давая ей плоть и кровь.

Он удивлялся производительной головной деятельности своего председателя, изобретательности и блеску, его ума, а тот чувствовал, что без такого техника-организатора, как этот Иван Иванович, его идеи и планы, указания и desiderata1 — не достигали бы своей цели.

Они были тесно связаны узами если не дружбы, так службы и взаимно уважали друг друга.

Вне комиссии у них все было разное: вкусы, склонности, удовольствия. Один жил в свете, в большом кругу, другой — дома, за бумагами, а вечером дома же, за картами с двумя-тремя приятелями, partie fixe2.

Как такой человек попал на это чтение? Он и сам не мог надивиться этому. Это случилось нечаянно.

Заглянув однажды с бумагами в кабинет к председателю комиссии и увидев, что тот углубленно пишет, Кальянов на цыпочках вышел вон. Но дверь скрипнула, и председатель воротил его.

— Это вы, Иван Иванович: что же не вошли? — спросил он.

— Вы, кажется, очень заняты.

— То, что вы принесли и вообще приносите мне, всегда

108

важнее того, что я делаю без вас, и особенно в эту минуту! — любезно, с улыбкой, сказал тот, отодвигая свое писанье в сторону и приглашая его сесть. — Что у вас?

Тот подал ему две бумаги и какие-то чертежи и прибавил длинное словесное объяснение.

— Вот тут план, смета и справки, — сказал он, указывая другую бумагу, — и чертежи и заключение. Угодно вам согласиться, так я велю заготовить доклад, потому что все члены согласны.

— Знаю, знаю! Хорошо, оставьте. Я посмотрю — и завтра возвращу вам с ответом. Больше ничего нет?

— Есть, но то можно оставить до следующего заседания, а это нам поскорее бы сбыть. Там ждут.

Кальянов встал.

— Куда же вы? Сейчас чай подадут, вот сигара!— удерживал Лев Иваныч Бебиков — так звали председателя.

— Благодарю, меня дома ждут, да и вы заняты!

— Знаете, чем я занят? — сказал Лев Иваныч, придвигая к себе тетрадь, которую писал до того.

Кальянов молчал.

— Роман пишу.

Тот все молчал, только немного поднял брови.

— Вы не верите? — спросил Бебиков улыбаясь.

Тот отвечал тоже улыбкой.

— Хорош должен быть роман, — сказал он, поглядывая на тетрадь. — Пожалуй, от него канцелярии на полгода работы хватит, а делопроизводителю, то есть вашему покорному слуге, опять по ночам не спать!

Лев Иванович засмеялся.

— Не бойтесь! вам угрожает одна опасность: выслушать его и сказать ваше мнение.

— Я так и знал, что будет работа! А позвольте узнать, о чем этот роман? Не опять ли о введении предварительных мер в виде опыта?.. Мнение мое вы уже знаете...

— Нет, нет! — со смехом возразил Бебиков, — роман, настоящий роман! Почему вы не верите?

— Не станете вы заниматься...

— Таким вздором, да? Говорите прямо!

Кальянов молчал из учтивости.

— Какое варварство, Иван Иванович! Вы не знаете,

109

что в наше время газеты и роман сделались очень серьезным делом! Газета — это не только живая хроника современной истории, но и архимедов рычаг, двигающий европейский мир политики, общественных вопросов; а роман перестал быть забавой: из него учатся жизни! Он сделался руководствующим кодексом к изучению взаимных отношений, страстей, симпатий и антипатий... словом, школой жизни!

Кальянов стал небрежно смотреть в сторону.

«Знаю, что мастер говорить! — думал он, — вон как — точно зубы заговаривает; и о чем же — о романе! Дудки! Этакий богач — и станет писать!»

— Теперь все бросились на роман, — продолжал Бебиков, — одни пишут, другие читают. Государственные люди, политики, женщины, даже духовные лица написали много романов, и все учат или учатся уловлять тонкие законы индивидуальной, общественной, политической, социальной и всякой жизни — из романов!

«А все-таки это вздор! — подумал Кальянов, но не решился сказать вслух, думая: — А ну, как он в самом деле пишет этот... вздор! Неловко! Да нет, не может быть!»

Он покачал отрицательно головой.

— Все не верите? — сказал Бебиков, — а вот поверите, когда я приглашу вас послушать! Вы не откажетесь?

— Нет, я всегда слушаю все, что вам угодно мне читать... — сказал он покорно.

— И часто опровергаете, но всегда с успехом и пользой для дела...

— Разве это дело? — вдруг сорвалось с языка у Кальянова.

Оба засмеялись.

— Вы запомнили только одно слово «вздор», — сказал председатель, — а мое рассуждение о значении романа...

— Принял к сведению, — подсказал Кальянов.

— Примите же его и к исполнению! — добавил Лев Иванович, — и когда я приглашу вас послушать, скажите свое мнение. Да?

Кальянов поклонился, еще раз недоверчиво взглянул на начальника, покосился на тетрадь — и вышел, все раздумывая о том, насколько хватит всей комиссии и ему работы.

«Вот тебе и будет роман!» — заключил он.

110

Председатель не то чтобы интересовался знать мнение Ивана Ивановича о романе, но пригласил его потому, что пришлось кстати, и потому еще, что хотелось оказать любезность своему помощнику. Кальянов и забыл об этом разговоре.

Но каково было его удивление, когда, через месяц после того, именно в мае. Лев Иванович, однажды, после доклада, сказал, что Григорий Петрович Уранов заедет к нему, Кальянову, пригласить его на чтение романа.

— Какого романа? — вдруг спросил Кальянов и тут только вспомнил бывший разговор.

— Вы слово дали! — напомнил начальник.

— Ужели это... не мистификация? — спросил он нерешительно.

— Вот какая мистификация — полюбуйтесь!

Бебиков показал ему кучу мелко исписанных тетрадей.

— Смотрите же — я ожидаю вашей критики! — прибавил он.

Кальянов ушел в раздумье, все не веря и предполагая какой-нибудь сюрприз.

«Соберет, чего доброго, всю комиссию туда, на вечер к Уранову, да и прочтет какой-нибудь проект или «идею»... от него станется! Ох, уж эти мне идеи!»

Однако в назначенный вечер он надел фрак, белый галстук и поехал к Уранову.

«И женщины тут: что ж это в самом деле — ужели так-таки роман и есть?» — шептал он, робко усаживаясь в третьей шеренге слушателей.

Другой сослуживец автора, Фертов, напротив, вовсе не садился. Он реял, как зефир, между слушателями и, наклоняясь то к тому, то к другому, особенно к дамам, ронял по нескольку слов восторженных похвал о романе, который уже слышал.

Он был высокий, красивый и отлично одетый господин, лет сорока, юркий, светлоокий блондин, с пробором посреди головы, с бакенбардами, струями падавшими к плечам, с изящными манерами, — словом, представительная салонная фигура.

Фертов был тоже необходимое лицо у автора — и по службе, и по всяким другим делам, но совсем в другом роде, чем Кальянов. Он добывал особенные, предварительные справки по делам, делал разведки, tâtait le

111

terrain1 в том или другом ведомстве — не путем бумажных отношений, а лично: был употребляем для компромиссов, углаживал пути, устранял, своим ловким и приятным характером, недоразумения и т. д. Он же был верным эхом городских новостей и слухов, особенно в высших сферах.

Сзади всех, в углу, у камина, поместился газетный критик, Кряков, которого привел, согласно обещанию, племянник хозяина. Он был среднего роста, с темно-русой густой бородой, в которой пряталась вся нижняя часть лица и отчасти нос. Одет он был в коротеньком пиджаке и в светлых брюках, по-летнему. Он жал в руках серую, мягкую шляпу и, повидимому, не знал, что с собой делать. Он укрывался в тени угла, куда его привел студент, представив сначала дяде. «Сиди тут: я помогу дяде принять гостей, потом приду к тебе!» — сказал он. «Смотри не надуй, а то я удеру!» — отвечал тот.

И он стал смотреть на каждого гостя, на самого хозяина, на автора, на все окружающее, задевал ногою за щипцы, которые гремели о решетку камина, и, кажется, не раз хотел встать и в самом деле уйти. Но все притихло, началось чтение — и он уселся.

Через четверть часа после начала чтения явились еще три слушателя, двое военных молодых людей и третий — статский. Первые два осторожно несли сабли в руках — и все трое, à pas de loups2, подкрались к кружку, взяли три стула, без шума поставили их на ковер и тихо опустились на них, за спиною автора.

На них никто не обратил внимания, только хозяин дома ласково погрозил им пальцем да княжна Тецкая бросила быстрый взгляд на статского. Он поклонился, больше глазами, но она не повторила своего взгляда.

---------------------------

Роман начался с описания блестящего бала, на котором являются два главные лица романа, или герой и героиня. Он — граф, она — княгиня. Она — блестящая звезда большого света, по красоте, изяществу, уму. Он — красивый, ловкий и тоже блестящий молодой человек, офицер одного из первых гвардейских полков.

112

Он, под маскою строгого приличия, едва сдерживает пыл страсти к своей княгине: он ищет ее взгляда, хочет ей сказать слово; но она будто не замечает его, и от нее, как от онегинской Татьяны, веет холодом и неприступностью. Он в ужасе: отчего такая перемена! Еще так недавно, дня три тому назад, на нем покоился ее взгляд, полный такого сочувствия, ему говорились тихие речи нежной страсти — и вдруг теперь даже не глядит! Что такое произошло? Он ходил из залы в залу, следя за княгинею, и ловил минуту, чтобы узнать, что значит эта перемена, отчего у нее какая-то тревога, сдержанное страдание на лице?

— Я не видал вас целую вечность — и вот прием! — тихо упрекнул он, подходя к ней, когда она была одна.

— А я видела вас вчера, — сухо отозвалась она, не глядя на него.

— Где? когда?

— Я проезжала по мосту через Фонтанку, и издали видела, как вы гуляли по набережной... с дамою кажется... да?

— Да... правда... — запинаясь, сказал он.

— Кто эта дама? не секрет? — небрежно спросила она, обмахиваясь веером.

Он не вдруг отвечал, ему и не хотелось отвечать, но делать было нечего.

— Это... это... m-me Armand... французская артистка...

— А! — холодно сделала она и пристально поглядела на него.

— Я встретил ее нечаянно и прошелся с нею...

— Я не требую объяснений и подробностей! — сухо перебила она и отошла.

Он следил, как она, поговорив с тем, с другим, подошла к девице Лидии N и села подле нее.

— Я вчера заезжала к вам, chère Lydie, около трех часов, но вас не было; где вы были? — спросила она.

— Да, мне maman сказывала; я очень жалела... Мне необходимо было выехать... — отвечала Лидия, но не сказала куда.

— Мне показалось, что я вас видела на улице, и я заехала узнать, не ошиблась ли я?

Она взглянула на Лидию и видела, что та смутилась. И княгиня сама изменилась в лице.

113

«Mon dieu!»1 — воскликнула каждая из них про себя.

«Ужели она заметила!» — подумала Лидия.

«Это была она!» — подумала княгиня.

Бал был к концу, княгиня тронулась с места и направилась к выходу; граф предупредил ее. Он подал ей руку.

— A demain... n’est-ce pas? Puis-je vous suivre?2 — бормотал он.

Она не взяла руки.

— Vous croyez vous adresser à Lydie N., peut-être? — сказала она, — vous vous trompez; la voilà!3 — Она указала вдаль веером, где сидела Лидия. — Restez auprès d'elle. — Général! donnez moi votre bras!4 — обратилась она к проходившему мимо генералу и пошла под руку с ним по лестнице, не бросив на героя взгляда.

Он оцепенел на месте, потом медленно воротился в залу. Он посмотрел на Лидию, прелестную молодую блондинку, в цвете лет, стройную, грациозную, с умными глазами, просто и со вкусом одетую.

Он сказал ей какую-то банальную фразу и глядел ей пристально в глаза, в надежде, не объяснит ли она намек княгини.

Глаза ее действительно высказывали что-то особенное. Взгляд ее блуждал рассеянно кругом, ни на чем не останавливаясь; очевидно, мысль ее была не тут. Она была задумчива, почти печальна, вероятно, под влиянием беглого разговора с княгиней. Но граф не слыхал этого разговора, да если бы и слышал, то все не добился бы ключа к намеку княгини.

Постояв с минуту перед нею, граф пошел к выходу и на лестнице столкнулся с адъютантом, бароном В., который вертелся около и видел сцену прощания с ним княгини: как она не приняла руки графа и пошла с генералом. Барон бросился за нею и, проводив ее вместе с генералом до кареты, возвращался на бал. Он с ирониею взглянул на графа. Он был неравнодушен к княгине и терпеть не мог графа, как предпочтенного соперника. Граф понимал его положение и прощал ему, то есть был равнодушен к его

114

ненависти. Но тот, как шекспировский Яго, искал случая мстить ему.

Между тем граф, мучимый холодностью княгини, написал ей письмо, в котором объяснял, как он накануне бала встретил m-me Armand, выходившую из одного дома и не нашедшую своей кареты. Он вышел из саней и пошел с нею пешком по набережной Фонтанки до Невского проспекта, где они и расстались. Он предложил ей свои сани, и она уехала. Он прибавил, что эта m-me Armand, известна всей jeunesse dorée1 Петербурга, что она стоит в тесной зависимости от одного известного лица, что весь город это знает и что подозревать его было бы недостойно ни княгини, ни его собственного характера, и так далее.

Но он не прибавил, как он весело болтал с француженкою, наклонялся к ней, шутил, смеялся, вел с нею живой, маскарадный разговор.

А княгиня видела это. Съехав с моста, она велела кучеру остановиться и пристально следила за их прогулкою. Она видела их сзади и не могла разглядеть лицо дамы; она видела только ее фигуру и рост — все это было поразительно похоже на фигуру и рост Лидии, особенно две длинные букли были точь-в-точь такие, как у той: и цвет такой же, и так же выпущенные из-под шляпки назад они скользили по ее плечам. Остальные признаки подсказало воображение, то есть ревность. Княгиня нашла похожею и походку дамы, и такую же соболью шубку, как у Лидии, и все.

Здесь автор романа вошел в тонкий психологический анализ ревности: как эта последняя наблюдает все мелкие признаки, сама создает многие, группирует их и творит ад в душе своей жертвы.

Княгиня, проводив их далеко глазами, велела ехать в дом Лидии N., чтобы увериться, дома ли она или нет, и не застала ее. Вот причина ее допроса у Лидии, где она была? Смущение Лидии подтвердило ее догадки, а слепая ревность превратила их в уверенность. Она отгоняла спасительные сомнения, которые просились ей в ум в виде вопросов: «как Лидия, девица, принадлежащая к лучшему обществу, у которой есть родители — люди с положением, со связями в большом свете, вдруг будет играть своей

115

репутацией, уезжать одна из дома на секретные свидания, гулять открыто вдвоем с молодым человеком, которого все знают?» Княгиня отгоняла эти вопросы, как «докучливых мух», по словам автора, потому что ревность, раз потерявши главную точку опоры, здравую логику, как всякая горячка, то есть страсть, питается и поддерживается галлюцинациями и сама создает себе ряд пыток. Кстати княгиня вспомнила, что Лидии уже двадцать лет, что отец ее поглощен службою, а мать — болезненная женщина и выезжать с нею не может; что Лидия выезжает с компанионкою, а часто и одна; что на ней даже лежат обязанности по управлению домом и что она, не в пример многим другим девицам, пользуется значительною долею самостоятельности. Это все знали в свете, но никогда никому не приходило в голову видеть что-нибудь таинственное и лукавое в ее поведении: это противоречило бы личному ее характеру, воспитанию и нравственному складу и тону всего их дома и семьи, всеми уважаемых.

Но княгиня не слушала этих голосов разума. В глазах ее сверкало какое-то красное пламя, внутри жгло.

«А отчего она смутилась, когда я намекнула, что видела ее? Отчего не договорила, где была?» — терзала она себя вопросами... «Да, это была она! A Paul говорит... нет, какой он Paul: c'est un traître de la plus pire éspèce!1 — казнила она его про себя, — он вздумал уверять, что это m-me Armand! Он с нею и не пошел бы: он презирает этих...» Она не досказала эпитета.

Она кляла себя за то, что не бросилась вслед гуляющей паре, что не остановила графа, не взглянула вблизи на женщину, а бросилась в дом Лидии. «Теперь я знала бы все!»

Она не думала, даже не верила, чтобы свиданья графа с Лидией заходили далеко, чтобы в них скрывалось что-нибудь похожее на то, что было между ею самою и графом... Нет, но она видела в этой нежности графа к Лидии зарю — не пылкой страсти, а молодой, свежей — так сказать — законной любви, той любви, которая охватывает всего человека и наполняет теплом всю его жизнь. И она уступит, когда сама только что покорила этого рыцаря чести, мужской красоты, какой-то силы души и характера

116

— и отдаст его другой, едва расцветшей, еще не начавшей жить!

«У той, — рассуждала она, — жизнь вся впереди: ее ждет своя доля счастья! А она вдруг отнимает его у нее, изломает ее страсть и вместе с нею и ее самое, княгиню: потому что ей больше ничего не останется в жизни... Нет, нет! А он! Заплатить ей изменой за все... какая низость! какая низость!»

Она вздрагивала, ворочаясь, после бала, в постели и уснула только под утро.

После полудня ей доложили, что приехал барон В., адъютант. Она, давно зная его чувства к ней и виды на нее, избегала его и принимала неохотно и редко. А теперь велела просить.

Она ужаснулась, поглядев на себя в зеркало, и старалась пудрой, и даже немного румянами, скрыть следы бессонной и мучительной ночи.

Барон приехал неспроста. Он вчера уловил кое-какие симптомы разлада между княгиней и графом, заметил сцену их прощания, потом разговор с Лидией N., у которой, после отъезда княгини, он искусно разведал, о чем ей говорила княгиня. Та наивно отвечала, что княгиня думала, что видела ее на улице, и заезжала к ней узнать, не ошиблась ли она. И только. Но барон принял это к сведению и поехал к княгине выпытать, что можно. У него уже шевелилась мысль о возможности разрыва графа с княгиней: надо помочь этому, довести до конца — и... и... Словом, у него заиграло в голове.

Ему не стоило труда узнать, в чем дело. Княгиня, после пустых фраз о вчерашнем бале, сама спросила: знает ли он m-me Armand? Он, конечно, сказал, что знает ее, как и многие другие, то есть весь круг золотой молодежи; что он бывает иногда у нее; что она очень живая, умная, любезная женщина, и, наконец, в свою очередь, спросил, почему она так интересуется ею.

— Так! — сказала княгиня, — я видела ее на улице, спросила, кто это, и мне назвали ее... больше ничего.

Барон ничего не сказал. У него уже была нить в руках — и он, простившись с княгиней, поехал прямо к m-me Armand — постучаться там, выяснить эту историю и на ней основать свой план действия.

Он без труда узнал от m-me Armand, что она недавно

117

встретилась с графом, прошлась с ним по набережной Фонтанки и доехала в его санях домой.

Барону стало ясно все. Что он далее говорил француженке, осталось неизвестно; но только когда, после этого, княгиня осторожно, стороной, через преданных ей людей, из третьих рук, стала узнавать о прогулке с нею графа, m-me Armand jurait ses grands dieux1, что она с ним не встречалась и не гуляла.

Отсюда начинается сложная драматическая путаница романа! Прежде всего значительно огласились в свете до тех пор только подозреваемые отношения княгини к графу. Потом прошел глухой, неизвестно кем пущенный исподтишка (конечно, бароном) шепот о какой-то прогулке Лидии с графом наедине. На нее стали смотреть с странным любопытством, которое она относила вовсе не к прогулке с графом, чего и подозревать не могла, а к тому, что узнали, как она предполагала, один ее секрет.

А секрет ее состоял в следующем. У нее была самая любимая ее, по институту, подруга и лучший по уму и симпатичным качествам души и сердца друг, Лиза Ф. Они вместе росли, учились и вместе вступили в свет. Лиза Ф., по выходе из института, жила в доме Лидии, потому что у ней не было состояния. Мать ее, вдова, сама жила в деревне у родной сестры и предоставила дочери свою пенсию, тысячу двести рублей. Обе они не могли содержать себя этими средствами в Петербурге, и Лиза приютилась в семействе Лидии N. как ее лучший друг, как сестра.

Так их признавал и свет; они два зимних сезона являлись неразлучно всюду. На третий сезон Лидия вдруг осталась одна. Лиза Ф. уезжала на лето к матери и не возвращалась из деревни.

Так объявлено было в кругу всех знакомых — и только. Ни Лидия, ни ее отец и мать более не распространялись об этом. Это породило некоторое сомнение; стали наводить справки и узнали, что в деревне, у тетки, с Лизой разыгрался какой-то роман, кончившийся потом такими последствиями, за которые тетка не захотела держать ее у себя, и что Лиза вернулась в Петербург и живет с матерью где-то в глухом уединении, на маленькой квартире, в большой нужде.

118

Это все узнали, судили, рядили и казнили Лизу беспощадным приговором. О Лизе перестали говорить в свете; никогда не произносили имени ее и в доме Лидии. Все как будто условились забыть ее и, наконец, забыли. Не могла забыть в ней лучшего, единственного друга только Лидия — и не забыла. Она не сочла себя вправе быть ее судьею и не только сохранила, но удвоила к ней свою нежность, окружила ее заботами, утешениями, помощью — всем, в чем так нуждалась теперь бедная, обманутая любовью, выброшенная из привилегированной среды женщина. Дружба не обманула ее. Лидия объявила отцу и матери, что она не покинет друга в беде и нужде, когда именно необходим друг.

Отец обнял ее, мать заплакала: оба предоставили делать ей, что говорит ее сердце; они сами любили и жалели эту Лизу, но умоляли только делать это втайне, поберечь себя и не оскорблять законов света.

Лидия, раз в неделю, посвящала свободный вечер или утро, иногда целый день, своей подруге и ездила в наемной карете, по вечерам в сопровождении верной и скромной горничной, а днем — одна, в отдаленную улицу, в маленькую квартиру, к своей милой и дорогой Лизе Ф.

Накануне бала она провела там утро, и вот причина ее смущения, когда княгиня сказала, что видела ее где-то на улице.

Оскорбленная княгиня не принимала графа и не отвечала на его письма. Только на одном из них, возвращенном нераспечатанным, она написала карандашом: «Vous avez menti. Adieu!»1 Он был в ужасе. Светский суд не пощадил ее; его толки дошли до нее, и она, с первыми весенними лучами, уехала в свое родовое имение, заперлась с компанионкой, в замке — и никуда не выезжала.

Лидия тоже не выдержала косых взглядов, улыбок, шепота... она занемогла. Отец и мать ее были в отчаянии и, наконец, отправили ее, с одной старой теткой, за границу. Свет не узнал настоящего ее секрета, а только привязал, «как бумажку к ее шлейфу», по выражению автора романа, имя графа к ее имени, пока еще не зная, что говорить далее.

119

Граф тоже не вынес пытки. Он решился на смелый шаг, взял отпуск за границу, переоделся в статское платье, пробрался в имение княгини, поселился в деревне и бродил каждый день в сумерки, с ружьем на плече, около парка княгини. Наконец он увидел ее, сидящую в глубокой задумчивости на скамье, под вязом; возле на траве валялась книга. Он тихо подошел кустами сзади; на него вдруг залаяла ее собачка, но, узнав его, начала радостно визжать и ласкаться к нему.

— Кто тут? — с испугом спросила княгиня.

— Я! — сказал он, упав на траву и прижимая ее руки к губам. — Простите!

— Вы... ты... вы! — оторопев, произнесла княгиня и залилась слезами... Отчего? От негодования? От оскорбленной гордости? Нет, от радости, от счастья!

— Я ждала тебя, я знала, что ты будешь! — шептала она, отвечая на его поцелуи. — Если б ты не приехал, я не простила бы тебе...

— О рай! о небо! — твердил он, и т. д. и т. д.

Они провели тайком в этой глуши такое лето, какого, по словам автора, еще не было ни у нее, ни у него в жизни. Она даже не потребовала у него объяснений эпизода прогулки с m-me Armand и зажала ему рукою рот, когда он заикнулся об этом.

— Я здесь, наедине с собою, сама добралась до истины, и только... женский стыд мешал мне написать тебе. Я знала, что ты приедешь!

При этом он падал на ковер или на траву и катался, вместе с собачонкой, у ее ног.

Он воротился в Петербург, где объяснил, что ездил устроить дела в имении, и отправился за границу; а княгиня заперлась опять в своем замке.

В романе, кроме самого героя, героини и девицы Лидии, большие роли даны еще отцу ее, умному администратору, потом отставному генералу, с твердым, упрямым и несколько желчным характером, и, наконец, общему другу того и другого — Здравомыслу всего этого круга, пожилому князю.

Вся группа представителей старых поколений в романе исполнена житейской мудрости, высоких правил чести, рыцарского благородства.

В молодом, ближайшем к ним поколении — детей и

120

племянников их, еще молодых офицерах, заметно отражаются родовые черты характера старших, их образа мысли и традиционных убеждений. Обе линии представляют собою два параллельные поколения известного, так называемого высшего круга.

Преобладающий элемент в романе — военный. Гражданский занимает второстепенное положение.

Между прочим, целая глава посвящена описанию маневров войск между Гатчино, Красным Селом и Павловском. Местами приводятся черты образа жизни, нравов, быта военных высшего круга.

Женский круг тоже богат персоналом. На первом плане, кроме молодых героинь — княгини и Лидии, являются несколько светских матрон, две княгини, одна — важная, добродетельная, другая — суетливая и говорливая, потом мать девицы, мать героя и другие.

Между действующими лицами почти нет лиц из других, низших сфер; только в деревне явился неожиданный поклонник княгини — уездный врач. Видя ее «меланхолию», как он говорил, он стал уверять ее, что последняя может повести к серьезной болезни и что ему судьбою предназначено посвятить всю свою жизнь на сохранение «ее драгоценных дней». Но когда, с приездом графа, ее «меланхолия» мгновенно прекратилась, княгиня перестала принимать врача, и он, в свою очередь, как граф, стал бродить с ружьем около парка — но, конечно, безуспешно.

Из простого звания — в романе не было никого. Автор постоянно держался на высоте только одного высшего круга и утонченного воспитания.

Княгиня инкогнито тоже пробралась за границу — и соединилась с героем в каком-то уединенном уголке.

За границей действие происходит частью на водах в Германии, а потом в Южной Франции и Италии. Роман изобиловал описаниями видов природы, грациозных и целомудренных сцен любви, тонких заметок о произведениях искусства в музеях и т. п.

Герой и героиня, насыщенные страстью, оба, наконец, смутно начинают чувствовать неловкость своего взаимного положения. Кроме того, княгиня замечает — сначала усталость в своем друге, потом и симпатию его к Лидии, которую он встретил где-то в Париже, а потом в Швейцарии, с теткой.

121

Граф между тем давно просрочил свой отпуск и был уволен от службы. Он был до того поглощен страстью к княгине, что не исполнил даже обычных формальностей, не попросил отсрочки. Он и не хотел делать этого; законных причин у него не было: он был здоров, никакие дела не удерживали его за границей — а лгать, выдумывать предлоги было не в его характере. У него был предлог, и самый уважительный, по законам чести — это долг принести в жертву все женщине, которая пожертвовала всем для него, — и он подчинился этому закону, к крайнему отчаянию его матери и всех военных gros bonnets1 его круга.

Но когда, после многих месяцев, проведенных наедине, насыщенная страсть успокоилась, потом ослабела и, наконец, совсем упала — героиня украдкой уезжает от героя, возвратив ему свободу.

Граф и Лидия хотя еще не сблизились между собою, но уже заметны были первые признаки сближения. В частых встречах в уединенных затишьях, среди красот природы, они пристальнее вглядывались друг в друга, так что можно уже было предвидеть «зарю» той любви, которую, в припадках ревности, предугадывала княгиня.

Роман кончался пока этим. Далее, по словам автора, еще не было написано.

---------------------------

Прочитав первые главы, автор встал и предложил отдохнуть. Слушатели поднялись с мест молча, как будто раздумывая, что сказать о первых главах, — и ничего не сказали; кто позевывал, кто разминал ноги, только Лилина, сияя улыбкой, твердила «très joli» да молодая графиня, девица Синявская, крепко сжимая руку матери, влажными глазами смотрела ей в глаза и встала вместе с нею с дивана.

Автор и графиня стали ходить взад и вперед по комнате.

— Вы, графиня, конечно, еще ничего теперь не скажете мне? — спросил он.

— И после не скажу — зачем?

— Разве вы не знаете, как я ценю ваше мнение.

122

— У меня нет мнения, а только впечатление.

— Скажите ваше впечатление.

— Не умею, его надо угадать.

— В глазах сфинкса трудно угадывать, разве изменит улыбка ваша: она у вас добрее глаз...

— Надеюсь, не добрее улыбки Лилиной; посмотрите, она так и сияет, так и горит нетерпением сказать вам свое впечатление!

Он пожал плечами и подошел к Чешневу.

— Вы что скажете, Дмитрий Иванович? — спросил он старика, в раздумье поникнувшего головой.

— Ничего — я всё еще слушаю! — отвечал тот коротко.

Слушатели, стоя группами, говорили совсем о другом. Иные пошли к буфету «прохладиться», кто зельтерской водой с шампанским, кто просто шампанским; другие ушли в кабинет хозяина, выкурить папироску.

Опоздавший статский юноша пробрался к княгине Тецкой и поцеловал у нее руку, с словами: «Ма tante!»

— Ай! — закричала та и вздрогнула.

Он выразительно улыбнулся княжне.

— Eh bien?1 — спросила она чуть слышно.

— C'est fait, ma cousine!

— Оù donc?2

— Там, в швейцарской, в вашем пальто.

— Merci!

Между тем принесли чай, мороженое, конфекты. Григорий Петрович предлагал автору — оршаду, лимонаду, спросил, не хочет ли он шампанского в зельтерскую воду, наконец принес какой-то флакон с утоляющими жажду лепешками, купленный в английском магазине.

— В Лондоне, в парламенте, у всякого оратора непременно есть в кармане такой флакон! — объяснил он. — Я буду возить с собой в совет!

— А ты собираешься говорить там речи, как в парламенте? — спросил его приятель, толстый Сухов, — и оба засмеялись.

— Лучше вози в клуб, в субботу, после кулебяки прохлаждаться! — прибавил он.

123

Уранов успокоился только тогда, когда автор выпил вина с водой и предложил читать далее, прибавив: «если не наскучило!»

— Пусти меня, или пойдем к тебе наверх! — шептал газетный критик Кряков, косясь на звезды мужчин, — еще, пожалуй, проврешься — вон от тех беды наживешь! — Он указал на сановных стариков.

Студент засмеялся.

— Вздор какой! — сказал он. — Пойдем лучше в буфет.

Все опять уселись. Лакеи обирали пустые чашки, блюдечки от мороженого. Григорий Петрович поставил хрустальные вазы с конфектами на столиках перед дамами, а перед автором успел-таки положить флакон с прохладительными лепешками.

Фертов облетел опять всех слушателей.

— Comme c'est beau! On se croirait transporté à 1'epoque d'Homère1 — говорил он то тому, то другому.

— C'est joli! — вторила ему Лилина.

— C'est peu dire joli — c'est sublime!19 — кинул он ей в ответ и нагнулся было к графу Пестову, чтобы сказать что-нибудь в этом роде. Но автор бросил на него внушительный взгляд, и он присмирел.

Кроме Чешнева, еще двое гостей не вставали с мест: это пожилой беллетрист, от лени, должно быть, только вытянувший немного ноги вперед, будто потягиваясь, да Иван Иванович Кальянов, сослуживец автора, точно застыл в своей позе. Даже толстый Сухов, и тот уходил «освежиться» и принял стакан зельтерской воды с шампанским — от одышки, говорил он.

В буфете хозяин учтиво предложил и Крякову «освежиться».

— Не вредит! — сказал он и выпил стакан шампанского.

Кальянов просто не знал, как ему быть. Надежда на мистификацию рушилась — он видел это ясно: ни пересмотра проектов, ни дополнительных штатов, никаких смет, ничего такого в романе не было. А всё, что было —

124

ему было чуждо и даже противно, вроде какой-то детской забавы.

Сдавая вступительный экзамен в университете, по факультету камеральных наук, между прочим и из словесности, он запомнил имена Вальтер-Скотта, Бальзака, у нас — Загоскина и Лажечникова. Позднее, в журналах, он встречал имена Жорж Занда, Виктора Гюго, помнил, какого шума наделала «Капитанская дочка» Пушкина, затем романы Лажечникова, Лермонтова и Гоголя. Но он, став на практическую точку служебных занятий, уже ничего этого после не читал — и на роман смотрел... просто никак не смотрел. Он считал это женским или, как он выражался, бабьим делом и нахмурясь смотрел, как у его сестры, старой девушки, целый угол, точно дров, навалено было русских и французских романов.

А теперь вдруг зовут его слушать роман, — да еще требуют критики!

«Что я ему скажу? — раздумывал он про себя. — А он непременно спросит — вон то и дело поглядывает на меня! Сказать коротко «никуда не годится», это было бы всего удобнее и искреннее с моей стороны — да нельзя, если б и хватило духу; надо объяснить, почему не годится. Сказать «очень хорошо», — я рискнул бы и на это, а как спросят: что именно и почему хорошо? И когда роман бывает хорош, когда не хорош — чорт знает! Нет, не один чорт: вот этот журналист, сосед мой, знает; вон и тот, лентяем смотрит — тоже знает; и старик Чешнев сидит, точно всенощную слушает — и тот видно, что в своей тарелке!»

Он с завистью поглядывал на того, на другого из слушателей, стараясь уловить, по выражению их лиц, что им нравится, что нет, чтобы заготовить по этому себе какой-нибудь запас заемных впечатлений, и продолжал тупо и напряженно вслушиваться.

Автор между тем выводил лицо за лицом, рисовал ряд тонких сцен, пейзажей; чередою текли благородные, возвышенные мысли, блистали искры остроумия, слышались тоны нежных чувств или являлись штрихи наблюдательности. Все это свободно вязалось между собою, как будто разыгрывалось по нотам, и послушно выражало главные задачи или тезисы автора.

Герои были представители принципов чести, человеческого достоинства и высокой степени умственного

125

и морального развития — до внешней выработки включительно, до уменья выражать в каждом шаге и слове уважение к себе и к другим, до изящных, простых и естественных манер, до языка и всех форм общежития.

Это была чистая сфера джентльменов, салон жизни, где скорби и радости, заботы, труды и удовольствия, мысли, знание, искусства, даже самые страсти, подчинялись строгому регулятору традиционной школы вершин жизни, доступной в европейских обществах ограниченному меньшинству.

Ничего вульгарного, никакой черновой, будничной стороны людского быта не входило в рамки этой жизни, где все было очищено, убрано, освещено и украшено, как в светлых и изящных залах богатого дома. Прихожие, кухни, двор, со всею внешнею естественностью, — ничего этого не проникало сюда; сияли одни чистые верхи жизни, как снеговые вершины Альп.

Автор читал следующие за первыми главы — одушевленнее, гости слушали напряженнее. Всех охватывал интерес широко раздвинувшегося в рамках романа.

Только газетный критик Кряков становился все сердитее по мере того, как развивался ход романа, да еще толстый Сухов вздыхал вслух от нетерпения. Среди одной сцены, происходившей где-то в Италии, он даже сказал вполголоса своему соседу генералу: «Завтра дождь будет!»

— А что? — спросил тот.

— Мозоли ноют. У тебя есть мозоли?

Тот отрицательно покачал головой.

— Мозоли бывают только у учителей да почтальонов, — прибавил он почти обидчиво.

На них разом взглянули и автор, и хозяин; они смолкли, и Сухов начал громко дышать носом.

Княгиня Тецкая, когда читались сцены свидания молодых людей наедине — вздрагивала, а при описании одной дуэли нервно ахнула.

Княжна раз шесть напускала на лицо непонимание невинности.

— Mais elle est prude, ta cousine1, не может переносить таких целомудренных сцен! — тихо говорил офицер статскому, поймав раза два такое выражение на ее лице.

126

— C'est vrai! c'est pour cela que je lui fournis les volumes de Zolà; il у en a un — dans ce moment qui 1'attend dans 1'antichambre: «La Curée». Elle le supporte parfaitement bien...1

Оба старались подавить смех. Хозяин издали погрозил им.

Автор все чаще и чаще обращался взглядом к графине Синявской, стараясь уловить ее впечатление.

При слабых местах, длиннотах, глаза ее рассеянно оглядывали стены, останавливаясь на дочери или смотрели вниз, на ковер. Не то — так она машинально доставала конфекту из вазы и подавала дочери.

Напротив, при живых сценах, она не сводила глаз с автора, а когда появлялись лучи поэзии, тонкие штрихи наблюдательности и сверкала, неожиданностью или смелостью оборота, мысль — взгляд ее делался мягок, на губах бродила свойственная ей загадочная улыбка. И автор читал тогда увереннее и оживленнее. Когда зато брови ее немного сходились, глаза теряли загадочное выражение и улыбка исчезала — он брал со стола карандаш и отмечал на полях NB; это значило — худо. Чешнев, при таких местах, тоже — или глубже опускал голову, или перекладывал одну ногу на другую.

Автор мельком замечал эти критические симптомы. Пожилой литератор гладил себя, при слабых местах, по лысой голове, как будто внутренне одобрял себя мыслью, что сам он лучше написал бы эти места.

Автор читал описание военных маневров. Все замерли в безмолвии. В стереотипное батальное изображение воинских рядов — автор вдохнул огонь, дал душу стройной живой массе и связал органически это целое одним чувством и одной мыслью. Кроме того, он несколькими деталями смягчил суровость и однообразие картины.

Графиня Синявская не сводила глаз с автора. Чешнев тоже во все глаза смотрел на него, очевидно с одобрительным чувством.

— C'est bien écrit, n'est ce pas?2 — сказал вдруг,

127

точно проснувшись и отняв руку от уха, граф Пестов, ища глазами вокруг, к кому бы обратиться.

— Très bien écrit! oui, très bien, très bien!1 — энергически подхватили два-три голоса из тех, что находят всякое чтение, на которое зовут, прекрасным.

— Pourquoi n'avez vous pas écrit cela en français?2 — спросил граф, обращаясь к автору и приставив руку к уху, чтоб выслушать ответ.

— И как верно, — заметил офицер, — а ведь он не военный! Откуда он знает?

— A! c'est une grande capacité! Une tête, ce qu'on appelle!3 — говорил вполголоса статский. — Мы к Борелю отсюда? как бы не заперли! — шопотом прибавил он.

— Bah! on nous ouvrira!4 — уверенно заметил офицер.

— Comme c'est joli!5 — говорила Лилина княжне Тецкой.

— Oui, ch-ar-ma-nt!6 — протяжно отвечала княжна, играя веером.

— C'est divin! c'est Homère, doublé de Tasse!7 — прибавил подскочивший Фертов, наклоняясь к княгине Тецкой. — N'est ce pas, princesse?8

— Ox! — сделала она, вздрогнув.

Фертов отскочил.

— Чорт знает, что это такое, эти маневры!.. Казарма! — довольно громко ворчал в углу Кряков, так что некоторые на него оглянулись.

Студент потихоньку смеялся. Редактор журнала держал себя скромно и не выражал ни одобрения, ни порицания. Профессор одобрительно покачивал головою. Приятель Греча и Булгарина, старик Красноперов, сложил руки на брюшке и, повидимому, скучал.

По мере того как чтение подвигалось к концу, Иван Иванович Кальянов становился покойнее; он даже повеселел и смелее поглядывал на автора и на присутствующих, почти не вслушиваясь в последние страницы романа, как будто

128

он пришел к какому-нибудь критическому заключению.

В половине двенадцатого часа автор кончил, встал и наклонил слегка голову, благодаря за внимание.

Стулья шумно задвигались, все встали, громко аплодируя, громче всех те, которые меньше всех слушали, особенно толстый Сухов — от удовольствия, что кончилось.

— У меня ноги затекли! — говорил он приятелю Греча и Булгарина, потирая икры.

Хозяин обратился было с благодарственными объятиями к автору, но тот с улыбкою уклонился от них.

— Mesdames и messieurs! — сказал он, укладывая тетради в портфель и передавая его Фертову, — мне поздно становиться в положение начинающего автора, и я не ищу авторских лавров, а представляю этот опыт пера приятельскому кругу просто как плод моего досуга. Мне давно хотелось высказать несколько идей, наблюдений, опытов и взглядов на нашу общественную жизнь, на наши дела, досуги, даже страсти (в том кругу, как вы видели, к которому я имею честь принадлежать), между прочим, взгляд мой и на искусство, на литературу, и на роман тоже, как именно я его понимаю. Кроме того, я еще избрал роман как форму, в которой мне легче высказывать, а слушателям удобнее узнать мои тезисы и мои цели. Вот точка, с которой я желал бы, чтобы слушатели взглянули на этот плод моих досугов! Благодарю еще раз за внимание и терпение!

Рукоплескания усилились. Все окружили автора: одни протягивали руки, прочие кланялись. Только Кряков сердито смотрел из своего угла и на автора и на гостей.

— Merci! — говорил граф Пестов автору. — C'est bien écrit!1

— Très bien écrit! tout à fait bien!2 — подхватили хвалители.

— Vous me donnerez un exemplaire; je le mettrai à côte de J. J. Rousseau3.

— Oui, mon prince, je vous 1'apporterai...4

129

Автор старался пробраться к графине, которая стояла с дочерью у своего места и собиралась уехать. Молодая девушка с наивным удивлением смотрела на автора, как на героя. На щеках у нее рдели два розовые пятнышка, она от волнения сильно сжимала обе руки у матери. Мать с улыбкою смотрела на автора. Глаза у нее тоже смеялись, должно быть благосклонно, потому что автор глядел на нее с улыбкою скромного торжества. Она молча подала ему руку, и он молча пожал ее.

— Позвольте проводить вас до кареты, — сказал он.

— Merci, сейчас; вот она остынет немного, — отвечала графиня, указывая на дочь. — Посмотрите, как она взволнована! Вот вам живое и непритворное впечатление! Довольны вы?

— А вы сами что скажете?

Она улыбнулась по-своему.

— Впрочем, нет, не говорите, не надо: я уже знаю ваше мнение, — прибавил он, — я его «видел».

— Запишите это выражение в роман, — заметила она, — «видел мнение»! Оно характеристично, как весь роман.

Гости стояли толпой. Хозяин куда-то исчез. Офицеры и статский ускользнули к Борелю, однако последний успел напомнить своей кузине, чтобы она не забыла в швейцарской «La Curée» Zolà1, положенной ей в пальто.

Иван Иванович Кальянов осторожно пробирался к выходу — еще шаг, и он на лестнице, как вдруг его кто-то мягкою рукою взял за плечо. Он вздрогнул, как княгиня Тецкая, и оглянулся. Это был автор.

— Ухóдите, не сказав ни слова! Нет, вы не отделаетесь, — говорил он, — подождите одну минуту: вот меня зовет княгиня, я сейчас ворочусь.

Он подошел к княгине.

— Charmant, charmant! — говорила она, вздрагивая и мигая, — я очень довольна, и Кате понравилось... Catherine, n'est се pas?2

Дочь отвечала условною улыбкою.

— Жаль только, что молодой человек, — продолжала княгиня с расстановкой, — бросил службу; он испортил всю карьеру и огорчил мать!

130

— Ведь это бывает, — заметил небрежно автор.

— Да, как же: вот молодой Ступицын — то же самое! Зачем же описывать дурное! Это надо скрывать!

Она вздрогнула, а автор пожал плечами.

— Он бы лучше посватался к другой... как ее зовут — Лидия? — говорила она. — Comme elle est gentille, cette petite Lydie; n'est ce pas, Catherine?

— Oui, maman, elle est très bien!1

— Он женится на ней потом? — спросила княгиня.

— Может быть... вероятно...

— А как же княгиня... что же она? Одна, в деревне, с графом... Это ужасно! Зачем вы вывели княгиню: лучше бы простую!

Она сильно вздрогнула. Автор стал раскланиваться.

— Attendez donc2, еще я хотела спросить. Как же это Лидия ездит одна к этой... потерянной Лизе... — шопотом прибавила она, чтоб не слыхала дочь. — Supprimez cela!3

Она охнула и вздрогнула. Автор подошел к Кальянову.

— Что же вы скажете: довольны или нет? — спросил он.

— Прекрасно, — отвечал тот, — какое перо!.. — Он не знал, какой эпитет прибрать. — Только...

— Только — что? пожалуйста, не стесняйтесь, если не служба, так дружба обязывает вас к откровенности. Что вы заметили?

— Вот у вас, — смело заговорил Кальянов, — сказано, что восточный ветер нагоняет тучи, дождь... а я живу на даче, на Выборгской стороне, так сказать, под самым восточным ветром, и всегда замечал, что он именно приносит ясную погоду. Бывало, в ненастье, ждешь его, как благодати...

Автор засмеялся.

— А когда вы живете на даче? — спросил он.

— Вот на-днях переезжаю, на той неделе, лишь только подует восточный ветер! — отвечал, смеясь же, Кальянов.

— И останетесь там...

— До половины сентября, если вы разрешите.

131

— Нет, я дам вам предписание остаться, по делам службы, до января, — сказал Бебиков, — и наблюдать, какую погоду приносит восточный ветер осенью!

Он с улыбкой глядел на Кальянова, который в раздумье старался припомнить, какова бывает погода при этих условиях.

— Но я вам благодарен, — прибавил автор, — что вы даже и на мелочи обратили внимание.

— Зато всё остальное уже безупречно! — рискнул Кальянов кинуть вслед уходившему автору, но тот, улыбаясь, как бомбу бросил ему в ответ фразу:

— Мы еще об этом поговорим!

«Вот тебе раз! — размышлял он, спускаясь с лестницы, — а я думал, что уж и отделался! Постой, постой! — вспоминал он, — у меня еще мелькали какие-то два замечания: одно — ошибка против гражданского права, а другое... другое... что, бишь, такое?» И он, очень довольный, уехал домой.

В зале слушатели вполголоса разбирали роман, стараясь выказать критический такт друг другу. Автор опять ходил с графинею взад и вперед, ожидая хозяина, чтобы проститься и уехать. Княгиня тоже собиралась уехать и укладывала свою работу в мешок. Дочь накидывала ей мантилью на плечи.

— Et où est Woldemar?1 — вдруг спросила княгиня, оглядываясь.

— Il est parti, maman2.

Княгиня вздрогнула.

— И не проводил нас! — сказала она, — завтра ему надо голову вымыть; он такой же непослушный, как этот офицер, про которого читали. N'est ce pas?

— Oui, maman!3

Старик Чешнев подошел к автору.

— Что скажете, Дмитрий Иванович? — спросил он.

— Скажу, что вы сделали подвиг. Говорить, как вы сделали, надо бы долго говорить, и, пожалуй, пришлось бы кое о чем спорить. Но что это подвиг, сказать все это, стать смело против потока, — в том спорить нельзя! Вы

132

ополчились за добрые общественные начала, за религию, за нравы, за благовоспитанность, за чистоту вкуса в искусстве; будьте же мужественны и доведите подвиг до конца!

— Аминь! — сказала графиня.

— Подвиг с вашей стороны — выслушать! — прибавил, улыбаясь, всегда находчивый автор. — Если у вас достанет терпения — я почерпну в нем силу довершить свое дело.

Пока автор выслушивал эти приветствия, Кряков собирался уходить, но студент его не пускал. Лилина вертелась около автора, чтобы в десятый раз сказать ему свое «très joli». Графа Пестова — Фертов и другой гость вели под руки к -выходу!

— Dites lui, qu'il écrive cela en français!1 — говорил граф спутникам.

— Oui, mon prince2, — отвечали они.

Некоторые гости позевывали в руку и тоже готовились уезжать.

— Где же Григорий Петрович? — спросил кто-то громко, — бросил нас и проститься не хочет!

В это время отворилась дверь из столовой и явился Григорий Петрович с метр-д’отелем, который на всю залу возгласил:

— Messieurs et mesdames, sont servis!3

Все оцепенели на минуту. В столовой виден был длинный сервированный стол, ярко освещенный канделябрами, и толпа официантов.

— Прошу! mesdames, messieurs! Что это — вы собираетесь уехать! Как это можно, от ужина!

Он бросился к гостям, к дамам, упрашивал, у мужчин отнимал шляпы. Но дамы, кроме Лилиной, отказались. Отказался и автор, извиняясь усталостью. Он подал руку графине Синявской и повел ее с дочерью до кареты.

Хозяин чуть не плакал; он убеждал всех других остаться, а упрямых почти силою толкал в столовую, в том числе и Крякова.

— Не откажите мне в удовольствии отужинать с нами! — вежливо просил он его.

133

— Хорошо, хорошо, — сказал тот, — это кстати, я проголодался!

Он гостеприимного хозяина как рублем подарил.

— И прекрасно! — сказал он, пожимая ему руку, — я очень рад. Митя! веди гостя и постарайся занять его, чтобы он не соскучился у нас!

Митя засмеялся и повел его в столовую, куда, под руку с Лилиной, вошел Чешнев, потом журналист, профессор, Красноперов и все прочие. Толстый Сухов и военный генерал были уже там и закусывали.

Часть вторая
УЖИН

— Господа! — сказал хозяин, когда все уселись за стол, — теперь моя очередь: я автор menu ужина. Повар только слепой исполнитель моей программы. Прошу подарить и мое произведение вниманием, каким вы почтили нынешнее чтение. Прочти menu, — обратился он к Сухову, — вон оно подле тебя лежит, чтобы гости знали, как распорядиться аппетитом.

Сухов хватился за карман достать очки, но там их не оказалось.

— Potage — nids d'hirondelles, — читал он наизусть, — filets d'éléphant и pattes de crocodile à la tortue; légumes — jonc d'Espagne au jus de scorpions...1

Все засмеялись.

— Какая гадость! — сказал Уранов, — ведь ты аппетит отобьешь. — И сам прочитал menu.

Вместо крокодила и слона оказались: дикая коза, стерлядь, перепелки, все примёры зелени и фруктов.

После первых двух блюд заговорили о читанном романе. Первая подала голос Лилина.

— Comme c'est joli, n'est ce pas?2 Я все еще под влиянием этого чтения! Кажется, никогда не забуду! Charmant! Charmant!3 — твердила она с своею детскою улыбкою, как девочка, которой подарили новую куклу.

134

— Вам нравится? — насмешливо спросил ее Кряков, — поздравляю вас: у вас хороший вкус!

Она сконфузилась и посмотрела на других.

— Вы не конфузьтесь! — продолжал Кряков и сам в то же время ел с большим аппетитом.

— Отчего мне конфузиться? я думаю... и другие того же мнения! — сказала она.

— Это дамское кушанье, конфетка! — продолжал он, наливая себе красного вина. — «C'est joli, très joli» хвалили вы: это достойная похвала автору из ваших уст!

Все улыбались, глядя на него, а он допил стакан с вином и, кажется, не замечал улыбок.

— Славное у вас вино! — обратился Кряков к хозяину, — и стерлядь отличная, жирная!

— Очень рад, что мое скромное угощение вам нравится! — сказал Уранов, — не прикажете ли еще? Человек, подай блюдо!

— Что ж, я возьму!

И он взял другую порцию. Все стали смотреть на него с любопытством.

— А роман все-таки очень хорош! — сказал хозяин.

— И как хорошо автор читает, какой приятный голос, и манера благородная. Язык тоже славный! — хвалил профессор.

— Да... это замечательное произведение в некоторых отношениях!.. — сдержанно заметил редактор журнала.

— Хорошо, очень хорошо! я с удовольствием слушал! — похвалил генерал. — Теперь что-то не пишут так!

— Как это «так»? — спросил Уранов.

— Так приятно, плавно, по-русски, чтобы всякий понимал! Возьмешь книгу или газету — и не знаешь, русскую или иностранную грамоту читаешь! Объективный, субъективный, эксплуатация, инспирация, конкуренция, интеллигенция — так и погоняют одно другое! Вместо швейцара пишут тебе портье, вместо хозяйка или покровительница — патронесса! Еще выдумали слово «игнорировать»!

— Да и по-русски-то стали писать, боже упаси, как! — вздохнув, вмешался старик Красноперов, приятель Греча и Булгарина, — например, выдумали — «немыслимо», а чем было худо слово «невообразимо»? Нет, оно, видите, старое, так прочь его! Или все говорили и писали: «Такой-то или такие-то обращаются к тому, другому или друг

135

с другом так-то»; не понравилось им, давай менять: «такой-то относится-де так-то». Лучше ли это, я вас спрашиваю?

Он обратился к редактору журнала.

— Одно другому не мешает, — отвечал тот небрежно, — «немыслимо» и «невообразимо» вовсе не одно и то же, так же, как и слова: обращаться и относиться!

— Совершенно справедливо, — подтвердил профессор, — это даже и не синонимы. Зачем стеснять свободу языка? пусть он обогащается путем печатного слова! Неологизмы, чуждые духу языка, никогда не войдут в плоть и кровь его. Чем больше слов, тем лучше!

— Ты, Иван Петрович, не связывайся с ними, — сказал Сухов тихо Красноперову, — они загоняют тебя. Народ ученый!

Иван Петрович обиделся.

— Пожалуйста! не загоняют! — вслух возразил он. — Николай Иванович и Фаддей Бенедиктович не чета были нынешним, а и те уважали мое мнение. Это правда, что язык обогащается постепенно, как вы изволите говорить, — обратился он к профессору, — только позвольте доложить, что это обогащение производится писателями с весом. Например, вот Николай Михайлович Карамзин ввел слово промышленность, его все и приняли. Василий Андреевич Жуковский тоже много обогатил российскую словесность и облагородил простонародный язык; перед ним еще Иван Иванович Дмитриев. Так ведь какие же это были и люди! Один — историограф, другой — министр, третий — наставник царских детей! Александр Сергеевич Пушкин уже шел по их следам. Вот они-то и поставили наш язык на твердое основание. А Николай Иванович Греч и Фаддей Бенедиктович Булгарин были на страже и бдительно охраняли правильность и неприкосновенность слога. Не стало их — и ворвались нововводители! Кто их послушает? Откуда они явились?

— Оттуда же, я думаю, откуда и Карамзин с Жуковским и Дмитриевым, и мы с вами тоже: все из одного места! — сказал Кряков.

Все улыбались. Лилина вспыхнула.

— Что правда, то правда! с этим спорить нельзя! — подтвердил и Сухов.

— При тех не смели бы так вольничать! — продолжал Красноперов, не слушая его, — бывало, сочинители по струнке

136

ходили, и те из них только и выходили в люди, которые побывали в их школе. Сколько их, бывало, являлось к Николаю Ивановичу на поклон и выслушивало от него благие советы да следовали им!

— Который вам годок? — вдруг спросил Кряков Красноперова.

Общий смех покрыл его вопрос. Тот сердито молчал.

— А что? — спросил Сухов, которому, очевидно, нравился задор в противниках.

— Да уж очень отзывается добрым старым временем! — отвечал тот бесцеремонно. — Вы, я думаю, родились при «старом и новом слоге»?

— А что ж, худо было, что ли, тогда, при Александре Семеновиче Шишкове? — сердито возразил Красноперов. — Тогда умели слушаться старших — и был порядок. От Греча и Булгарина доставалось немало и Александру Сергеевичу, когда он был молод и вольничал! А прочие ходили тише воды, ниже травы.

— Как не ходить, когда их, бывало, секли, а Булгарин и Греч приговаривали! — вдруг провозгласил Кряков при общем смехе.

— Так и надо! не худо бы и теперь! — ворчал Красноперов ближайшим соседям: Уранову, Сухову и генералу, — а то уж очень расходились! Я бы всем сочинителям при полиции списки завел да выдавал бы им желтые билеты на жительство.

Кругом его все смеялись.

— За что так немилостиво? — спросил с добродушным смехом профессор. — Ведь уже это почти все было прежде; если не желтые билеты, так была, кажется, какая-то особая книга, куда записывали литераторов... Но и это не помогло: сами же вы говорите, что сочинители ушли из-под ферулы...

— А зачем выпускали? Правительство ослабело, строгости нет! — горячился Красноперов, — вот и порядка нет! Страху бы нам, страху! вот что нужно, а не свободу печати!.. Дал бы я им свободу! Сколько зла от этого! Боже мой, сколько зла!

— Какое же зло? и будто всё зло? — спросил, тоже смеясь, журналист.

— Какое! Вы еще спрашиваете! Разве не видите! Все колеблется, рассыпается врознь, ни у кого нет ничего святого!

137

— Не печать же виновата, помилуйте! — сказал журналист.

— Везде смуты, раздоры... — твердил Красноперов, не слушая.

— Потопы, трусы, брат лезет на брата, — подсказывал Сухов. — Так, так, Иван Петрович, молодец! Хорошенько их! За твое здоровье! — У тебя нынче весело, Григорий Петрович! — прибавил он, обращаясь к Уранову.

— Да, смейтесь, смейтесь! Вы сами потакаете этим новым! — горячился еще больше Красноперов, — что мудреного после этого, что дети чуть не режут родителей...

— А родители детей! — подсказывал опять Сухов. — Правильно!

— Да! и правильно! Перестанешь смеяться, как вон эдакие новые умники (он кивнул на Крякова, а Кряков в ответ кивнул ему) придут к тебе да объявят, что дом твой в Большой Конюшенной не твой, а их; что все общее... А тебя вытолкают вон! Будет тогда «весело»!

— Господи помилуй! Что ты это на ночь пугаешь! — говорил Сухов. — Слышите, что он говорит! — обратился он к Уранову и генералу. — Не бойся, мой друг, — прибавил он успокоительно, — все эти отрицатели и разрушители, если не обо что-либо другое, так о собственность лоб себе разобьют!

— Я старее вас всех тут — и могу говорить... — настаивал на своем Красноперов.

— И говоришь по опыту, что ли?

— Бог миловал пока, а коли вы так равнодушно глядите на все затеи да идеи этих мальчишек, что величают себя новым поколением, и мер не принимаете... так дождетесь, что и у нас заведут коммуну! Смотри-ка, что теперь делается! Старших нет, перемерли, учить уму-разуму некому! Что, если бы они восстали из гробов!..

— Их теперь посадили бы в кунсткамеру, а с ними и вас! — сказал Кряков.

Красноперов рассердился, особенно когда это замечание встретило смех даже около него.

— А вас, милостивый государь, и всех подобных вам сочинителей, которые так рассуждают, уж, извините, я бы не туда посадил! — горячо заметил он учительским тоном.

— Сажают, успокойтесь, господин Фамусов: вы еще не все перевелись на Руси!

138

Все смеялись, глядя па задор противников,

— Что это, как здесь весело сегодня! — повторил Сухов.

— Ты не обижайся, Иван Петрович! — шепнул хозяин старику, — лучше послушаем! Любопытно, до чего он договорится.

Но Красноперов не слушал.

— Что смеетесь! — говорил он раздражительно гостям постарше, — вы ему в руку смеетесь и угождаете новому поколению; да, вы унижаетесь перед ним, стыдно показаться отсталыми! Что? неправда?

— Что ты! — внушительно сказал хозяин, — что нам за надобность угождать, ведь мы не ребята; чего нам заискивать у нового поколения? Мы его не боимся и ничего не ждем от него дурного. — Вон он (он указал на племянника) тоже новое поколение: что ж, дурен, что ли? В большинстве и все они такие, и дай бог, чтоб были такие.

— Кланяйся и благодари! — сказал Кряков, погладив студента по голове.

— Какая же нам причина потакать таким ужасам, какие ты рассказываешь? — продолжал Уранов.

— Какая причина... изволь, я скажу.

— Говори.

— Вы все сами нигилисты, вот что! — брякнул он.

Все весело, со смехом, глядели на него.

— C'est trop fort!1 — заметили на другом конце стола.

— Как так! Бог с тобою! — говорил Уранов. — Объяснись, пожалуйста!

— Да так! вы сами заодно с этими новыми. Кто больше, кто меньше... но все, все! Например, иные из вас — и я знаю кто — веруют в бога по-своему, а не так, как указывает православная церковь; ходят раз в год на исповедь, «для примера» — говорят; другие исповедуют противный господствующему строю правительства образ мыслей и рассуждают об этом под рукой с приятелями, а сынки слушают да на ус мотают! Что мудреного после этого, что они не признают и не уважают ничего и никого!

Все смотрели на него с любопытством и слушали с улыбкою.

139

— Вот извольте видеть, — заметил журналист, — а вы всё на печать!

— А печать поддерживает, подстрекает! — говорил Красноперов.

— Нельзя ли указать, где и как?

— Да везде! Где я теперь припомню? Да и припоминать нечего.

Красноперов очевидно затруднялся.

— Чего тут указывать, все никуда не годится! — ворчал он. — Вот Николай Иванович или Фаддей Венедиктович, те сейчас бы указали, за словом в карман не полезли бы! Я не цензор — что мне!

Он не знал, что сказать. Но заговорил неожиданно новый собеседник. Это был худощавый господин в синих очках, с легкою проседью, в бакенбардах, с гладко выбритым подбородком, прилично одетый. Он все молчал и слушал прилежно, смиренно потупляя взор в тарелку и по временам вглядываясь из-под очков то в того, то в другого из собеседников.

— Вы изволите спрашивать подтверждение тому, что Иван Петрович излагали сейчас насчет распространения путем печати превратных идей... — сказал он вкрадчиво журналисту.

— Да-с! не возьмете ли вы на себя труд доказать, чем это подтверждается в печати?

— Нет-с, нет... положительным образом не подтверждается, это точно-с...

— Вот видите! — сказал журналист Красноперову.

— Противного религии, — продолжал новый собеседник, — в печати нет-с, это правда. Оно и понятно: не позволили бы. Но зато ни один журнал не ополчается и за религию...

— Зачем же, когда вы сами говорите, что на нее не нападают?

— Не нападают, это так-с, — продолжали синие очки, — но упадок религиозного начала в обществе ощутителен, а поддержки ему никакой нет... Например, в журналах, — и в вашем тоже, извините, — на трех-четырехстах страницах нигде не встретишь, чтобы упоминалось имя божие. Это очень знаменательно...

Все с любопытством глядели на него и на журналиста.

140

— Dieu-dieu-dieu-dieu!1 — зачастил кто-то в конце стола.

— Что, не правду я говорил? — подтвердил Красноперов. — Не я один, а и другие заключают...

— Я ничего не заключаю-с, я только хотел бы прояснить этот вопрос из любопытства... — поспешно прибавил гость в синих очках.

— Кто это? — вполголоса спросил генерал у Сухова про синие очки.

— Не знаю! — сказал тот. — Надо спросить Григория Петровича.

Сикофант, разве не видите! — вдруг брякнул Кряков, услыхавший вопрос генерала. Чешнев даже слегка вздрогнул.

— Что это, фамилия, что ли, его? — спросил генерал и немного смутился, когда некоторые засмеялись и даже Чешнев улыбнулся.

— Нет! это имя ему при крещении нарекли! — добавил Кряков.

Все старались сдержать смех.

Гость в синих очках, должно быть, не слыхал.

Уранов тихонько объяснил, что фамилия его Трухин.

— Он служит у Алексея Петровича, — прибавил он, — тот прислал его на чтение вместо себя; он говорил, что этот господин все печатное читает; ни слова не пропускает, все знает и ему обстоятельно докладывает, так что тому ни газет, ни журналов читать самому не нужно.

— Что же это, по вашему мнению, значит, что имя божие не призывается в журналах всуе? — спросил журналист у Трухина, — это скорее показывает уважение к религии...

— Та-та-та, не лукавьте, милостивый государь! — остановил его Красноперов, — вовсе не от избытка благоговения не упоминаете вы о боге, а потому, что не веруете! Или веруете по Ренану: спаситель-де принес в мир прекрасное учение, а сам был хороший человек, а не бог! Вот ведь что у вас на уме?

Все улыбались.

— Почему же вы это знаете? — спросил журналист, тоже улыбаясь.

141

— Как не знать! Все знают! теперь этого и не скрывает никто, до того дошло! Даже щеголяют этим: вот, мол, какие мы умные! Иначе как бы не напечатать об упадке религии и не поддержать ее? А вы только об упадке курса пишете да перечите правительству!

— На то специальные духовные журналы есть, — заметил журналист, — там и пишут о подобных предметах...

— Да ведь вы сами говорили, что попов трогать нельзя; тронь, так вы грозите посадить куда-то автора! — заметил Кряков Красноперову.

— Вы хитры! — возразил тот, — из воды сухи выйдете! Трогать духовных особ не велят, так как вы обзовете их клерикалами, да и давай глумиться над ними!

— Это точно, бывает... — подтвердил Трухин.

— Зато, кажется, печать оказывает и немалую пользу — и правительству и обществу. Согласитесь с этим! — возразил ему журналист.

— О, конечно-с, конечно-с... большую, большую пользу! — согласился Трухин. — Печать горячо преследует кражи, убийства, всякие скандалы! Сломают ли кружку у церкви, или расхитят кассу в банке — вся пресса дружно и громко предает гласности и кражу и вора; всякие публичные безобразия, также неисправности администраторов, особенно повыше, тоже непременно обличит, по косточкам разберет.

— Даже если пьяный с барки упадет в воду и вылезет — и то не пропустит! — прибавил Сухов.

— Чего же вы еще хотите?

— Но она нередко пропускает без внимания очень серьезные вещи, и это меня иногда удивляло, признаюсь: от беспечности ли, или от чего другого? Вот в чем мне любопытно бы попросить разъяснения... — продолжали синие очки.

— Например, какие вещи? — спросил журналист.

— Например, вот хотя бы в прошлом году произошла смута между молодежью: разнесли столы, стулья, выгнали профессора...

— Что же, пресса не умолчала; об этом все журналы прокричали.

— Заявила, единогласно заявила, — это правда, правда! И как верно, точно, отчетливо...

— Так что же?

142

— Мне только любопытно бы знать, — смиренно продолжали синие очки, — отчего пресса поскупилась на осуждение этого поступка по достоинству... не прибавила ни слова от себя? Не пожурила, не разъяснила неприличия. Это бы не могло не подействовать на молодые умы благотворно, я полагаю...

— А случись противное, печать бы не молчала! — заметил Красноперов.

— То есть взбунтуйся профессор против учеников, тогда бы печать напала на него! Так ли, по-вашему? — спросил Кряков при общем смехе.

— Да! так, так! не смейтесь! — ораторствовал Красноперов, — чуть где-нибудь учитель выдерет ученика за вихор, по-нашему, по-старому, или вытурит директор из училища лентяя, а тот сдуру топиться пойдет — сейчас газеты так и завопят: «ахти, какой директор злодей!»

— Если одни журналы умалчивают, по вашему мнению, о чем вы говорите, и преследуют какие-нибудь свои задачи, — заметил журналист гостю в синих очках, — зато другие становятся на защиту тех вопросов, о которых упомянули сейчас.

— Что нынешние журналы! Вот Николай Иванович и Фаддей Венедиктович — те сумели бы постоять за порядок! — сказал Красноперов. — То был век, когда...

— Когда водились еще гориллы, от которых и произошли нынешние сикофанты! — досказал Кряков, поглядывая на синие очки.

Кругом его засмеялись, больше всех студент.

— Что это за неурядица такая, право! ну что бы всем дружно да мирно итти одним путем, рука в руку! — мечтал генерал, обращаясь к Сухову.

— И нога в ногу, по-военному! — договорил Сухов. — А ты что не идешь в своем комитете рука в руку и не ходишь нога в ногу с Кураковым и Петрищевым, а все вздоришь?

Генерал так и затрясся весь.

— С этими... — начал он.

— Сикофантами, что ли? — подсказал Сухов, и оба захохотали.

— Ну, и у сочинителей то же самое! — прибавил Сухов.

143

— Дух века пробивается, генерал! — сказал профессор, — кипит работа, совершается великая борьба идей, понятий, интересов... исхода которой мы, конечно, не увидим. Сила вещей приведет все к должному концу. Нужно терпение... не мы, так дети увидят тот порядок, который должен выработаться из этого хаоса!

— Вот что значит профессор, сейчас нашел ключ к ларчику и решил — как быть и что делать, и средство такое простое предписал: терпение! Всех и успокоил! Покорнейше благодарим! — сказал Кряков, кланяясь профессору.

— Страху бы нам, страху! вот чего недостает! — твердил свое Красноперов.

— Позвольте обратиться к нынешнему чтению, — сказал хозяин, — я имею сделать предложение. Достоинство нового произведения признано, сколько я заметил, всеми слушателями...

Кряков задвигался на стуле и хотел что-то сказать, но был удержан студентом.

— Мне хотелось бы выразить благодарность автору за доставленное всем нам удовольствие, — продолжал хозяин. — У меня есть старинный кубок, работы Бенвенуто Челлини — дед мой из Венеции привез, — вон он, в шкафе. — Достаньте! — обратился он к дворецкому.

Тот ушел за ключом.

— Что, если мы велим вырезать на нем все наши имена и поднесем автору на память нынешнего чтения! Как вы думаете?

— Кроме моего имени: я не желаю, — отрезал Кряков.

Все взглянули на него с удивлением.

— Очень хорошо, — вежливо, но сдержанно заметил хозяин после минуты молчания, — мы вас обойдем. А вы согласны? — спросил он, обводя глазами собрание.

— Конечно! конечно! Какая славная мысль! Покорнейше просим! — раздалось со всех сторон.

— Меня, меня не забудьте! — нежным голосом просила Лилина.

Дворецкий подал кубок, и все передавали его из рук в руки.

— Отчего вы не желаете присоединиться к нам? — спросил кротко Крякова старик Чешнев. — Вы имеете какие-нибудь свои особенные причины?

— Да, имею.

144

— Или не находите роман заслуживающим этого внимания?

— Да, и роман не нахожу заслуживающим! — так и рубил Кряков.

— Если б это было и так, то, независимо от критики, наш кружок хочет благодарить автора за его намерение сделать удовольствие…

— Пусть благодарит, а я не стану!

Чешнев вздохнул с прискорбием. «Отчего же?» — спросил он.

— Зачем он написал этот роман? — задорно упрекнул Кряков.

—Как зачем? вы слышали, как он объяснял свои мотивы: желание, в форме романа, высказать несколько идей, наблюдений, опытов… И он успел, не только со стороны содержания, но и формы, и дал тонкое, изящное произведение…

— Незачем распространять свои допотопные идеи и возвращать нас за сто лет назад! Это все отжило! А если написал для забавы, так читай на ухо тому глухому графу, что подле него сидел, да вон господину Красноперову; те и удовлетворятся! А он собрал вон сколько народу, это уж публика; значит, у него не просто забава была на уме, а поучение, претензия! Пожалуй, и в печать сунется! Покажись только, я бы ему дал знать!

Студент засмеялся.

— Этот критик в самом деле, должно быть, крокодила объелся! — шепнул один гость другому — из тех, что находят всякое чтение, на которое зовут, прекрасным.

Все молчали. Кряков тоже замолчал и сердито жевал, обводя гостей глазами и ожидая возражения.

Старик Чешнев был как будто лично оскорблен. По своей впечатлительности он был до крайности чуток и, ощущая приятное и неприятное, как тепло и холод, не мог воздержаться и не выразить своего ощущения словом или жестом, иногда речью.

— Если б это было и так, если б этот роман не имел достоинств и его не следовало писать, и даже читать, — говорил он соседу своему вполголоса, медленно, точно пел, — то неужели этот гость, приглашенный в интимный кружок друзей автора, не понимает неуместности своего протеста!

145

Он вздохнул и опустил голову.

— Вы обо мне говорите? — резко обратился к нему Кряков, до которого долетело несколько слов.

Чешнев взглянул на него как будто с состраданием и не сказал ничего.

Уранов начал немного беспокоиться и поглядывал с недоумением то на Крякова, то на своего племянника, как бы спрашивая последнего глазами: «какого это гостя привел ты ко мне?» Но студент старался не смотреть на дядю.

— Вы требуете, чтобы я хвалил то, что нахожу дурным; это противно моим принципам! — заключил Кряков.

— Слышишь — «принципы», это стоит «игнорированья», — тихо заметил генерал Сухову.

— Вы дали преимущество одному принципу и забыли о других, которые нужно было тоже соблюсти в эту минуту здесь... — сказал небрежно Чешнев, глядя в сторону.

— Вы хотите дать мне урок приличия? Благодарю! Но я ему не последую — и в угоду вам или хозяину, за его ужин, не стану восхищаться тем, что никуда не годится. Это заячьи души способны так поступать!

— Ого! — заметил кто-то в конце стола.

— Этого и не нужно, никто и не просит! — учтиво заметил Уранов, — тем более что роман и не напечатан, а прочтен нам по доверию, в надежде на снисхождение.

— Ах, какая институтка ваш автор — в снисхождении нуждается! Зачем и писать в таком случае?

— Позвольте, однако; нельзя же все порицать в романе, в нем есть, конечно, недостатки, но есть и большие достоинства... — заступился профессор.

— Одни только недостатки! я ничего больше не вижу! — решил Кряков.

— Помилуйте, когда все общество... — заговорили некоторые.

— И какой это роман? разве это роман? — вызывающим голосом возражал Кряков.

— Что же вы называете романом? — спросил Чешнев.

— Я не даю уроков эстетики, вон спросите профессора! — ответил, точно брыкнул, Кряков, однако прибавил: — Ведь роман есть или должен быть художественным произведением... так, что ли, господин профессор?

146

— Так что же-с?

— Разве здесь есть художественность... в том, что нам читали сегодня?

— А позвольте вас спросить, — смиренно заговорили синие очки, — изволили вы читать и к какому роду произведений, художественных или нехудожественных, вы относите, например, роман французских писателей Эркмана-Шатриана «История одного крестьянина»?

— Высокого художественного достоинства! — отрезал Кряков, мутно поглядев на него.

— Так-с! — сказал тот потупившись.

— А позвольте мне, — также смиренным голосом, передразнивая синие очки, заговорил Кряков, — в свою очередь, спросить вас, отчего именно об этом романе спрашиваете вы меня?

— Относительно художественности... за ним, кажется, французы не признают этого качества, — заметил гость, потупляясь к тарелке.

—Ты читал этот роман? — спросил Уранов у Сухова.

— Нет! я не читаю и русских новых авторов, — отмахивался Сухов, — пробовал, да бросил.

— Что так?

— По ночам стал кричать!

— Да что там такое описывается? — добивался Уранов.

— Революция! — вызвался объяснить Кряков, но прежде шопотом спросил студента: «Не вру ли я? я забыл! кажется, там революцию превозносят?» — «И я забыл; да ничего, сойдет!» — отвечал тот и засмеялся.

— Там герои первой французской революции уподобляются древним римлянам! — смело провозгласил Кряков громко Уранову. — Так вот ваши гости, господин Красноперов да господин... (он поглядел на синие очки) Синеоков, кажется, и собираются высечь меня за то, что я хвалю этот роман. Так ли? — прибавил он, глядя на них обоих.

— Да, теперь Марата, Робеспьера и Дантона чуть не в святые возводят; это все новые... с своим прогрессом! — добавил Красноперов.

— Ну, а что ты скажешь, Иван Петрович, — обратился Уранов к Красноперову, — о романе нашего автора? Ты все воевал против молодых литераторов, а ничего об этом не сказал!

147

— Не одобряю! — решил Иван Петрович.

— Что так? ведь в нем религия поставлена выше всего; и долг, и военная честь, и патриотизм, все есть!

— Так-то так... Но об этом надо бы не в романе писать, — не место там! — а в серьезном сочинении изложить! А то в романе — нашел где! Да и какой это роман — они правду сказали... — Он указал на Крякова.

— Слышишь, Митя? я пай-мальчик стал, папа-Фамусов похвалил! — прибавил, осклабясь, Кряков.

— В романе нет ничего особенного, необыкновенного... — прибавил Красноперов.

— Как особенного?

— Так! описывается все, что каждый день везде случается: что ж это за роман?

— Значит, изображается жизнь, как есть, что и следует изображать в картине, — снисходительно заметил профессор.

— Зачем же изображать, если я это каждый день и так вижу!

Все засмеялись.

— А тебе чего же надо? — спросил Сухов, — чтобы люди на головах ходили или ели друг друга, что ли?

— Да, пожалуй; если это случится — и опиши!

— Где вы учились? — вдруг спросил его Кряков.

— А вам на что? — сердито возразил старик.

— Любопытно бы знать! — сказал тот. — Я отдам туда своих детей.

Смех был общий.

— Да ведь Гоголь писал тоже все, что каждый день происходит... — заметил студент.

— Ну и скверно! — хладнокровно решил Красноперов. — Недаром Фаддей Венедиктович не мог его терпеть! и Николай Иванович тоже! Вон давали мне «Мертвые души»: я думал, судя по заглавию, в самом деле что-нибудь особенное, романическое; а там плут какой-то собирал имена умерших после ревизии крестьян, чтоб заложить их! Что ж тут интересного? И нынешний ваш автор описывает, как молодой человек влюбился в женщину и оба тайком уехали в деревню, да там и нежничают! Какая редкость! Я думаю, с каждым поездом десятки таких влюбленных пар уезжают — так обо всех и писать!

148

Все с веселой улыбкой слушали эту критику.

— Какие же романы вы признаете занимательными? — спросил Чешнев.

— Теперь я не знаю, а прежде бывали хорошие романы! — сказал он.

— Например?

— Например... хоть бы: «Черная женщина» — Николая Ивановича, «Кощей бессмертный», «Выжигин» тоже, «Эвелина де-Вальероль» — Нестора Васильевича Кукольника, «Постоялый двор» — Степанова. Был еще, помню, английский роман «Мельмот Скиталец». Вот «Ледяной дом» Ивана Ивановича Лажечникова... Это роман! как изо льда домик сделали, свадьбу там играли, человека заморозили...

— Вот это критик, так критик! Молодец Иван Петрович! за свое постоит! — говорил Сухов. — Превесело у тебя сегодня, Григорий Петрович! — прибавил он, обращаясь к Уранову и поглядывая на Крякова и на Красноперова.

— Вот видите, какая разница во взглядах на роман! — смеясь, заметил Чешнев. — Сказать — «роман», значит, сказать: пиши, что хочешь! Вот тут (он указал на Ивана Петровича) требуют чудес, небывалого; а здесь назвали «Histoire d'un paysan»1, книгу, которая мало подходит под ваше определение романа... — Он обратился к Крякову.

— Пожалуй, это не роман в шаблонном смысле, — сказал тот, — но это великое произведение ума!

— Пусть произведение ума — по вашему мнению — но не искусства же! — заметил профессор.

— Пора бы бросить эти школьные перегородки! — ворчал Кряков, глядя исподлобья.

— Да не вы ли сами сейчас, на вопрос Дмитрия Ивановича, сказали, что роман должен быть художественным произведением...

— Знаю, знаю! что вы мне тычете в глаза моими словами! — перебил Кряков.

Все засмеялись.

— Ah, sapristi, quel langage!2 — заметил кто-то вполголоса в конце стола.

149

— А это ваше sapristi — какой «лангаш», элегантный, что ли? — вдруг обратился Кряков к говорившему.

Опять все засмеялись.

— Превесело! — говорил Сухов.

— Я из ваших же лекций добыл это определение романа! — сказал Кряков профессору.

— И применили его к одному сочинению; отчего же не применить и к другому? Позвольте, однако, возвратиться к прочитанному сегодня произведению и объяснить, к какой категории романов принадлежит оно; тогда уже можно определить и его достоинство, — сказал профессор.

— Ну, лекция начинается, слушайте! — ворчал Кряков.

Профессор услыхал.

— Я не имею претензии читать лекцию, — сказал он скромно, — я только хотел выразить и свое мнение... наравне с другими, ни более, ни менее... если хозяин позволит...

— Сделайте одолжение! помилуйте! продолжайте! мы просим! — раздалось со всех сторон. Хозяин бросил недовольный взгляд на Крякова и на племянника тоже.

— Определение, что роман должен быть художественным произведением, — верно, — начал профессор, — так и в учебниках написано, вы правду говорите (он обратился к Крякову). Все дело в степени художественности, то есть в степени таланта. Одни писатели дорожат более всего своею идеею, так сказать, внутреннею задачею, заботясь о том, чтó выразить; для них искусство — средство, а не цель; другие, напротив, увлекаются формою, дорожа тем, кáк выражать; наконец третьи, первоклассные таланты, счастливо соединяют в себе и содержание, и форму. Много ли таких! Диккенс, Теккерей, Бальзак, Пушкин, Лермонтов, Гоголь не родятся на каждом шагу...

— Какие новости рассказываете! — перебил Кряков, — что мы, пансионерки, что ли!

Все улыбнулись.

— Позвольте, позвольте, слово за профессором! — учтиво заметил Уранов.

— Наш автор, без сомнения, принадлежит к первой категории, — продолжал профессор. — Он выбрал себе задачею, как он нам сам пояснил, заключить в форме романа свои идеи, наблюдения, может быть, личные опыты, и вообще

150

ход жизни, со всею ее игрою и видоизменениями, в том кругу общества, в котором он родился, воспитался и вырос. Он осветил его светом своего ума, воображения и наблюдательности, но преимущественно ума...

— Très bien!1 — громко произнес один гость.

— Написать такой роман уже само по себе не умно, а вы еще воображение у него нашли! — заметил Кряков.

— Автор, — продолжал профессор, не останавливаясь, — старается, в своем взгляде на воспитание, на нравственность, на деятельность и страсти своих героев, подойти к общему идеалу, к норме...

— Слышишь, — сказал генерал, тихо толкая Сухова локтем, — профессор-то: «норма»...

— Или к идеалам о долге, чести, вообще достоинства человека, преимущественно воина. Этому званию — сколько до сих пор можно видеть — автор посвящает свой труд. И книга его, без сомнения, будет иметь воспитательное значение...

Да, Телемака написал, этот новый Фенелон! — перебил Кряков.

— Позвольте, не перебивайте профессора! — опять заметили ему.

— Но, стремясь к своей особенной, специальной цели, — говорил далее профессор, — автор не забыл и условий искусства. Он в значительной степени удовлетворил требованиям романа; там много, как все, конечно, помнят, пейзажей, которые, очевидно, писаны с любовью, с самой натуры; много есть изображений нравов... нежных, грациозных сцен любви, много метких наблюдений, искр мысли... Чего же вы еще хотите?

— Ведь мы слышали сами и знаем, что там написано! Ну-с! дальше проповедуйте! — не утерпел сказать Кряков.

— Il parle très bien!2 — повторили одобрительно в конце стола.

— Дело! дело! именно так! вы высказываете общее всем нам впечатление! — говорил Уранов.

— C'est très beau се qu'il dit!3 Как верно! — подсказала и Лилина.

151

— Если хотите, — продолжал профессор, — строго говоря, роман относится к той категории произведений, которые называются тенденциозными и из которых создалась в новое время целая литература. Я не поклонник утилитаризма в искусстве...

— «Тенденциозный», «утилитаризм»!—шептал генерал, пожимая плечами.

— Чего же вы поклонник? «поэзии живой и ясной» или «сладких звуков и молитв», что ли? — перервал Кряков.

— Да позвольте говорить профессору! — останавливал хозяин Крякова.

— Да, между прочим, я поклоняюсь и этому, — подтвердил профессор. — Но прежде всего я требую свободы для искусства, а на него в новое время хотят наложить оковы; оно не потерпит этого! Высокий талант не выкинет, конечно, из своей картины страданий, бед, зол, тягостей и нужд человеческих, — но кисть его при этом не обойдет и светлых сторон жизни; тогда только и возможна художественная правда, когда и то и другое будет уравновешено, как оно есть и в самой жизни. А новая школа уже сделала себе специальность, можно сказать, ремесло, служить только утилитарным целям, заставить искусство искать только всяких зол, под святым предлогом любви и сострадания к ближнему...

— А вы себе взяли привилегию, что ли, на любовь к ближнему? И чем вы ее выразили, вы, наши «строгие ценители и судьи»? — резко спросил Кряков. — Мы хоть путем отрицания и обличения наводим на эту любовь, а вы чем?

— Запретить бы эти обличения! — сказал Красноперов. — Это они пишут в пику правительству: «вот-де — не смотрит, не печется!» Не их дело совать нос в больницы да в тюрьмы; на то установлены комитеты!

— Открывать глаза обществу на наши общественные нужды и недуги — цель, конечно, почтенная, — продолжал профессор, помолчав, — и искусство повинно принести свою лепту, и давно уже принесло ее. А наши ревнители добра наладили на эту тему и умышленно обходят светлые стороны жизни, впадают в преувеличения, в односторонность и, стало быть, перестали быть правдивы!

152

— Какую вы дичь порете! зачем? — вдруг произнес Кряков.

На это, после минутного оцепенения, последовал взрыв смеха. Чаша переполнилась, и обижаться было невозможно. Никто и не обиделся: ни оратор, ни хозяин. Только Чешнев горестно вздохнул и опустил голову на грудь.

— А к тому я порю эту дичь, — упирая на слово дичь, сказал профессор, ободренный общим сочувствием к нему, — чтобы выяснить, что в одних романах, например в «Коперфильде» или «Пиквикском клубе» Диккенса, в «Père Goriot» и «Eugénie Grandet»1 Бальзака, в «Капитанской дочке» и «Герое нашего времени» — художественность задачи есть и цель, и средство; а в других, как и в прослушанном нами сегодня, преобладает мысль автора, на помощь которой он призвал искусство...

— А оно не пришло, сказали бы коротко и ясно! Зачем же лекцию читать? — добавил Кряков.

— Нет, я не скажу этого, — возразил профессор.

— И никто не скажет! — сказал хозяин.

— Никто! — повторили и другие.

— Значит, все-таки тенденция есть, — заметил журналист, — стало быть, вы допускаете и тенденциозные романы!

— Я все допускаю, где есть ум или талант, — прибавил профессор.

— Покорнейше благодарим! Как вы добры! — иронически сказал Кряков, — за что же было ворчать на роман «История одного крестьянина»?

Он кивнул туда, где сидел господин в синих очках.

— Стало быть, тенденциозный роман все-таки нужен и имеет sa raison d'être2, — продолжал журналист.

— Чтó, верно, русского пороха нехватило, так давай из Франции выписывать! — тихо заметил генерал.

— Ведь есть моменты в истории, — говорил далее журналист, — когда совершаются такие крутые повороты от одного круга идей, понятий, событий к другим, которые требуют усиленного и совокупного участия всех нравственных сил, какими располагает общество, между прочим, и искусство. Согласитесь, что наше время будет

153

отнесено историею к числу таких раздражительных и горячих моментов...

— Совершенная правда! — согласился профессор, — искусство и приняло на себя часть общей работы; в нем и возобладало отрицательное направление. Современная литература грешит только тем, что злоупотребляет этим, насилует искусство, признает только одно обличительное направление и гонит все другое, как будто бы ненужное...

Что ж, Ламартин нужен, что ли? отчего же он побледнел, а Гюго, например, пережил его? — перебил Кряков. — Или отчего Гейне сделался представителем лирической поэзии в Германии, как не оттого, что в нем есть, говоря вашим красноречивым слогом, святая злоба, попросту — спирт, злой ум и талант? Подите вы с своими «сладкими звуками и молитвами»! Чего слаще Ламартина и где больше молитв, как не у него, а его забыли; что же это значит?

— Нет, не забыли и не забудут, — заметил профессор, — он был поэт своего века и останется в истории литературы; ни Виктор Гюго, ни Гейне не превзойдут его, ни пафосом чувств, ни высотою мысли. Но он жил в своем времени и отошел вместе с ним, как отойдут, в свою очередь, и другие. Кроме стихов, он оставил след как и историк; его «История жирондистов»...

— Какая это история! Это плохой сентиментальный роман! — сказал Кряков.

— Ну, нет, с этим позвольте не согласиться! — заметил Чешнев, — и французы не разделят вашего мнения.

— Это еще не причина! во Франции тоже немало слюняев! — отозвался Кряков.

— Се «тоже» est impayable! Oh, 1'enfant terrible!1 — заметил кто-то в конце стола.

Кряков покосился туда, как будто отыскивая виноватого.

— Таким образом, по-вашему, оказывается, — сказал журналист профессору, — что роман, в тесном смысле, как изображение жизни, должен быть произведением творческого искусства; но никому, конечно, нельзя запретить называть

154

романом и произведение ума, под одним условием, чтобы он не был скучен...

— Conditio sine qua non1, — подтвердил профессор.

— Опять пороху нехватило! — сказал генерал Сухову.

— Ведь это ученый разговор, так как же без латыни! Ах ты, Скалозуб! — сказал Сухов, ударив его ладонью по коленке.

— Нет ли у вас еще чего-нибудь о романе? Или вы все выложили из мешка? — спросил насмешливо Кряков.

— Есть еще одно последнее сказанье, но я уж, право, не знаю, говорить ли... Я, кажется, и так употребил во зло внимание собеседников...

— Да, кажется! — вставил Кряков.

— Эту дурную привычку говорить много...

— И говорить прекрасно! — прибавил Уранов.

— Эту привычку я приобрел на кафедре. Но, извините, я перестану; я вижу явные знаки нетерпения. Вон господин Кряков ждет не дождется...

Он с улыбкою глядел на Крякова.

— Ничего, продолжайте! ведь и поданная к крыльцу лошадь ржет и бьет копытом от нетерпения... но на это никто не смотрит! — вдруг храбро сказал генерал.

Общий хохот покрыл его фразу.

— Bien dit!2 — сказал один гость.

— Да, метко! не в бровь, а прямо в глаз! — к общему удивлению добродушно заметил Кряков и тоже рассмеялся, пряча нос в бороду. — Браво, генерал, по-военному! — прибавил он. — За ваше здоровье!

Он выпил вино.

— Il fait bonne mine à mauvais jeu, il n'est pas sot!3 — сказал опять тот же гость.

Кряков сердито поглядел на него.

— Ругайтесь, сколько хотите, а похвал ваших не просят! — отрезал он. — Вещайте же нам ваше последнее сказание! — обратился он к профессору.

— Я хотел только заметить, что новые писатели дают слишком много места реализму. Но об этом говорено так

155

много, что скучно становится. Отвергают все основы искусства... дошли до абсурда.

— Слышишь — «абсурд», каково слово! Он эдак и на кафедре преподает? — заметил генерал, обращаясь к Сухову.

— Послушать реалистов, — продолжал профессор, — так они одни только внесли правду в искусство тем, что гонят фантазию, какие-то «украшения», то есть поэзию! Что может быть, например, правдивее Пушкина? Но правда не мешала у него и фантазии, и неге, и юмору...

Полноте кадить этому певцу барства, «праздной скуки» и «неги томной»! — возразил Кряков. — Ведь сами сейчас упомянули о духе времени; этот дух скоро снял его с пьедестала. Старики захлебывались, бывало, его стихами, а теперь кто их читает! И сам он захлебывался своею славою и провозгласил: «Я памятник себе воздвиг нерукотворный, к нему не зарастет народная тропа!» Народ и не подозревает этой «тропы», а поклонники давно забыли ее... и могила-то, говорят, развалилась вся! Даже некому там и указать ее! Нашли у кого правду! прочтите-ка, например, хоть «В вратах эдема ангел нежный», — как это правдоподобно!

— Извольте, прочту! и вы сами увидите, что это правдиво; вы счастливо попали!

Профессор буквально исполнил предложение критика и прочел стихотворение наизусть. Все аплодировали — конечно, Пушкину.

— Какая ерунда! — сказал, поморщившись, Кряков.

Студент покатился со смеху и спрятался за спину Крякова.

— Если вы, — запел жалким голосом Чешнев, обращаясь к Крякову, — не видите перед глазами живую картину — сияющего у эдема ангела и демона, летающего над бездною, если не чуете глубокой идеи, таящейся в этой картине, то вы можете принять девиз Данте — «оставь всякую надежду на поэзию»...

— Но не на правду! А она одна поэзия и есть! — перебил Кряков. — Кто сейчас сказал, что искусство должно изображать жизнь? Откуда же Пушкин взял этого чорта над бездной: из жизни, что ли? Или он видел этого ангела?..

— Видел, — сказал профессор, — в своей фантазии, и мы все видим...

156

— Ну, так, стало быть, вы верите в чертей; что с вами и разговаривать! Пусти, уйду! — говорил Кряков, стараясь вырвать полу платья из руки студента.

Но, однако, не ушел.

— Боже мой! — тосковал Чешнев, — какая ложь, какое искажение человеческой природы! Жить без идеала, то есть жить без цели! Отрешиться от фантазии — значит, оборвать все цветы, погасить солнечные лучи... обратиться в тьму кромешную...

— Зачем? не надо только врать! Пусть говорят про солнце, да не называют его «Фебом с золотыми перстами» и тому подобную дичь! Вы называете идеалом праздное и больное мечтание! У человека один идеал — правда! Правда в науке, правда в жизни, правда в искусстве... и пиши ее, как она есть: без прикрас, без ваших лучей...

— Отлично! отлично! браво, Кряков! — аплодировал студент, так что Уранов, незаметно от других, сердито погрозил ему пальцем.

— Не мешай! — строго остановил его и Кряков.

— Да такой нет правды, никто ее такою не видал и нельзя видеть! — говорил Чешнев.

— Еще замечу об объективности, — сказал профессор. — Новые писатели хотят простереть ее слишком далеко. Художник, конечно, не должен соваться своею особою в картину, наполнять ее своим я — это так! Но его дух, фантазия, мысль, чувство — должны быть разлиты в произведении, чтоб оно было созданное живым духом тело, а не верный очерк трупа, создание какого-то безличного чародея! Живая связь между художником и его произведением должна чувствоваться зрителем или читателем; они, так сказать, с помощью чувств автора, наслаждаются картиною, как, например, нам в этой комнате всем покойно, тепло, уютно... но если б вдруг наш гостеприимный хозяин скрылся куда-нибудь — комната перестала бы согреваться его радушием, и мы остались бы как в трактире...

— Браво! браво! — раздалось со всех сторон, вместе с рукоплесканиями этому юмористическому обороту речи.

— Dieu! comme il parle bien!1 — говорили в конце стола. — За здоровье профессора!

Все чокнулись с ним бокалами.

157

— Знаете ли что, господин профессор: ведь этот ужин тонкий, дорогой, — сказал Кряков, — куда вам вашим красноречием заплатить за него!

Студент фыркнул от смеха.

— Что это вы говорите, — с вежливой строгостью заметил хозяин, — к чему тут ужин! как вам не стыдно придавать такое значение дружеской беседе!

— Не оспаривайте этого, — возразил Кряков, — ни профессору, ни мне так ужинать часто не приходится; ужинать сами мы вас не позовем, а заплатить за гостеприимство хочется! Это хотя и не поэтическая, а житейская правда! Так ли, господин профессор?

Но профессор с достоинством молчал.

— Не любят правды ни в искусстве, ни в жизни! — со вздохом сказал Кряков. — Кажется, я один только и есть правдивый человек здесь! Как ты думаешь, Митя? — обратился он к студенту и сильно хлопнул его всею ладонью по плечу.

— Смотрите, драться стал! — сердито глядя на него, шепнул старик Красноперов.

Некоторые из гостей в конце стола сделали брезгливую мину.

Все молчали. Уранову было как-то неловко. Он поглядывал с упреком на племянника, но тот упорно продолжал избегать его взгляда.

— А зачем эти новые так пишут? — спросил генерал.

— Как зачем! Чего больше спрашивают, то и пишут. Новые пути открывают... ты слышал? — объяснял Сухов. — Ведь и у вас вон перестали теперь шагать выше носа да глядеть в одну сторону, а тоже ввели беглый шаг и врассыпную, что ли! Солдат грамоте выучили, и мало ли чего завели нового!

— И напрасно! — сказал со вздохом Красноперов, вслушавшийся в их разговор, — вот увидите, каких бед наживете. У вас, слышь, и палки отменили... и чуть не гладят по голове виноватых!

— Вы изволите спрашивать, отчего новые так пишут? — обратился профессор к генералу, — оттого, что легче. Творчество не всякому дается, а реализм и техника — это две двери, которые отворяются перед всеми, кто постучится в них! Даже школу выдумали... а школы не выдумываются, а создаются гениальными талантами:

158

таких теперь нигде нет! Диккенс, Пушкин и Гоголь не подозревали, что создают школу, а она создалась ими! А эти господа сами заявляют о своей школе!

— «Реализм» да «техника» — объяснил, нечего сказать! — шопотом заметил генерал Сухову.

— Все это как нельзя более справедливо, — сказал Чешнев, — и я, начав этот критический турнир, был очень рад, что вы взяли из моих рук копье и ратовали победоноснее меня. Все сказанное вами, как вы основательно заметили, послужит нам нормою для определения достоинства прочитанного нами романа. Вы очень верно заметили, что наш автор не строго объективный творец-художник...

— Однако с задатками творчества! — прибавил профессор.

— И он дал нам увлекательное изображение, — продолжал Чешнев, — в широкой раме той жизни, в сфере которой он живет... и мы все здесь — за отсутствующих мы тоже поручимся — должны признать за этим романом...

— Большие достоинства! — подтвердил профессор.

— Да, замечательное произведение, — равнодушно прибавил журналист.

Кряков повернулся на стуле при этих похвалах.

— Да перестаньте! — сердито заметил он.

Но ему не отвечали.

— Стало быть, автор вполне достиг цели, к которой шел, и мы можем — если позволите, — прибавил Чешнев, обращаясь к хозяину, — выпить за его здоровье и благодарить за удовольствие, доставленное нам...

Все чокнулись и выпили.

— Выпить-то и я выпью! — заметил Кряков и выпил, но не чокнулся ни с кем.

— А какой правильный, обработанный язык! — сказал профессор.

— Да, славно пишет! — подтвердил генерал, — только жаль, что и у него попадаются — то иностранные, то мудреные слова, например: коалиция, элементы, еще что-то...

— В корректуре это все вероятно будет исправлено, — сказал журналист. — Хорошо бы немного придать разнообразия, небрежности языку, что называется abandon1. А то уж слишком гладко, прибранно, стилисто!

159

— Вы, конечно, — обратился Чешнев к журналисту, — охотно приняли бы его на страницы вашего журнала?

Журналист задумался и не сразу отвечал.

— Я не знаю... надо подумать... поговорить с моим сотрудником по части беллетристики, — отвечал он уклончиво.

— Но ведь вы находите в романе достоинства?

— О, конечно; но этого мало. Журнал мой издается в известном направлении — следовательно, все, что входит в него, должно или отвечать этому направлению, или по крайней мере не противоречить ему резко...

— Кажется, автор отдельного самостоятельного сочинения отвечает сам за себя, — заметил Чешнев, — и журнал, помещающий его на своих страницах, играет тут роль только магазина, принимающего вещь для продажи.

— Нет, это не так! — сказал, засмеявшись, журналист. — Тогда это был бы не журнал, а сборник, альманах...

— Кому охота разводить скуку в своем журнале? — заметил Кряков, шептавшийся с студентом и услыхавший последние слова.

— Позвольте не согласиться с вашим отзывом, — твердо сказал хозяин, — роман не скучный... Мы все налицо — и все скажем противное.

— Все! все! — дружно сказали голоса.

— Скучный! утомительный! — твердил Кряков, — я не мог высидеть...

— Это еще не причина! — с учтивым смехом возразил Чешнев.

— Однакож высидели! — заметил хозяин, — я даже, извините, видел, что, при чтении иных страниц, ваши глаза, как бы это сказать, блистали, — значит, было занимательно...

— Я хотел бежать, да вот он не пускал! — сказал Кряков, указывая на студента.

— C'est très joli, charmant!1 тут нельзя соскучиться... Когда и кончилось, все еще слушали, хотели продолжения!.. — говорила Лилина и другие.

— Да и скука — дело условное, — сказал Чешнев, — есть много умных, почтенных людей, которым скучен и Гомер, и Шекспир! Я сам знаю таких, которые тотчас уходят, лишь только заиграют при них из Моцарта или Бетховена,

160

но с удовольствием слушают шансонетки из «Елены Прекрасной» или «Duchesse de Gérolstein»1. Другие не терпят исторической школы в живописи и отворачиваются от Тициана и Рубенса, а засматриваются tableaux de genre2. Многим даже всякий разговор образованных людей в салоне скучен...

— C'est vrai, c'est vrai! Bien dit!3 Да! это верно, метко! — одобряли в конце стола.

Кряков обводил глазами говоривших, как бульдог, будто выбирая, на кого бы наброситься.

— Так вы сравниваете вашего автора с Гомерами, Рубенсами и Тицианами! Ха! ха! ха! — захохотал он, — поздравляю вас и пью за ваше здоровье!

Он, иронически кланяясь Чешневу, выпил свой бокал.

— Я выпью за ваше и пожелаю, — медленно, с жалостью в голосе, возразил Чешнев, — чтобы на вас пал луч человеческой правды!

И он выпил.

— Разве я лгу? — с азартом спросил Кряков.

Чешнев сделал отрицательный знак достоинства.

— О нет, Боже сохрани! вы весь искренность! но вы заблуждаетесь и к тому же сердитесь — следовательно, вы вдвойне неправы! И в эту минуту неправы, зная, что я вовсе не сравниваю автора ни с Гомером, ни с Тицианом — и говорите в гневе. Пошли же Господь мир душе вашей!

— Аминь! — сказал Сухов при общем смехе. — Пошли за попом, — прибавил он тихо Уранову, — может быть, тот отчитает его! Превесело, право! Я непременно познакомлюсь с ним, поеду к нему и приглашу к себе обедать.

— Да поедем уж вместе; мне надо же ему карточку завезти! — сказал хозяин. — Митю возьмем с собой! А знакомиться — нет, бог с ним! Вон он какой оригинал!

Кряков между тем смотрел на всех рассеянно, позванивая вилкой по тарелке. Он, по-видимому, начинал терять, при сосредоточенном на него общем внимании, то, что называется contenance4, или стал уставать от неловкости своего положения.

161

— Помоги мне выбраться как-нибудь незаметно! — шептал он студенту.

— Посиди еще немного, вместе уйдем! А пока скажи еще что-нибудь, — отвечал тот.

— Вот вы говорили, — вдруг начал Кряков, довольно покойно обращаясь к профессору, — что роман должен изображать жизнь — значит изображать, правду. А вы (он обратился к Чешневу) нашли, что автор изобразил ее верно: я спрашиваю вас, где же у него эта жизнь и где ее правда? в чем?

— Как где жизнь! целый огромный круг живет во всем мире этою жизнью!.. — с удивлением возразил Чешнев.

— Какая это жизнь? разве так живут? И какой это «круг»: высший, что ли, хотите вы сказать?..

— Не высший, не низший, а просто круг благовоспитанных людей, то, что называется — джентльменов у англичан или порядочных людей у нас!

— Зачем же эти порядочные люди взяты у него в графских и княжеских фамилиях или в высшей военной и административной сфере? Разве он не предполагает джентльменство в других слоях общества? Порядочность есть везде, она бывает и под армяком!

— Это правда; но он между армяками никого не знает. Он взял действие и лица в знакомом ему кругу. Не все ли это равно?

— Нет, не все равно! Зачем он взял их именно в этом кругу? Зачем понадобилось ему изображать только их?

— Какое право имеете вы судить автора за то, чего он не дал? Критика должна смотреть только на то, что он дал! Калам пишет болото, Клод-Лоррень — убранный, расчищенный лес и светлый ручей. И никому в голову не приходит требовать, чтобы Калам писал сады, и упрекать Клод-Лорреня, зачем он не писал болота? И в литературе то же самое!

— По-вашему, что не аристократический круг, то и болото? — вставил Кряков.

— Тогда можно, — продолжал, не слушая его, Чешнев, — требовать к суду тех авторов, которые изображают, например, одни — нравы и быт купцов и мещан, другие — крестьян. Были и такие, которые писали из быта духовенства. Почему же сфера из высшего, как вы называете, или богатого,

162

знатного, благовоспитанного круга должна оставаться недоступною писателю?

— А потому, что этого высшего круга нет на свете, следовательно, нет в этой картине и художественной правды, о которой вы оба с профессором говорили так красноречиво сейчас!

Все в недоумении смотрели друг на друга.

— Как же это так «нет»! — рассуждал генерал, обратясь к хозяину и Сухову. — А все твои сегодня гости, мы, какого же круга?

— Не принимай к сердцу, что он говорит, — тихо отвечал Сухов, — ведь это антихрист, но только прелюбопытный малый; как бы его к нам в клуб затащить!

— Да так же, нет! порядочные люди или джентльмены есть во всяком классе; наверху их меньше. Там только бары. Разве они — высший класс? почему?

Все молчали.

— Вот и полюбуйтесь: каков образ мыслей! — вдруг проговорил Красноперов, который во время спора об искусстве уже задремал два раза.

— Замечание, что одного высшего класса нет, довольно веско и отчасти основательно, — заметил журналист.

— В чем же, позвольте узнать? — спросил хозяин с любопытством; другие тоже ждали ответа.

— Одной и цельной этой жизни действительно нет; она соприкасается с жизнью других кругов, другого воспитания и нравов, а автор обходит ее и пишет одни верхи...

— Но ведь другие пишут же одни низы и обходятся без верхов, как я сейчас заметил! — возразил Чешнев.

— Да, это правда; но эти низы и в действительности обходятся без верхов.

— Вы думаете? — иронически, спросил генерал.

— Я говорю только про бытовую сторону, доступную искусству, — прибавил торопливо редактор, — и оставляю все прочее в стороне. Верхи не участвуют, то есть не присутствуют в нравах низших слоев, в их житье-бытье. Они так и существуют сами по себе. Но одни верхи без низов — и дня не просуществуют. А наш автор умышленно обходит всякий другой, не высший круг, заметно брезгует им, а к своему кругу относится пристрастно. Вот в этом намерении и цели автора — и нет художественной правды, как сейчас заметил господин Кряков.

163

— Слышишь, тебя цитируют? — сказал, смеясь, молодой Уранов.

— Я же ведь говорил, что я один правдивее всех! — заметил тот.

— Художник-писатель должен быть объективен, то есть беспристрастен, — продолжал редактор, — должен писать, как, например, граф Толстой, всякую жизнь, какая попадется ему под руку, потому что жизнь всего общества — смешанна и слитна. У него все слои перетасованы, как оно и есть в действительности. Рядом с лицом из высшего круга он пишет и мужика, и бабу-ключницу, и даже взбесившуюся собаку. Из столичных салонов он переносит читателя в избу домовитого крестьянина, на пчельник, на охоту, и с такою же артистическою любовью рисует — и военных, и статских, и бар, и слуг, кучера и лошадей, лес, траву, пашню... все! Он, как птицелов сетью, накрывает своей рамкой целую панораму всякой жизни и пишет — sine ira1, как справедливо говорит профессор. Сделай он иначе — он бы солгал, а талант лгать не может, если же солжет, то есть одно выставит, а другое утаит, одно напишет с любовью артиста, а другое пристрастно, то есть умышленно дурно, то он перестанет быть талантом; выйдет бледно, вяло, безжизненно или односторонне, неверно...

Профессор склонил немного голову набок, а Чешнев откинулся назад, оба слушали внимательно и, кажется, соглашались отчасти с тем, что говорил редактор. Сухов тихонько зевнул в руку, другие, для развлечения, допивали свои рюмки, кое-кто ел десерт. Старый беллетрист Скудельников поднял глаза на минуту на редактора, обвел взглядом прочих гостей и опять стал смотреть на стол, где, прямо против его носа, лежали в десертных вазах дыня и ананас.

— Но ведь и наш автор, — сказал Чешнев, — кое-где касается других званий, например — описывает швейцара, прислугу...

— Да, — перервал Кряков, — описывает как собак, с напускным презрением! остроумно называет их «социалистами». Вот он как касается! глумится над величайшей идеей века, идеей равенства!

164

— Действительно, он намеренно и бережно обходит все вульгарное, — продолжал редактор, — это правда!

— Да оно тут нейдет, — возразил Чешнев, — ему нет места! Если «низы», как говорите вы, не смешиваются с верхами в частной жизни, то, стало быть, и верхи живут отдельно, своим кругом. Сколько современных писателей намеренно избегают упоминать о верхах! Зачем, например, живописец, если б захотел нарисовать эту столовую и нас всех, вставил бы здесь мужика из харчевни или вот одного из этих лакеев, что нам служили, посадил бы с нами за стол?

— Вы взяли крайности, позвольте заметить! — возразил редактор, — между верхами... и лакеями, мужиками, идут целые ряды — по профессиям, положению, воспитанию, нравам...

— Да если б ваш автор стал писать харчевню, то он посмотрел бы, не попал ли туда какой-нибудь барин, и написал бы его одного, а мужиков обошел бы! — сказал Кряков.

— Он вовсе не написал бы харчевни! — спорил Чешнев, — он там не был и не знает ее посетителей.

— И знать не хочет! вот что скверно! Русская жизнь не на верхах! Ее там нет!

Чешнев пожал плечами, другие улыбнулись.

— Вам хотелось бы, чтоб он изобразил ту русскую жизнь, где и грязь, и пятна на скатерти, и неметеный пол...

Он вздохнул.

— Зачем опять брать крайности? — говорил примирительно журналист, обращаясь и к Чешневу и к Крякову. — Нет надобности умышленно искать сора и пятен, чтобы щеголять ими; но нельзя и обходить бережно и брезгливо все обыденное, где не всегда блестят чистота и изящество! А автор очень тщательно сортирует и лица и вещи — даже как будто чистит и самую природу, подскабливает пейзажи, чтоб не попала туда какая-нибудь соломинка или соринка. Это значит выскабливать и жизнь. Если можно обчистить и обделать так людей, то из природы не выкинешь всего ненужного; будет ненатурально. Удалите и из людских фигур все характеристические, типичные особенности, детали — выйдет безлично и безжизненно.

Чешнев, склоня голову, слушал в раздумье этот стройный критический период.

165

— Тут есть, конечно, некоторая доля правды, — сказал он наконец с легким вздохом, — автор... пурист не в одном языке, но и в героях своих, и в декорациях романа. Но ведь и в людях, и в природе розлито много этой прибранности и изящества, если не вглядываться слишком пристально; он и пишет, как ему кажется то, на чем останавливается его взгляд! Вы, конечно, не заметили натянутости, чопорности в его романе? Он только в высшей степени приличен, но прост и естествен...

— Приличен, пожалуй, но естествен — едва ли можно сказать, именно потому, что слишком заботится, чтоб не попало в его салоны «фламандского сора», по выражению Пушкина, то есть обыденной жизни, — сказал журналист.

— Ему там и не место — согласитесь!

— Не знаю; но отсутствие живых деталей отнимает много жизни у людей и природы — опять скажу. Уловить и передать правдивую черту чувства в данный момент или движение мысли в лице человеческом — это психологический, внутренний реализм; обстановить сцену реальными, верными деталями — это внешний реализм, а все вместе ведет к правде.

— Но ведь писатели-художники и живописцы, сознайтесь, часто рисуют и пишут много ненужных правд, которых можно бы избежать. Например...

— Например, — перебил Кряков, — запах, который Петрушка, лакей Чичикова, носит везде с собой; этот пример, что ли, хотите вы привести?

Все засмеялись, Лилина покраснела.

— Да... хоть этот и многие другие, все ненужные признаки.

— Об этом уж давно спорили, и Белинский решил этот спор! — сказал Кряков. — Почитайте его страницы, где он рассуждает об этой фарисейской опрятности; нельзя, видите, сказать «воняет», нельзя выговорить при дамах (он покосился на Лилину) слово блоха и т. п. Послушать этих привередников и переделать русский язык на хороший тон, так придется не говорить по-русски, а только тыкать пальцем в воздух! Ненужное! что в жизни есть — все нужно!

— Вы идете по следам Гегеля, — заметил с улыбкой профессор, — все существующее разумно! Но не всё нужное

166

в жизни — нужно в искусстве, позвольте добавить ваш афоризм!

— Напротив, ненужное играет и в искусстве большую роль, — сказал Кряков, — как и в самой жизни, стало быть, оно и нужно.

— Как ненужное в жизни — нужно? — спросил иронически Сухов, — например... насморк?

Все захохотали. Кряков махнул рукой.

— Уж это чересчур парадоксально — позвольте заметить! — сказал хозяин.

— Нет, не парадоксально! Я разумею под ненужным всякий излишек сверх необходимого. И в жизни только излишки и дают нам то, что называют счастьем; кто как понимает счастье — это другой вопрос!

— Как это так? позвольте, позвольте!

— Так! оглядитесь вокруг, — сказал Кряков. Все в самом деле огляделись.

— Вон что у вас там наверху поставлено, на шкафе?

— Как что, — с удивлением отозвался хозяин, — статуи...

— А в шкафе?

— В шкафе старинное серебро... вы видите!

Чешнев весело улыбался, редактор, профессор и некоторые из гостей тоже, предвидя, к чему ведет речь Кряков. Другие же наивно глядели на предметы, которые он называл.

— Вон и на столе серебро, — продолжал Кряков, — под ногами ковер; вон бронзовые канделябры... раз, два, три — четыре... вон тридцать или сорок свечей горят вместо двух или трех! Разве все это нужно? А эти перепелки, а дорогая зелень, десерт, а вина двадцать бутылок?..

— Как же иначе? везде все это есть! — говорил хозяин, — стало быть, нужное!

— Нет, не везде; выгляните только в окошко. Все это ненужное, излишки... и они составляют ваше и — вот всех их — счастье. Можно есть на глиняных тарелках, а не на серебре, пить воду или квас, ну, пиво — а вы пьете и едите все ненужное, излишек... Издержки на одно необходимое не сделали бы вам ни малейшего удовольствия... например, покупка дров или говядины себе на обед, овса лошадям. А вот вас радует накупать всего этого, ненужного... или в карты выиграть и проиграть.

167

— Tiens, cela c'est vrai!1 — сказал один гость.

Уранов, генерал, Сухов и Иван Петрович — слушали, добродушно улыбаясь, не зная, что ответить на этот парадокс. Все с любопытством смотрели на Крякова.

— Диогена корчит! — тихо заметил кто-то.

— Что вы все уставились на меня? — сказал он, — не правда, что ли? — Все засмеялись.

— Нет, тут есть и правда! — отозвался Уранов.

— Ну, и в искусстве то же: изобразите, там, любовь, что ли, без реальных атрибутов, без обстановки...

Атрибуты! — шептал генерал.

— И выйдет вздор! какая-нибудь дева на скале... чего не бывает! — добавил Кряков.

— Но ведь Пушкин, как великий реалист и в то же время классик, прибавил к деве в одежде белой над волнами бурю и покрывало, которым играл ветер — и вышло картинно и правдиво, то есть реально! — сказал профессор. — Это и есть поэзия!

— Куда его клубничное влечение завело: на скалу! — смеялся Кряков. — Это уж вовсе ненужное!

— Позвольте, позвольте, — остановил его профессор, — вы противоречите сами себе: вы сейчас возвели ненужное в закон — и в жизни и в искусстве...

Ненужное, да правдивое! поймите меня: — что бывает! а черти над бездной не летают и девы на скалах не рисуются! — огрызался Кряков.

— Автор наш классик, он чуждается реализма — это правда, — заговорил опять профессор. — Он строго придерживается во всем классического стиля. Он ближе к идеалу, нежели к типу, и оттого, между прочим, чуждается житейских обыденных мелочей жизни. Это его вкус, воспитание или природа, как хотите. Но ведь и вкусы дробятся на роды, как само искусство делится на школы. Различие школ и стилей обусловливается, между прочим, различием вкусов артистических натур. Это тропинки, по которым расходятся артисты, следуя каждый своей натуре...

— Ну, заиграла музыка! — вставил Кряков вполголоса, но его услыхали и засмеялись, и оратор тоже.

— Один ищет, например, природы в глубине дремучего леса, в степи, в диких скалах, — продолжал он, —

168

а другой видит и любит ее в парках, возделанных садах и цветниках! Кто пишет мадонн, библейские или мифологические сюжеты; другие — вседневную пеструю жизнь. Новые художники хотят смешать все, подвести под genre...1

— Не клевещите на новых художников; они не смешивают никаких школ и стилей, а просто знать их не хотят! — забушевал опять Кряков. — Все — и Юпитеры, и Венеры, ваши ангелы у врат эдема и черти над бездной, отжили свой век и ничего не говорят более представлению артиста. Новые художники пишут, что видят и знают в природе и в жизни, и если заглядывают в историю, то и библейские события угадывают и пишут, как они случились, а не как смотрят на них идеалисты в свои очки, сквозь тысячелетия...

После этого наступила пауза, и Чешнев с грустью поник головой, прошептав: «Боже мой! будет ли конец этому дикому разгулу!»

— Так вы полагаете, — обратился он потом к редактору, не глядя на Крякова, — что одни джентльмены, их круг, нравы, быт не могут быть предметом художественного произведения?..

— Какие это джентльмены? — вмешался опять Кряков, — эти причесанные, прибранные господа, которые ходят около друг друга, боясь дотронуться один до другого, кланяются, изъясняются в любви и дружбе, как тени? Они едят и пьют, как по нотам... Какая же это жизнь! разве так живут?

— Конечно, — нехотя возражал ему Чешнев, — при отсутствии воспитания нравы обозначаются иначе... очень живо и натурально. Но избави боже иногда от такой натуры!

— Кажется, господин Кряков недоволен тем, — вставил редактор, — что автор изображает одну парадную сторону жизни, жизнь салонов, в форме строго условных, регулированных отношений между лицами, и дает мало простора и свободы мысли, чувству, страстям. Это тоже правда! Он не трогает психических тайн и оттого поневоле изображает все поверхностно и условно...

— И называет еще это романом! — насмешливо прибавил Кряков.

169

— Как же вы назовете это? — спросил Уранов.

— Это протест аристократизма и милитаризма против демократии — вот как я назову! — сердито сказал он. — Протест привилегированных сословий, с их роскошью, приторною утонченностью, против...

— Против грубости, цинизма, неряшества, всякой моральной и материальной распущенности... это правда! — добавил Чешнев тоже пылко.

Генерал, Сухов и Уранов засмеялись. «Bien dit!»1 — раздалось с другого конца стола.

— И это подвиг со стороны автора, — продолжал Чешнев. — Давно пора было поднять копье против буйного натиска на все то, чем живет и держится общество.

— Например — на что? — почти грубо спросил Кряков.

— Например, на человеческие приличия, уважение к человеческому достоинству, сдержанность, обуздание диких страстей — и вместе с этим, конечно, и на соответствующие формы общежития, на утонченность нравов, так же, как на чистый вкус и здравые понятия... и в искусствах! Словом, протест против всякой расшатанности и растрепанности в людском обществе, против всякого звероподобия! Вот в чем состоит подвиг автора! Человечество долгим и трудным путем достигало этих результатов, а тут вдруг явилось поколение, которое хочет стереть все добытое тысячелетиями... И чтó оно поставит на это место? Вот против этой лжи и грубого насилия и протестует автор!

— Нет, — бурно заговорил Кряков, — он протестует против простоты нравов, естественности быта, требований времени, против человеческих прав, личной свободы, равенства!.. вот в чем подвиг вашего автора! Он хочет защитить положение своих героев наверху, их привилегированную утонченность, роскошь, уклонение от прямого и положительного труда!

— Пошли за полицией, — тихо, удерживая смех, сказал Сухов хозяину.

— Постой, не мешай! Это любопытно! — отвечал тот.

— Труда! — с горьким смехом повторил Чешнев, — да разве эти новые тунеядцы не от труда бежали в свои трущобы и проповедуют раздел чужой собственности!

170

Кряков выпил стакан красного вина.

— А на скромные, низшие классы общества ваш автор-аристократ брызжет презрением! Так, Митя? ты ведь слышал, — обратился он к студенту, — брызжет?

— Не помню! — сказал тот со смехом, — что ты ссылаешься на меня? говори за себя!

— Где же? — спросил Чешнев, — о низшем классе там даже не упомянуто!

— А зачем не упомянуто? — резко отозвался Кряков.

— Вот, прошу угодить! — сказал Чешнев и засмеялся.

— Об этом сейчас только говорили, — прибавил он, — и исчерпали этот предмет. Мы сказали уже, что автор не знает других классов...

— И знать не хочет! значит, презирает! И как ему не презирать! все герои его — образцы изящества, утонченности мыслей, чувств, речи — и все ничего не делают! Как же вдруг ввести в их крут труженика, от которого может почуяться запах трудового пота... виноват... транспирации (поправился он с улыбкой и ироническим поклоном ко всем) и который, пожалуй, скажет «воняет дымом», вместо «пахнет дымом». Еще того гляди явится в поношенном платье, без перчаток... вот как я пришел: извините! — сказал он хозяину, показывая голые руки.

— И я тоже не надеваю их! — перебил Чешнев со смехом.

— И вдруг такой автор, — продолжал Кряков, — нарисовал бы мужика, мещанина, мелкого чиновника, труженика, ремесленника... Как же! барыни, пожалуй, его не стали бы читать!

— Я и все почти мои знакомые дамы читали и знаем Гоголя! — сказала вдруг Лилина.

Кряков мутно взглянул на нее.

— Вы? — возразил он, — не может быть!

— Отчего?

— Если б вы читали Гоголя и других народных писателей — ваши глаза смотрели бы иначе и не было бы у вас этой блаженной улыбки.

Она сконфузилась и смотрела в недоумении вокруг.

— Qu'est се qu'il dit?1 — спросила она соседа.

171

— Des sottises! Gardez vous bien de le contredire!1 — отвечал тот, улыбаясь.

— Вот так лучше, — прибавил Кряков, — объясняйтесь на своем природном языке и оставьте Гоголя в покое!

— Dieu, dieu, dieu! Voilà un ours mal léche!2 — донеслось с другого конца стола — и все засмеялись. Кряков остановился было, но махнул рукой, засмеялся сам и продолжал, обращаясь к Чешневу:

— Нет, все эти лица романа — кучка праздных людей, живущих жирно и наслаждающихся на счет народа, а сами ничего не делающие! Вот что ваш высший класс! стоит ли описывать его!

— Боже мой! — почти застонал Чешнев, — какая злоба и клевета! Праздных! Да кто же управляет, вместе с высшей властью, судьбами нашей страны? — горячо обратился он к Крякову. — Кто поставил ее на высокую ступень извне и кто держит силу, порядок и ход жизни внутри — как не лица того же круга, из которого автор взял своих героев?

— Нет! трудом, кровью и духом народа держится все! — рыкал, как лев, Кряков с блистающими глазами.

Студент поталкивал его тихонько в бок.

— Да разве мы все — не народ? разве эти графы, князья, их предки — не из народа и не народ? — спорил Чешнев.

— Были! а теперь лезут из кожи, чтобы уйти от него дальше, не походить на него! Разрушают даже последнюю связь с ним — язык; стараются быть ему непонятным, говорят по-французски, по-английски, всячески, лишь бы не по-русски!

Чешнев вздохнул и поникнул головой перед этой последней, конечно, неоспоримой правдой насчет языка.

— Да и в своем-то языке много иностранных слов употребляют, — вполголоса сказал генерал, — что правда, то правда!

— Это отчасти справедливо, — с оттенком грусти заметил Чешнев, — и в этом смысле мы все, пожалуй, давно не народ. И вы тоже: одеты вы не по-русски и употребляете много не русского и кроме языка. Да и русский язык,

172

которым вы говорите, не тот, которым говорит народ; он вас не поймет, а вы на его языке говорить не умеете.

— Оттого, что его не учат понимать нас, держат умышленно в невежестве...

— Но ведь если он выучится одеваться, говорить не по-русски, пить, есть не русское, как мы теперь, так ведь он перестанет быть тем народом, какой вы разумеете. Все это всегда так было и будет; это вечное колесо! Стало быть, вы негодуете, зачем не все вверху или зачем мы все не внизу! Но ведь это физически невозможно? Вы не хотите понять, что народ составляет только часть того, что называется нацией! Вы, по крайней мере, скажите, чего вы хотите? Какое ребячество!

— Не ребячество, а социализм это называется! Головы, получше наших с вами, решают этот вопрос; а нам нечего спорить!

Все опять громко засмеялись. Решительно всем было весело от этих дебатов. И Чешнев засмеялся. Героем вечера был не автор и его роман, а Кряков и оригинальные приемы его полемики.

— Чему вы обрадовались! — сердито сказал Кряков.

Смех удвоился.

— Что же это такое этот социализм? — спросил генерал.

— Вам любопытно? — обратился к нему Кряков, — спросите того фельдфебеля, которого Скалозуб хотел дать Репетилову в Вольтеры, а меня увольте от ответа!

— В наш огород камешки бросает! — добродушно заметил генерал, видя общий смех.

— Народность, или, скажем лучше, национальность — не в одном языке выражается, — сказал после некоторого молчания Чешнев. — Она в духе единения мысли, чувств, в совокупности всех сил русской жизни! Пусть космополиты мечтают о будущем отдаленном слиянии всех племен и национальностей в одну человеческую семью, пусть этому суждено когда-нибудь и исполниться, но до тех пор, и даже для этой самой цели — если б такова была в самом деле конечная цель людского бытия — необходимо каждому народу переработать все соки своей жизни, извлечь из нее все силы, весь смысл, все качества и дары, какими он наделен, и принести эти национальные дары в общечеловеческий капитал! Чем сильнее народ, тем богаче будет

173

этот вклад и тем глубже и заметнее будет та черта, которую он прибавит к всемирному образу человеческого бытия.

Он в раздумье поник головой.

— Comme c'est profond!1 — шептали в одном конце.

— Это... это… знаете... — начал Сухов, — это правда!.. — И он запил вином.

Беллетрист Скудельников на минуту опять поднял глаза на Чешнева и потом снова впал в апатию.

— Как это хорошо сказано! très joli, n'est се pas?2 — говорила Лилина.

— Затейливо, нечего сказать; ну, так что же? — сказал Кряков, — что вы хотели этим сказать?

— То, что русский народ исполняет эту свою великую и национальную и человеческую задачу, и что в ней ровно и дружно работают все силы великого народа, от царя до пахаря и солдата! Когда все тихо, покойно, все, как муравьи, живут, работают, как будто вразброд; думают, чувствуют про себя и для себя; говорят, пожалуй, и на разных языках; но лишь только явится туча на горизонте, загремит война, постигнет Россию зараза, голод — смотрите, как соединяются все нравственные и вещественные силы, как все сливается в одно чувство, в одну мысль, в одну волю — и как вдруг все, будто под наитием святого духа, мгновенно поймут друг друга и заговорят одним языком и одною силою! Барин, мужик, купец — все идут на одну общую работу, на одно дело, на один труд, несут миллионы и копейки... и умирают, если нужно — и как умирают! Перед вами уже не графы, князья, военные или статские, не мещане или мужики — а одна великая, будто из несокрушимой меди вылитая статуя — Россия!

—— Браво! C'est sublime!3 отлично! — закричали все. — За здоровье Дмитрия Ивановича! человек, наливай шампанское! — приказывал Уранов.

— За что? Вы все это думаете и чувствуете! — говорил он, отвечая чоканьем на чоканье, — это общий ответ нашему собеседнику господину Крякову!

— Да! да! — подтвердили все.

Кряков встал со стула, готовясь уходить, но вдруг опять сел.

174

— До сих пор я был хорошего мнения о вас, — начал он, обращаясь к Чешневу, но не договорил: его заглушил общий хохот.— А вы просто-напросто шовинист! — выпалил он, когда все утихли.

С минуту длилось молчание. Профессор потупил глаза, журналист конфузливо улыбался. Скудельников вдруг взглянул широко на Крякова и на Чешнева. Красноперов, Уранов, Сухов и генерал с недоумением поглядывали друг на друга. «Что это еще такое?» — шепотом спросил генерал у Сухова. Тот спросил о том же Уранова, Уранов у Чешнева. Прочие с усиленным любопытством смотрели на Чешнева и Крякова. Трухин даже протер очки платком и ждал ответа. Чешнев взглянул на Крякова как будто с сожалением. Студент прятался от недовольных взглядов дяди за спину соседа.

— Вы назвали меня «шовинистом», — сказал Чешнев тихо и почти печально, — нет, я не ослепляюсь условными сентиментами и не поддаюсь ходячему, дешевому патриотизму! Я мог бы с бóльшим основанием, в свою очередь, назвать вас «псевдолибералом»...

— Что ж, назовите: я не обижусь! — развязно сказал Кряков.

— Нет, я этого не сделаю! — мягко перебил его Чешнев, — вы гость здесь, и ваша личность должна быть неприкосновенна.

— Ah, bravo! oui, c'est ça! это урок! Leçon bien méritée!1 — пробежал тихий говор за столом. Кряков поглядывал кругом и слушал этот говор как-то равнодушно.

— Дайте же мне вашу руку! — прибавил Чешнев, протягивая свою.

— Извольте! — сказал Кряков и подал руку.

— Но, оставляя личность в стороне, я не могу молчать пред псевдолиберализмом, ноты которого, извините, звучали в ваших речах. Этот псевдолиберализм точит корни того истинного либерализма, который один ведет к прогрессу. Он избрал своим девизом разрушение гражданственности, цивилизации, он не останавливается ни перед какими средствами — даже пожарами, убийствами... и не знает сам, чего хотеть, и мчится... куда? — задумчиво спросил как будто самого себя Чешнев, поникая головою.

175

— Вот, вот — да, это самое! Что я, давеча, не правду говорил? — вдруг прорек Красноперов.

— Тш...— сделал ему Сухов. Кряков усмехнулся.

— Уж об этом говорили-говорили, писали-писали, а нам все неймется! — сказал он.

— Он еще смеется, каков молодец! — шептал Красноперов соседям, — как будто не его дело! Нет, вы отвечайте, куда он мчится, этот ваш либерализм? — прибавил старик громко.

— Почем я знаю, куда! — сказал Кряков.— Пусть решит наш мудрец! — Он указал на Чешнева.

— Почем я знаю — куда, — повторил Чешнев, — это верно! это один возможный, искренний ответ псевдолиберализма! А он мчится мало-помалу к той бездне, — заключил он, — от которой, умирая, отвернулся и Герцен и куда отчаянно бросился маниак Бакунин, увлекая за собой Панургово стадо...

— Браво! браво! — закричали многие, гремя тарелками, звеня стаканами.

— Ну, я туда вас не зову, — сказал Кряков и опять засмеялся.

Засмеялся и студент.

— Правда, Митя? ведь я не такой? — прибавил Кряков.

— Ну, наслушались мы сегодня и новой и старой мудрости, — сказал Сухов своим соседям, — каково-то спать будем? — А все-таки весело, превесело здесь! — заключил он.

— Да, весело, — сказал тихо Уранов, — только как мне придется разделываться? Вон Чешнев, и тот взволнован, Иван Петрович оскорблен, Лилина сконфужена, и все озадачены! Митя один только в ус себе не дует; ужо вымою я ему голову! А теперь надо как-нибудь загладить дурное впечатление!

— Вы что-то хотели еще сказать о нынешнем чтении, Дмитрий Иванович? — обратился он к Чешневу.

— Я хотел напомнить, — отвечал Чешнев, — как наш автор выразил живо, рельефно и патриотизм и чувство долга, в одной картине...

— «Рельефно»! «шовинист»! как еще? «сикофант»?— шептал генерал Сухову, — в ушах даже звенит.

— Я говорю об описании маневров, — продолжал Чешнев,

176

— со стороны посмотреть — кажется, пожалуй, монотонно; но автор поставил читателя в средину картины, слил его с строем этих русских душ, сердец, — и вы чувствуете себя единицею какой-то великой моральной и физической силы, и в каждом солдате, офицере, генерале видите родного брата, друга, самого себя!

— Величественная картина! — подтвердил профессор.

— Да, эффектная! — заметил редактор, — но в романе она кажется несколько официальною... натянутою...

— Грандиозная! — сказал Уранов, — воля ваша!

— Грандиозная казарма! — решил Кряков.

— C'est très joli и как похоже! я много раз бывала... так похоже, так похоже! — твердила с детскою радостью Лилина.

— Да вот как, — вмешался генерал, — что я забыл, где я сижу; так и кажется, что веду бригаду; и даже давеча сам поймал себя: салютую рукой вот эдак, как будто у меня сабля в руках — ей-богу!

— «Салютую!» — поймал! Что, какое это слово: разве русское? — сказал Сухов.

— Это казенное, значит можно, — отвечал генерал.

— Обращаясь к задаче романа, — продолжал Чешнев, — можно, кажется, безошибочно заключить, что главная цель автора — поставить на свое место все то, что многие стараются легкомысленно устранить...

— Позвольте узнать, что еще он хочет ставить на ноги? против чего он сражается? — спросил Кряков.

— Да вот хоть бы против какого-то напускного пренебрежения к представителям военной профессии...

— Военное звание — c'est une vocation, comme une autre!1 — вставил генерал.

— Что, и у тебя русского пороху не хватило! — сказал Сухов.

— Против военного звания никто не восстает, — огрызнулся Кряков.— Оно — весь народ!

— Нет, восставали и восстают, — спорил генерал, — где можно задеть, осмеять, брызнуть пером в офицера — и брызнут! Мне случалось самому нередко читать, да и от многих военных слыхал — тоже жалуются. Или — говорят — молчат совсем, как будто военных и на свете

177

нет! обходят и в газетах, и в повестях, и на сцене — это что значит? Пренебрежение! Мы-де вас и знать не хотим.

— Равнодушие, а не пренебрежение, — смягчил редактор.

— Да, равнодушие — это так! — сказал Чешнев, — нo знаете ли, ведь равнодушие — это самое коварное оружие! Можно бороться со всякою силою, но как одолеть это гробовое молчание невидимого врага, это непризнавание значения, прав, — и за кем: за воинами!

— Вы это все об офицерах, что ли, говорите? — спросил Кряков.— Да, их не трогают, это правда! но прежде всего оттого, что обругать не позволят, а по голове только гладить не за что! Да и неверно будет, односторонне, — как сейчас рассуждали, — если только хвалить! Вот и молчат — и хорошо делают! Что же общего у военного звания с офицерами?

— Ба! ба! ба! А они к какому же званию принадлежат? Чем они провинились? Позвольте, позвольте, милостивый государь! — горячился генерал. — За что их не любят и обходят?

— Обходят их — я сейчас сказал почему, — отвечал Кряков, — не велено трогать. А не любят — потому что... За что их любить? Смолоду они щеголяют, барствуют, роскошничают у Борелей, в обществе кокоток, катаются на рысаках и давят народ...

— Когда? Где? позвольте спросить. — Ведь уж была возбуждена история, по навету печати, о каких-то офицерах, будто они скачут и давят народ — и оказалось клеветой!

— Давите сколько хотите, все будет клевета; на то и привилегированное звание! — добавил Кряков.

Генерал и другие иронически улыбались...

—Ну-с, роскошничают у Борелей... еще чем они виноваты? — спросил генерал.

— Потом из них дрессируют губернаторов, разных директоров, правителей... нужды нет, что, бывало, в обществе ходили рассказы об их милых скандальчиках.

— Боже мой! боже мой! — стонал Чешнев, — какая злая несправедливость! И это русский человек говорит о русских, о своих братьях!

В обществе сделалось серьезное движение.

— Скажите, сколько на один скандал между военными приходилось скандалов между статскими? Вся разница

178

только в том, что одни собирались у Борелей и Дюсо, а другие на какой-нибудь «Средней Рогатке» платили дань молодости! Сами же вы говорите «бывало»; ведь изменились же с тех пор нравы, явились гласный суд, пресса... Зачем же вы хотите возвращать нас к давно минувшему одними злыми воспоминаниями?

Он поник головой и вздохнул.

— Офицеры, конечно, бывают молоды, как и студенты, и правоведы, и семинаристы, — прибавил он, — тех вы извиняете, а офицеров нет! Ужели вы не видите благородной цели автора — поправить эту несправедливость, напомнить о них, изобразить характер этого прекрасного, хотя и неприятного вам круга общества, той группы его, которая идет в эту минуту бороться и умирать за Россию?

Раздались рукоплескания. Генерал встал с бокалом в руке.

— Хоть я и воин, но так мужественно и искусно сразиться за военных не сумел бы. Позвольте выпить за ваше здоровье! — сказал он.

— И мы! и мы! — подтвердили все.

— Щеголяют... барствуют... роскошничают!..— начал опять Чешнев, когда все затихли.— Да разве есть другая жизнь, более трудная, более исполненная дела и всяких лишений, как жизнь этой самой военной молодежи! Вы считаете какие-то давнишние, полинявшие пятна на их мундирах — и пятна эти хотите перенести на целую корпорацию! А она идет теперь побеждать или славно погибать!

— Это народ, народ, — все народ! — твердил Кряков,

— Да ведь и Минин не один пошел, а взял Пожарского! Боже мой! По-вашему, кто только образуется, оденется по-европейски, кого заслуга выдвинет вперед — тот и перестает принадлежать к народу! А мне кажется, что скорее тот, кто хочет отделаться от религии своего народа, от народного единодушия и единомыслия в своем государственном и общественном устройстве, — тот неизмеримо дальше уходит от него, нежели те, которые учатся говорить на иностранных языках и следуют своим вкусам, своим привычкам.

— Браво! браво! admirable!1 — воскликнули все.

179

— Ну, теперь уйду! давай бог ноги! Того и гляди, за полицией пошлют! — ворчал Кряков, но так, что его слышали и невольно засмеялись.

— Не беспокойтесь, вы здесь в полной безопасности! — сказал Уранов почти обидчиво.

— Мы вас не выдадим, вы герой! — весело прибавил Сухов.

— Погоди одну минуту, — удерживал его студент, — вон Чешнев хочет что-то сказать!

— Вы говорите о богачах, щеголях, — сказал Чешнев, — но ведь они и не в военном быту жили бы так же, даже шире и роскошнее, — а в кругу товарищей они все-таки ограничены условиями своего быта. Но ведь это исключения; много ли их? А не-богачи, живущие в казармах, жалованьем? А в армии — разбросанные по селам и деревням? Спросите, как они роскошничают?

— Этих автор не коснулся, — с злой улыбкой заметил Кряков.

— Пусть так! автор показал квинт-эссенцию военного звания: высшие, тонко выработанные типичные черты чести и военного достоинства, — словом, взял вершины.

— Да разве честь — это привилегия военная, полковая, как полковая музыка, что ли... а не свойство всех порядочных людей в мундирах и не в мундирах? А он усвоил ее им как исключение!

— Он этого нигде не говорит, он только коснулся некоторых форм ее; есть степени и оттенки, своеобразные обычаи, условия, существующие во всяком деле для одних, не существующие для других...

— В деле чести все равно! все равно! — твердил Кряков.

— Ну, нет, — заметил генерал, — уйти, например, из департамента или уйти с военного поста — есть разница!

После этого настала пауза.

— Да, роман замечательный, — рассуждал журналист.— Если б он явился лет сорок назад, он произвел бы сильную сенсацию в обществе!

— А теперь?

— Теперь, с Гоголя, все до того охвачено отрицательным направлением, что положительный тип лица почти невозможен в литературе. К этому подоспел реализм, ввел

180

новые приемы в искусство и одержал бесповоротную победу над классицизмом.

— Вы думаете, что классицизм исчезнет в искусстве? возможно ли это? — сказал Чешнев.

— В том виде, в каком он господствовал прежде, конечно — да...

— Это зависит от степени таланта, — вмешался профессор.— Гений может реставрировать (при этом слове генерал поморщился) тот или другой стиль искусства! Ведь отказаться от классиков — значит отказаться от всякого наследия предков, от всякой преемственной связи с прошедшим...

— Ну, опять запела канарейка! — ворчал Кряков соседям, которые не могли не засмеяться.

— Если мы в живых организмах следующих одно за другим поколений замечаем, — продолжал профессор, — поразительную наследственность отличительных признаков, моральных и физических свойств, переходящую из рода в род, — то как же мы отвергнем передачу умственного, духовного или эстетического достояния?.. Это значит отвергнуть цивилизацию — и начинать сначала. Зачем?

— Это совершенно справедливо, — заметил редактор, — но вы берете в обширном смысле.

— Позвольте, позвольте! — перебил Кряков, — ответьте на мой вопрос, только непременно правду!

Опять общий смех.

— Oh, 1'enfant terrible! — говорили в конце стола.

— Давно ли вы читали ваших классиков и часто ли читаете их? — спросил он.

Все вдруг смолкли.

— У меня Гомер, Гораций, Виргилий и все классики, и древние и новые, — всегда под рукой! — после некоторого молчания сказал профессор.

— Я не вас спрашиваю: это ваша служба! Вам классики нужны, как чиновнику свод законов. А вы? вы? — Он обратился к Чешневу, редактору и к прочим.

— Я заглядываю иногда...— отвечал редактор.

— Для справок по журналу, по части критики и беллетристики?

— Я помню многое, как будто вчера читал, — сказал Чешнев, — и многое знаю наизусть...

— Что заучили в школе; а теперь?

181

— И теперь, хотя редко, но беру в руки. Что же из этого?

— А вот эти все господа, пожалуй, или вовсе, или со школьной скамьи не читали, — прибавил Кряков, указывая без церемонии на прочих гостей, — или перезабыли!

Читал прилежно Апулея,

А Цицерона не читал, —

сказал, улыбаясь, Уранов.

— Вот видите: и ваш «великий» поэт этою ирониею только прикрыл правду; никто их не читает, а учат их в школе сами не знают зачем; как учат и тому, что мир сотворен в шесть дней, что волчица кормила Ромула и Рема и т. п.; не верят, а учат, потом забывают!

— Пусть волчица и не кормила Ромула и Рема, а все-таки нельзя не выучить этой фабулы, — заметил Чешнев, — вы без всего этого в жизни и шагу не сделаете! Пожалуй, забыть можно, но узнать нужно. Эти предания слились с историей. Мало ли вы выучиваете такого, что вам не понадобится потом в жизни; но все изученное входит в плоть и кровь вашего нравственного, умственного и эстетического образования! Без этой подкладки древних классиков, их образцов во всем — смело скажу, человек образованным назваться не может.

— Да зачем же учить ложь? Зачем не переделать этого вздора, чтобы не набивать им головы людские? — вопил сердито Кряков.

— Вы правы, — заговорил редактор профессору, — классицизм будет присутствовать в науке и искусстве и во всей жизни, пожалуй, как фундамент... или корень, если хотите; он будет скрыт в глубине земли. Но ведь человечество идет вперед и все производит, творит; нарастают новые роды, виды и образуют со временем новое здание, которое, в свою очередь, сделается классическим. От древнего же, начального классицизма — мы, воля ваша, ушли далеко! И дальше всё будут нарастать новые, свежие слои... Развитие остановиться не может!

— Позвольте, однако, заметить, — сказал профессор, — что произведения искусства, как образцы, и сами по себе не отжили, и не одна только школа и молодость наслаждаются ими. Конечно, мы избалованы новыми и свежими побегами — это так, и вкус наш отчасти притупился и стал

182

 мало чувствителен к простой и величавой эстетической трапезе. Но, как я хотел сказать, по временам является реставрация древности, производимая гениальными талантами, и в каком могуществе восстают тогда великие покойники! Например — Рашель разве не воскресила нам древних библейских и героических женщин! Мы видели их как живых!

— По Расину воскрешала древность! хороша древность! — заметил Кряков.— Разве Расин и Корнель те классики, которых вы разумеете: полноте! А кто писал по классическим образцам, все провалились с своими эпопеями, одами, дифирамбами; от них ничего не осталось, все умерло!

— Это оттого, что повторить их не легко; и даже близко к ним подойти! — сказал профессор.

— Потому что не нужно! — вставил Кряков.— Учи и пиши новую жизнь!

— Да, — прибавил Чешнев, — вон статуя Венеры Милосской пролежала в земле две тысячи лет, но и теперь никто из новых, в своих произведениях, не подошел и близко к ней! Или наша хоть бы керченская ваза!.. Да все, все, что ни найдут: руку, торс, черепок вазы — все оказывается неподражаемо!

— Теперь все это машинами стали делать на фабриках, — сказал хозяин, — magnifique — et pas cher!1

— Да, кажется, к этому идет! — со вздохом заметил Чешнев.

— Вы съехали на пластические искусства, а мы, кажется, говорили об искусстве слова! — сказал Кряков.

— И Гомера никто не повторил! — заметил профессор, — сами вы сказали!

— Наладили! — вполголоса заметил Кряков. — И я-то связался спорить! Кто бы стал читать нового Гомера! Новый Гомер у нас — это Гоголь!

Старики засмеялись.

Опять настала пауза.

— Скажите, как вы находите женщин в романе? — спросил Чешнев редактора.

— Грациозные, нежные создания, прозрачные, как видения...— хвалил профессор.

183

— Да, именно видения! — повторил журналист тоном легкой иронии, — так воздушно и тонко очерчены они, что плоти и крови в них как будто нет! Это более тени, нежели живые фигуры. Иначе, впрочем, и быть не могло: автор, как я заметил, пишет условные, лицевые стороны жизни, не вводит нас ни в психологическую глубину, ни в интимную реальную жизнь, оттого очерки его и бледны. Притом женщины у него, как актрисы на сцене, действуют будто и на свободе, сами по себе, но во всяком их слове и движении заметно, что на них обращены тысячи глаз. Мало того, что называется... abandon и вообще натуры...

—Завели речь о «клубничке»! — сказал с пренебрежением Кряков, — об этом и говорить-то тошно! Нет романа, где автор сам не захлебывался бы от юбочного счастья и не отравлял бы им и читателя! Ужели в зрелом обществе только в этом вся жизнь и все дело и состоит, и другого содержания нет!

— Есть, как не быть! вон — совет, пожалуй, дела... есть клуб, есть карты; а убери женщин совсем — ничего без них и не надо! Это главное, это на первом плане; на этом все вертится! — вдруг провозгласил хозяин. — Я не пишу ни романов, ни драм, ни комедий, а знаю, что и там, и в жизни, без них — хоть в гроб ложись. Так ли?

— Так! так! — закричали все. — За здоровье женщин! За ваше здоровье!

Все обратились к Лилиной.

— Браво!— пискнула она, сверкая детскими глазками. — Я принимаю за всех женщин этот тост и благодарю! — Она кокетливо отпила из бокала.

— Да, женщины — все! — прибавил и профессор. — Они иногда явный, иногда скрытый мотив всякого человеческого дела; их присутствие, веяние, так сказать, женской атмосферы, дает цвет и плод жизни. Мы, мужчины, только орудие, рабочая сила, на нас лежит всякая черная работа... словом, мы — материя, а женщины — дух...

— Перестаньте, ведь мерзко слушать! — при общем смехе сказал Кряков. — Вот ведь, кажется, и культурный век и культурное общество...

— «Культурный век», — остановил его генерал, — позвольте спросить, поймут ли вас в харчевне, в вашем народе, если вы скажете эдак?

184

Кряков поморщился и отмахнулся рукой от генерала, как от большой собаки.

— Автор, изображая сцены любви, — заметил редактор опять с иронией, — держался более теории «неземного чувства», как его называли, бывало, в стихах. У него любовь похожа скорее на религиозный экстаз католических монахинь, а не на живое, страстное человеческое чувство...

— Как у Зола, например? — спросил Чешнев. — Да, надо прибавить и этот цветок к венку автора; он не отемнил своих страниц ни одним пятном грубой чувственности! Свет и огонь чувства сквозит и греет везде, а горячих углей нет! Это одна из его заслуг!

— Он скупенек на поцелуи, это правда! — сказал Сухов, — нет, чтобы того... эдак... (он поглядывал на Лилину, как будто ее присутствие стесняло его) — что-нибудь насчет... как, например, там граф с княгиней... в парке, что ли, в ее деревне... ну, жаркую сценку... как водится... по-человечески!..

Все посмеивались.

— Вот чего захотел; смотри, узнает Анна Андреевна! — сказал ему хозяин.

— Да, вы правы; если уж писать об этом, так пиши реально, — заметил и Кряков, — клубничка так клубничка! Изображай правду! не красней! рассказывай, как амурничают эти бары и барыни между собой! Или графы и княгини иначе делают любовь, нежели мужики? Открой нам тайны их будуаров и альковов, если открываешь всю их жизнь! А то делают любовь с напускным, невинным лицом, как будто играют пьесу в папашины именины.

— А кто видал эти тайны? — спросил Чешнев.

— Как кто? я думаю, все! — со смехом сказал Кряков.

— Кого же? себя видали в чувственных излияниях любви? — продолжал Чешнев. — И у художника достанет духа писать с себя и с любимой женщины! Скажите, какое чувство испытывает порядочный человек, если ему случится быть посторонним свидетелем самой скромной ласки между любящимися, даже между мужем и женой? Его коробит; а вы требуете, чтобы художник вносил в искусство то, на что сама природа набросила покров, — стыдитесь!

Кряков улыбнулся.

— Каким изящным слогом рассказываете вы все это! — заметил он.

185

— Очень желал бы вам сделать такой же комплимент, но, к сожалению, не могу...

Общий смех не дал договорить ему.

— Превесело, право! — твердил Сухов.

И хозяин развеселился.

— Да, благодаря Мите! — сказал он.

— А отделаю я автора, покажись только в печать! — грозил Кряков.

— Да, если вы скажете печатно то, что вы говорили здесь, то, конечно, произведение нашего автора не выдержит такой критики. Это все равно, если б сюда вошел гость — и мы, вместо того чтобы раздвинуть стулья, очистить между нами место и встретить его вежливо и радушно, вдруг поднялись бы на него толпой, с криком, с упреками, что он не так одет, не так пригож, умен! Вот образ новой критики! Новый автор то же, что новый гость в литературе! Какие же это нравы? какая критика?

— Это называется теперь critique militante... воинствующая! — с иронией заметил профессор,

— Да, правда! критика — это война! — сказал Чешнев, — но одни воюют мечом или копьем, как рыцари...

— Больше порохом и свинцом! — поправил генерал,

— А другие...

— Кулаком! Да, это бывает; и хоть не так больно, как свинцом, а все-таки морды до крови разбивают! — добавил Кряков и сам засмеялся, когда засмеялись другие. — Впрочем, до этого редко доходит; больше ругаются! — заключил он.

— Что это за прелесть — малый! — сказал Сухов.

— А вы, Матвей Иванович, — провозгласил вдруг хозяин, обращаясь к Скудельникову, — что молчите? ни слова не сказали?

— Я давно хотел сказать, да не дали...

— Ну, говорите теперь: что такое?

— А вот дыню и ананас забыли, так и остались неразрезанными! — сказал он. Все засмеялись.

— В самом деле! сейчас, сейчас! — захлопотался хозяин. — Да что вы о дыне, вы о романе-то ничего не сказали.

— Я все слушал...

— Ну, и скажите что-нибудь.

— Все скажу.

186

— Говорите: мы слушаем.

— Я не вам, я самому автору скажу.

— Что скажете?

— Все, что здесь происходило и что говорили о его романе...

— Нельзя: мало ли что тут говорили. Он обидится.

— Вы не знаете его, а еще друзья! Все скажу, что делали и говорили...

— Все?

— Все, даже и про ананас с дыней не забуду!

— Скорей! скорей! кончим их...

— Некогда, смотрите, на дворе день!

Все оглянулись к окнам. Майское утро превозмогало, даже сквозь густые занавесы, блеск свечей.

Кряков вдруг встал с места и скорыми шагами подошел к хозяину, вместе с студентом.

— Прощайте, мне пора! — сказал он, — спасибо вам! Прекрасный вечер! Мне очень весело было... Ужин отличный, и вино тоже.

Все смотрели на него с улыбкой. Хозяин, Сухов, генерал окружили его. Прочие сидели.

— Не хотите ли рюмку на прощанье? — сказал хозяин.

— Хоть стакан, с удовольствием!

Ему подали вина.

— За ваше здоровье! Благодарю! Я очень доволен вами! очень!

Все хохотали.

— А мы-то вами как! — сказал Сухов. Уранов пожимал ему обе руки.

— Нам надо вас благодарить! Вы доставили нам так много удовольствия... — говорил он.

— В самом деле? Ну, я рад! Прощайте и вы все, — сказал он прочим собеседникам, — я на вас не сержусь, господа!

Общий хохот был ему ответом.

—— II ne manquait que ça! Est il drôle!1 — раздалось среди смеха в другом конце стола.

— Право, не сержусь! ни на кого! даже и на вас! — обратился он к Красноперову. — И на ваше превосходительство тоже! — обратился он к генералу. — Дайте руку!

187

— Вы очень добры! — сказал генерал и весело хлопнул рукой по его ладони.

Красноперов надулся. Хохот так и гудел.

— Что же вы смеетесь? — упрекнул Кряков. — Скажите им, что это неучтиво! — обратился он к Чешневу, — вы мне дали урок в учтивости, а они вон что! Смейтесь, когда уйду!

Но у всех лица так и сияли от смеха.

— Dieu, dieu, dieu, dieu! — повторял гость в конце стола.

— Я сам приеду к вам с визитом благодарить вас за посещение! — сказал хозяин.

— Хорошо, хорошо! очень рад? Славная мысль! буду ждать вас! — отвечал Кряков. — Зачем с визитом, да еще благодарить? Просто так приезжайте! Не обманите!

Уранов молчал и в недоумении поглядывал на него.

— И мне позвольте покороче познакомиться с вами и просить вас когда-нибудь сделать мне честь пожаловать ко мне! — сказал Сухов. — Я приеду к вам вот с Григорием Петровичем...

— Буду ожидать; что ж, я рад!.. И вас всех прошу: милости просим ко мне, кому угодно...

Все смеялись.

— Я теперь в Павловске! — прибавил он.

— На даче? Где же вас там найти? — спросил с улыбкой Сухов.

— Вот он знает! — отвечал Кряков, указывая на молодого Уранова. — С ним приезжайте! вот бы в четверг: там музыка в этот день... Право!

— Где же мы вас там, на музыке встретим? — спросил Уранов с улыбкой.

И все улыбались.

— Да, хоть на музыке, а потом ко мне...

— Прощайте, прощайте, не поминайте лихом! — твердил он, обходя стол. Чешневу он молча подал руку и крепко пожал ее; тот отвечал ему тем же и с каким-то состраданием посмотрел ему вслед. — Теперь, кажется, мало таких, — заметил он тихо соседу, — это один из последних могикан!

— И этот, я думаю, тоже, — отвечал тот тихо, указывая глазами на Красноперова.

Кряков все прощался.

188

— Et vous, là-bas sans rancune!1 — сказал он вдруг, подходя к концу стола, откуда раздавались французские фразы.

— Tiens! il parle correctement!2 — заметили там.

Потом он остановился около Лилиной.

— Прощайте, барыня! — сказал он, — я и на вас не сержусь; видите, какой я добрый! — Хохот возобновился. — Докажите же и вы доброту: дайте мне руку на прощанье! не бойтесь, я не укушу!

Все с любопытством и смехом смотрели на них обоих. Лилина робко и нерешительно положила свою руку на его ладонь, особенно когда увидела, что у него рука была чистая и из рукава виднелись манжеты безукоризненной белизны.

— Не сердитесь? нет? — спрашивал он, держа ее руку.

— Нет, нисколько! — сказала она, поглядывая на окружающих, — мне тоже было весело!

— И прекрасно! А какая у вас славная ручка: стройная, правильная, образцовая...

Она хотела отнять руку, особенно когда все, не удерживая смеха, смотрели на эту сцену. Но он держал ее крепко.

— Только пухла очень, мягка, изнежена она! Я знаю, однако, одну руку, которая не уступит вашей, особенно если на нее надеть вот этакую лепешку! — Он указал на ее браслет с большим изумрудом и с брильянтами вокруг. — Но та рука грубее; она не нежится, а работает и иглой, при случае и сварит что-нибудь, и около детей повозится!

— Чья же это такая счастливая рука, что удостоилась вашего внимания? — с кокетливой иронией спросила Лилина, уже переставшая робеть. — Извините за нескромный вопрос! — прибавила она.

— Моей жены, вот чья! славная бабенка! — сказал Кряков. — Но все-таки и у вас ручка образцовая!

Он вдруг чмокнул ее руку и быстро побежал вон, преследуемый дружным хохотом и восклицаниями всех гостей. За ним следовал студент, а сзади провожал хозяин. Двери затворились, и хозяин воротился на свое место.

189

— Каков! а! — раздавалось с разных сторон.

— Mais c'est une horreur! c'est une peste!1

— Помилуйте, прелесть! — говорил Сухов.

— L'ours mal léché! Oh, quelle horreur!2

— А я вижу, что он добрый малый, воля ваша! — сказал генерал.

— И какой умный, образованный! — прибавил редактор.

— Паршивая овца! — сказал Красноперов, — все стадо перепортит!

— Заблудшая овца! — поправил с сожалением профессор.

— А вы, Дмитрий Иванович, как находите его?

— Он для меня... загадка! — сказал тот задумчиво. — Вы, конечно, знаете его? — спросил он у редактора журнала.

— Нет, в первый раз слышу его имя, — сказал тот. — Теперь так много пишущих в газетах и журналах!

В эту минуту воротился молодой Уранов и с веселым видом смотрел на гостей.

— Ну что, проводил гостя? — спросил его дядя,

— Да! Как он вам понравился?

Все повторили ему свои отзывы.

— Еще приглашает к себе, — сказал Красноперов. — Кто поедет к эдакому уроду, куда-нибудь в трущобу, на чердак!

— Мы поехали бы — вот с ним! — сказал хозяин, показывая на Сухова, — если б это было в городе. Но, конечно, он не серьезно приглашал нас, да еще в Павловск! Ты, Митя, завези ему просто наши карточки.

— Напротив, он очень серьезно приглашает вас всех, — сказал студент с лукавым смехом, — и даже вас! — обратился он к Лилиной. — Вот и приглашение!

Он подал дяде какой-то листок. Все навострили уши и жадно впились глазами в хозяина.

— Что это такое! — сказал тот и начал читать вслух:

«В четверг, 12-го мая, в Павловском театре, дан будет, в пользу герцоговинцев, спектакль, с участием артиста императорских театров...»

190

Он не успел договорить имени артиста, как все общество гостей привстало с мест, хором ахнуло и вдруг оцепенело в молчании.

— Это он! возможно ли! — шепнул кто-то точно в испуге.

— Diable! diable! nous sommes joliment attrapés!1 — проговорил про себя другой.

Общая картина, которою вполне наслаждался только один зритель, молодой Уранов.

Затем последовал общий, сплошной смех. «А мы-то! — А я-то!» — вырывалось среди хохота то у того, то у другого. Чешнев так и заливался детским смехом над собою. Только Красноперов угрюмо молчал.

— Как это тебе в голову пришло, Митя! — обнимая племянника, сказал Уранов.

— Вы просили, дядя, помочь, чтоб весело было! — сказал тот.

— Спасибо! я в долгу у тебя не останусь! — заключил Уранов.

Еще собеседники не очнулись от смеха, как вошел человек и сказал, что швейцар пришел снизу доложить что-то нужное. Швейцар и сам выглядывал из-за дверей в залу.

— Что такое случилось? что тебе? — спросил Григорий Петрович швейцара. — Войди!

— Насчет гостя; вот что сейчас изволили уйти...

— Ну?

Все с напряженным вниманием ждали.

— Когда они вышли, я подал им пальто; а они подошли к зеркалу, покосились на меня и отвернулись вот эдак спиной... а я в зеркало-то все и увидал...

— Что ж ты увидал?

— Они хвать за усы, да в карман их, хвать за бороду — да в карман! Гляжу, совсем другой человек стал! Да без оглядки как бросится вон, на извозчика — и так прытко погнали...

— Ну что же?

— Я и побежал наверх доложить... господин незнакомый, в первый раз... все ли цело... серебро... Можно догнать...

191

Всеобщий гомерический хохот был ему ответом.

С хохотом гости прощались с Урановым, с хохотом шли по лестнице, одевались и разъезжались.

---------------------------

В следующий за этим вечером, в четверг вечерний поезд привез, в семь часов, в Павловск всех гостей, бывших на литературном вечере Уранова, кроме Красноперова и графа Пестова, и много других лиц того же круга. За два дня до спектакля не было уже ни одного места; билеты были распроданы по баснословной цене.

Артиста, как и всегда, при его появлении встретил восторженный прием. Раскланиваясь, он особый поклон обратил в ту сторону, где сидели: Уранов, Сухов, генерал, сам автор романа и дамы, между прочими графиня Синявская с дочерью, княгиня и княжна Тецкие, Лилина и много других. Пьеса прошла блистательно, вызовам не было конца, букетам и подаркам тоже. Тут были и венки, и несессеры, и футляры с разными вещами. Общее внимание обратил поданный из ложи, через капельдинера, большой старинный серебряный кубок, изящной работы, который Уранов показывал за ужином своим гостям.

Артист принял кубок, узнал его, взглянул на ложу, откуда его подали, и не мог даже поклониться. Он только приложил руку к сердцу.

На кубке были вырезаны имена всех присутствовавших за ужином.

«Истинному виновнику вечера 7-го мая — благодарные собеседники», — сказано было в записке, вложенной в кубок.

Там же оказался футляр с браслетом, украшенный большим изумрудом с брильянтами вокруг.

«С одной женской руки на другую, достойнейшую, руку супруги знаменитого артиста — от женщины», — написано было мелким женским почерком на бумажке.

Наконец со дна кубка артист достал пачку радужных ассигнаций. Он сосчитал — оказалось пятьсот рублей. Он отнес их в кассу, взял расписку в получении пожертвования от таких-то лиц в пользу славян — и отправил ее на другой день с своею визитною карточкою к Уранову.

Сентябрь 1877.

192


 


К стр. 105:
1 Это должно быть прекрасно! (франц.).

К стр.107:
1 складывающийся цилиндр.

К стр. 108:
1 пожелания (лат.).

2 в постоянном составе (франц.).

К стр. 112:
1 зондировал почву (франц.).

2 неслышными шагами (франц.).

К стр. 114:
1 Боже мой! (франц.).

2 До завтра... не так ли? Могу ли я вас проводить? (франц.)

3 Вы, повидимому, думаете, что обращаетесь к Лидии N.? Вы ошибаетесь; она там! (франц.)

4 Останьтесь с нею. Генерал! дайте мне вашу руку! (франц.)

К стр. 115:
1 золотой молодежи (франц.)

К стр. 116:
1 это изменник худшей породы! (франц.)

К стр. 118:
1 госпожа Арман клялась всеми святыми (франц.)

К стр. 119:
1 Вы солгали. Прощайте! (франц.)

К стр. 122:
1 кумушек (франц.)

К стр. 123:
1 Ну что же? (франц.)

2 — Всё сделано, кузина! — Где же? (франц.)

К стр. 124:
1 Как это хорошо! Словно переносишься в эпоху Гомера! (франц.)

2 Мало сказать, что это прекрасно — это возвышенно! (франц.)

К стр. 126:
1 А она не в меру стыдлива, твоя кузина (франц.)

К стр. 127:
1 Это правда! именно поэтому я снабжаю ее романами Золя. Один из них дожидается кузину в данный момент в прихожей — «Добыча». Она его великолепно переносит... (франц.)

2 Хорошо написано, не правда ли? (франц.)

К стр. 128:
1 Очень хорошо написано! да, очень, очень хорошо! (франц.)

2 Почему не написали вы этого по-французски? (франц.)

3 Очень способный человек! Что называется — голова! (франц.)

4 Ничего! Нам отопрут! (франц.)

5 Как это прекрасно!

6 Да, восхитительно! (франц.)

7 Это божественно! это Гомер, помноженный на Тассо! (франц.)

8 Не правда ли, княгиня? (франц.)

К стр. 129:
1 Спасибо! Это хорошо написано! (франц.)

2 Очень хорошо написано! отлично! (франц.)

3 Вы мне дадите экземпляр; я его поставлю рядом с Ж.–Ж. Руссо (франц.)

4 Да, князь, я вам его доставлю... (франц.)

К стр. 130:
35 «Добычи» Золя (франц.)

2 Не так ли, Катя? (франц.)

К стр. 131:
1 Как мила эта малютка Лидия, не так ли, Катя? — Да, мама, очень хороша (франц.)

2 Подождите же (франц.)

3 Вычеркните это! (франц.)

К стр. 132:
1 А где Вольдемар? (франц.)

2 Он уехал, мама (франц.)

3 Не так ли? — Да, мама! (франц.)

К стр. 133:
1 Скажите ему, чтобы он написал это по-французски! (франц.)

2 Да, князь (франц.)

3 Господа и дамы, кушать подано! (франц.)

К стр. 134:
1 Суп из ласточкиных гнезд, филе из слона и лап крокодила с черепахой, овощи — испанский тростник в соке скорпиона... (франц.)

2 Как это прекрасно, не правда ли? (франц.)

3 Прелестно! Прелестно! (франц.)

К стр. 139:
1 Это уж слишком! (франц.)

К стр. 141:
1 Боже-боже-боже-боже! (франц.)

К стр. 149:
1 «История одного крестьянина» (франц.)

2 Что за язык, черт возьми! (франц.)

К стр. 151:
1 Очень хорошо! (франц.)

2 Он очень хорошо говорит! (франц.)

3 То, что он говорит, — прекрасно! (франц.)

К стр. 153:
1 «Отец Горио» и «Евгения Гранде» (франц.)

2 право на существование (франц.)

К стр. 154:
1 Это «тоже» уморительно! О, он несносен! (франц.)

К стр. 155:
1 Непременное условие (лат.)

2 Хорошо сказано! (франц.)

3 — Он делает хорошую мину при плохой игре, он не глуп! (франц.)

К стр. 157:
1 Боже! как он хорошо говорит! (франц.)

К стр. 159:
1 Непринужденность (франц.)

К стр. 160:
1 Это очень мило, прелестно! (франц.)

К стр. 161:
1 «Герцогиня Герольштейнская» (франц.)

2 жанровыми картинами (франц.)

3 Правильно, правильно! Хорошо сказано! (франц.)

4 самообладание (франц.)

К стр. 164:
1 без гнева (лат.)

К стр. 168:
1 А ведь это правда! (франц.)

К стр. 169:
1 Жанр (франц.).

К стр. 170:
1 Хорошо сказано! (франц.)

К стр. 171:
1 Что он говорит? (франц.)

К стр. 172:
1 Глупости! Остерегайтесь ему противоречить (франц.)

2 Боже, боже, боже! Что за неотесанный медведь! (франц.)

К стр. 174:
1 Как это глубоко! (франц.)

2 Очень мило, не правда ли? (франц.)

3 Это великолепно! (франц.)

К стр. 175:
1 Ах, браво! вот это так!.. Вполне заслуженный урок! (франц.)

К стр. 177:
1 Такое же призвание, как и всякое другое! (франц.)

К стр. 179:
1 Превосходно! (франц.)

К стр. 183:
1 Великолепно — и недорого! (франц.)

К стр. 187:
1 Только этого недоставало! Ну и чудак! (франц.)

К стр. 189:
1 И вы, там, не поминайте лихом! (франц.)

2 Смотрите-ка! он правильно говорит! (франц.)

К стр. 190:
1 Это ужас что такое! настоящая чума! (франц.)

2 Неотесанный медведь! О, какой ужас! (франц.)

К стр. 191:
1 Черт возьми! Здорово же мы попались! (франц.)

 



Сайт существует при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ), проект № 08-04-12135в.



Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100 Счетчик и проверка тИЦ и PR
Библиография
          Библиография И. А. Гончарова 1965–2010
          Описание библиотеки И.А.Гончарова
          Суперанский М.Ф. Каталог выставки...
Биография
          Биографические материалы
          Гончаров в воспоминаниях современников. Л., 1969.
               Анненков П.В. Шесть лет переписки...
               Барсов Н. И. Воспоминание об И. А. Гончарове
               Бибиков В. И. И. А. Гончаров
               Боборыкин П. Д. Творец "Обломова"
               Витвицкий Л. Н. Из воспоминаний об И. А. Гончарове
               Гнедич П.П. Из «Книги жизни»
               Гончарова Е.А. Воспоминания об И.А. Гончарове
               Григорович Д. В. Из "Литературных воспоминаний"
               К. Т. Современница о Гончарове
               Кирмалов М.В. Воспоминания об И.А. Гончарове
               Ковалевский П. М. Николай Алексеевич Некрасов
               Кони А.Ф. Иван Александрович Гончаров
               Кудринский Ф.А. К биографии И.А. Гончарова
               Купчинский И.А. Из воспоминаний об И.А. Гончарове
               Левенштейн Е.П. Воспоминания об И.А. Гончарове
               Либрович С.Ф. Из книги «На книжном посту»
               Никитенко А.В. Из «Дневника»
               Павлова С.В. Из воспоминаний
               Панаев И. И. Воспоминание о Белинском (Отрывки)
               Панаева А. Я. Из "Воспоминаний"
               Пантелеев Л. Ф. Из воспоминаний прошлого
               Плетнев А.П. Три встречи с Гончаровым
               Потанин Г. Н. Воспоминания об И. А. Гончарове
               Русаков В. Случайные встречи с И.А. Гончаровым
               Сементковский Р. И. Встречи и столкновения...
               Скабичевский А. М. Из "Литературных воспоминаний"
               Спасская В.М. Встреча с И.А. Гончаровым
               Старчевский А. В. Один из забытых журналистов
               Стасюлевич М.М. Иван Александрович Гончаров
               Цертелев Д. Н. Из литературных воспоминаний...
               Чегодаева В.М. Воспоминания об И. А. Гончарове
               Штакеншнайдер Е. А. Из "Дневника"
               Ясинский И.И. Из книги «Роман моей жизни»
          Из энциклопедий
Галерея
          "Обломов". Иллюстрации к роману
               Pierre Estoppey. В трактире (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. И. И. Обломов (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Илюша (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Илюша с матушкой (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Обломов за ужином (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Обломов и Штольц (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Обломовцы (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Портрет И. А. Гончарова (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Садовый натюрморт (тушь, перо) (Paris, 1969)
               Pierre Estoppey. Юный Обломов (тушь, перо) (Paris, 1969)
               А. Д. Силин. Общество в парке (заставка к Обыкновенной истории) (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. Д. Силин. Петербург. Зимняя канавка (заставка к Обыкновенной истории)(бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. Д. Силин. Сцена у ворот (заставка к Обыкновенной истории) (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. Д. Силин. Шмуцтитул к Части 1 Обыкновенной истории (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. Д. Силин. Шмцтитул к части 2 Обыкновенной истории (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. Д. Силин. Шмцтитул к Эпилогу Обыкновенной истории (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. Д. Силин. Экипаж в поле (заставка к Обыкновенной истории) (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               А. М. Гайденков. Шмуцтитул к Первой части (Гончаров И. А. Обломов. М., 1947)
               А. М. Гайденков. Шмуцтитул к третьей части (Гончаров И. А. Обломов. М., 1947)
               А. М. Гайденков. Шмуцтитул к Четвертой части (Гончаров И. А. Обломов. М., 1947)
               А. М. Гайденков. Шмуцтитул ко Второй части (Гончаров И. А. Обломов. М., 1947)
               А. Ф. Сергеев. Форзац (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               А. Ф. Сергеев. Форзац (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               А. Ф. Сергеев. Шмуцтитул к ч.1 (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               А. Ф. Сергеев. Шмуцтитул к ч.2 (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               А. Ф. Сергеев. Шмуцтитул к ч.3 (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               А. Ф. Сергеев. Шмуцтитул к ч.4 (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Анатолий Васильевич Учаев. Заставка к ч.1 (Гончаров И. А. Обломов. Саратов, 1973)
               Анатолий Васильевич Учаев. Заставка к ч.2 (Гончаров И. А. Обломов. Саратов, 1973)
               Анатолий Васильевич Учаев. Заставка к ч.3 (Гончаров И. А. Обломов. Саратов, 1973)
               Анатолий Васильевич Учаев. Заставка к ч.4 (Гончаров И. А. Обломов. Саратов, 1973)
               Анатолий Васильевич Учаев. Обложка (Гончаров И. А. Обломов. Саратов, 1973)
               Анатолий Васильевич Учаев. Титульный лист (Гончаров И. А. Обломов. Саратов, 1973)
               В. В. Морозов. Андрюша и Агафья Матвеевна (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. В Летнем саду (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Гостиная (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Захар (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов в Петербурге (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Обломов входит в дом к Пшеницыной (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Обломов за столом и Захар (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Аксинья (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Андрюша (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Захар (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Иван Матвеевич (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Ольга(заставка) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Пшеницына (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Обломов и Тарантьев (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов и Штольц (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов на Гороховой (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Обломов с одним из его гостей (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Обломов, Тарантьев и Иван Матвеевич (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Перед домом Пшеницыной (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Петербург (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Приезд Штольца (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               В. В. Морозов. Прогулка (на даче) (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Ссора с Тарантьевым (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948)
               В. В. Морозов. Финал (встреча с Захаром) (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1948).
               Владимир Амосович Табурин (автотипии с рисунков). Обыкновенная история: Адуев-племянник сжигает свои рукописи (автотипия с рисунка Нива. 1898. № 42. С. 824.).
               Владимир Амосович Табурин. Обыкновенная история: Отъезд Адуева из Грачей (автотипия с рисунка Нива. 1898. № 41. С. 812.).
               Владимир Амосович Табурин. Обыкновенная история: Посещение молодым Адуевым Наденьки (автотипия с рисунка Нива. 1898. № 41. С. 813.).
               Владимир Амосович Табурин. Приезд Штольца (илл. к роману Обломов) (автотипия с рисунка Нива. 1898. № 45. С. 885).
               Владимир Амосович Табурин. Разрыв Обломова с Ольгой (илл. к роману «Обломов») (автотипия с рисунка Нива. 1898. № 48. С. 944).
               Владимир Амосович Табурин. Смерть Обломова (илл. к роману Обломов) (автотипия с рисунков Нива. 1898. № 48. С. 945).
               Владимир Амосович Табурин. Сон Обломова (илл. к роману Обломов) (автотипия с рисунка Нива. 1898. № 45. С. 884).
               Владимир Аркадьевич Хвостов. Обложка (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1969)
               Владимир Аркадьевич Хвостов. Шмуцтитул к ч.2 (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1969)
               Владимир Аркадьевич Хвостов. Шмуцтитул к ч.3 (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1969)
               Владимир Аркадьевич Хвостов. Шмуцтитул к ч.4 (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1969)
               Владимир Михайлович Меньшиков. Обложка (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1982)
               Владимир Михайлович Меньшиков. Спинка обложки (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1982)
               Г. Мазурин. В Летнем саду (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989).
               Г. Мазурин. Обломов и Ольга в саду (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Обломов на диванe (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Обломов на прогулке (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Объяснение Обломова с Ольгой (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Ольга у окна (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Тарантьев (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Штольц (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Штольц в гостях у Обломова за обедом (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Мазурин. Штольц и Ольга в Швейцарии (Гончаров И. А. Обломов. М., 1989)
               Г. Новожилов. Титульный лист (Гончаров И. А. Обломов. М., 1969)
               Г. Новожилов. Шмуцтитул к Части второй (Гончаров И. А. Обломов. М., 1969)
               Г. Новожилов. Шмуцтитул к Части первой (Гончаров И. А. Обломов. М., 1969)
               Г. Новожилов. Шмуцтитул к Части третьей (Гончаров И. А. Обломов. М., 1969)
               Г. Новожилов. Шмуцтитул к Части четвертой (Гончаров И. А. Обломов. М., 1969)
               Дмитрий Николаевич Кардовский (1866–1943). Захар (набросок к роману Обломов) (бум., кар. Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Дмитрий Николаевич Кардовский (1866–1943). Обломов (набросок к роману Обломов) (бум., кар. Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Заставка (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Концовка романа (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Шмуцтитул к послесловию (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Шмуцтитул к Части второй (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Шмуцтитул к Части первой (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Шмуцтитул к Части третьей (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Евгений Евгеньевич Лансере. Шмуцтитул к Части четвертой (Гончаров И. А. Обломов. М., 1934 (М.,1935, 1936)).
               Елизавета Меркурьевна Бем (1843–1914). Силуэт «Сон Обломова» (бум, тушь, перо) (Литературный музей ИРЛИ РАН).
               И. Я. Коновалов. Дом у оврага (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Захарка с самоваром (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Зимние игры (левая часть) (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Зимние игры (правая часть) (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Илюша и Захарка (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Илюша с няней (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Илюшу отправляют к Штольцу (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Концовка (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Обложка (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Обломовка (заставка) (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Письмо (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. Титульный лист (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               И. Я. Коновалов. У бочки (Гончаров И. А. Сон Обломова. Курск, 1955)
               К. Тихомиров (грав. на дер. К. Ольшевский). «Захар» (илл. к роману «Обломов») (Живописное обозрение. 1883).
               К. Тихомиров (грав. на дер. К. Ольшевский). «Обломов» (илл. к роману «Обломов») (Живописное обозрение. 1883).
               Константин Николаевич Чичагов (литограф. Худяков). Обломов и Захар (илл. к роману Обломов; Россия. 1885. № 10, прил.).
               Л. Красовский. Агафья Матвеевна после смерти Обломова (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. В гостиной Обломовки (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Заговор в трактире (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обложка книги (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обломов и Агафья Матвеевна (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обломов и Захар (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обломов и один из посетителей (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обломов и Ольга на прогулке (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обломов с Андрюшей (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Обломов, Тарантьев и Захар (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Ольга за роялем (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Отец Обломова и крестьянка (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Пирог (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Письмо в Обломовке (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Приезд Штольца (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Признание в любви (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Слуги (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Ссора с Тарантьевым (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Л. Красовский. Титульный лист (Гончаров И. А. Обломов. Л., 1967)
               Лев Борисович Подольский. Заставка к ч.1 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Заставка к ч.2 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Заставка к ч.3 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Заставка к ч.4 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Концовка к ч.1 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Концовка к ч.2 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Концовка к ч.3 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Обложка (тушь, перо, акв.) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Титульный лист (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Шмуцтитул к ч.1 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Шмуцтитул к ч.2 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Шмуцтитул к ч.3 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               Лев Борисович Подольский. Шмуцтитул к ч.4 (тушь, перо) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1955)
               М. П. Клячко Сон Обломова
               М. П. Клячко. Больной Обломов (Гончаров И. А. Собр. соч: в 8 т. М., 1952. Т. 2. («Обломов»); так же: Гончаров И. А. Обломов. Киев, 1957; М., 1958)
               М. П. Клячко. Обломов и Захар (Гончаров И. А. Собр. соч: в 8 т. М., 1952. Т. 2. («Обломов»); так же: Гончаров И. А. Обломов. Киев, 1957; М., 1958)
               М. П. Клячко. Обломов и Ольга (Гончаров И. А. Собр. соч: в 8 т. М., 1952. Т. 2. («Обломов»); так же: Гончаров И. А. Обломов. Киев, 1957; М., 1958)
               М. Я. Гафт. Шмуцтитул к Части второй (Гончаров И. А. Обломов. Иркутск, 1956)
               М. Я. Гафт. Шмуцтитул к Части первой (Гончаров И. А. Обломов. Иркутск, 1956)
               М. Я. Гафт. Шмуцтитул к Части третьей (Гончаров И. А. Обломов. Иркутск, 1956)
               М. Я. Гафт. Шмуцтитул к Части четвертой (Гончаров И. А. Обломов. Иркутск, 1956)
               Мария Яковлевна Чемберс-Билибина (1874–1962). Детство Обломова (иллюстрация к роману Обломов). (1908, картон, тушь, перо) (Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Мария Яковлевна Чемберс-Билибина (1874–1962). Сон Обломова (иллюстрация к роману Обломов) (1908, бум., накл. на картон, тушь, перо) (Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Михаил Брукман. Титульный лист (Гончаров И. А. Обломов. Кишинёв, 1969)
               Н. В. Щеглов. Заговор в трактире (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Обломов в доме Пшеницыной (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Обломов и Захар (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Обломов и Ольга (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Обломов и Штольц (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Ольга (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Ольга и Обломов в доме Пшеницыной (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. В. Щеглов. Сон Обломова (Гончаров И. А. Обломов. М., 1978 (М., 1979))
               Н. Горбунов. Обломов в комнате (Гончаров И. А. Обломов. Пермь, 1984)
               Н. Горбунов. Обломов выгоняет Тарантьева (Гончаров И. А. Обломов. Пермь, 1984)
               Н. Горбунов. Обломов и Ольга (Гончаров И. А. Обломов. Пермь, 1984)
               Н. Горбунов. Обломов и Штольц (Гончаров И. А. Обломов. Пермь, 1984)
               Н. Горбунов. Обломов, лежащий на диване (Гончаров И. А. Обломов. Пермь, 1984)
               Н. Куликов. Адуев на рыбалке (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Адуев-младший в деревне (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Адуев-младший на балконе (илл. к Обыкновенной истории). (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Адуев-младший на прогулке (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Адуев-старший и Адуев-младший у камина (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Александр Адуев в гостях (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Дядя и племянник (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Куликов. Молодой Адуев и слуга (илл. к Обыкновенной истории) (бум, кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Н. Н. Поплавская. Шмуцтитул к первой части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               Н. Н. Поплавская. Шмуцтитул к четвертой части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               Н. Н. Поплавская. Шмуцтитул ко второй части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
                    Н. Н. Поплавская. Шмуцтитул к третьей части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               П. Н. Пинкисевич. Агафья Матвеевна на кладбище (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. В Летнем саду (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. Заговор в трактире (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. Илюша и няня (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. Обломов и Мухояров (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. Обломов и Пшеницына (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. Ольга за роялем (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               П. Н. Пинкисевич. Проводы Андрея Штольца (акв.) (Гончаров И. А. Собр.соч.: В 6 т. Т. 4 («Обломов»). М., 1972)
               С. Михайленко. Шмуцтитул к первой части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               С. Михайленко. Шмуцтитул к третьей части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               С. Михайленко. Шмуцтитул к четвертой части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               С. Михайленко. Шмуцтитул ко второй части романа (Гончаров И. А. Обломов. СПб., 1993)
               С. Соколов. Заговор в трактире (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               С. Соколов. Обломов в Петербурге (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               С. Соколов. Обломов и Захар (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               С. Соколов. Обломов и Ольга (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               С. Соколов. Ольга (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               С. Соколов. Письмо старосты (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               С. Соколов. Тарантьев (Гончаров И. А. Обломов. М., 1985).
               Сара Марковна Шор. Ветка сирени (концовка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Дом Пшеницыной (заставка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Захар на кладбище (концовка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Захар с сапогами (концовка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломов (иллюстрация; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломов и Захар (иллюстрация; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломов и Ольга(иллюстрация; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломов и Пшеницына (иллюстрация; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломов на диване (заставка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломов у дома Пшеницыной (иллюстрация; офорт, сухая игла)(Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Обломовы (иллюстрация; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Окно Пшеницыной (заставка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Ольга за роялем (заставка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Поднос (концовка; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Сара Марковна Шор. Сборы Илюши к Штольцу (иллюстрация; офорт, сухая игла) (Гончаров И. А. Обломов. М.; Л., 1936).
               Т. В. Прибыловская. Илюша Обломов с нянькой (Гончаров И. А. Обломов. Ижевск, 1988)
               Т. В. Прибыловская. Обломов и Ольга (Гончаров И. А. Обломов. Ижевск, 1988)
               Т. В. Прибыловская. Обломов на диване (Гончаров И. А. Обломов. Ижевск, 1988)
               Т. В. Прибыловская. Обломов с Андрюшей и Агафьей Матвеевной (Гончаров И. А. Обломов. М., 1988).
               Т. В. Прибыловская. Объяснение Обломова с Ольгой (Гончаров И. А. Обломов. Ижевск, 1988)
               Т. В. Прибыловская. Портрет И. А. Гончарова (авантитул) (Гончаров И. А. Обломов. Ижевск, 1988)
               Т. В. Шишмарева. Агафья Матвеевна (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. В Летнем саду (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Ворота в дом Пшеницыной (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Дорога деревенская (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Заговор в трактире (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Захар (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Илюша в Обломовке (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. На прогулке (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Обломов за столом у Пшеницыной (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Обломов и Захар (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Обломов и Ольга (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Обломов на диване (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Обломов, Штольц и Захар (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Ольга (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Письмо в Обломовке (иллюстрация) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Т. В. Шишмарева. Слуги (заставка) (Гончаров И. А. Обломов. М., 1954 (М., 1955))
               Ю. С. Гершкович. Захар (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Илюша с нянькой (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов и Агафья Матвеевна (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов и Захар (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов и Ольга (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов и Штольц (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов на диване (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Обломов, Агафья и Андрюша (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Ольга (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Ольга у окна (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Семья Обломова (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Смерть Обломова (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
               Ю. С. Гершкович. Штольц (Гончаров И. А. Обломов. М., 1982).
          "Обрыв". Иллюстрации к роману
               В. Домогацкий. (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1961)
               В. Домогацкий. Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1961)
               В. Домогацкий. Марфенька (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1961)
               В. Домогацкий. На скамейке (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1961)
               В. Домогацкий. Перед беседкой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1961)
               В. Домогацкий. Перед усадьбой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1961)
               Д. Б. Боровский. Игра на виолончели (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. «Объяснение», силуэт, заставка (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Бабушка (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Бабушка (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Бабушка и Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Бабушка и Нил Андреич (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Бабушка у беседки (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Беловодова (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера (заставка) Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера в часовне (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера за письменным столом (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера и Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера и Райский (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера и Райский (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вера на обрыве (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Вид на Волгу (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Викентьев (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Волохов (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Город (концовка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Женский портрет (Ульяна?) (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Заставка к Части первой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Игра в карты (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Козлов и Ульяна (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Концовка (книга и яблоки) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Крицкая и Мишель (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Крицкая позирует (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Марина (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Марк Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Марфенька (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. На скамейке (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Нил Андреич Тычков (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Общество (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Персонаж с хлыстом (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Подглядывающая прислуга (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Принадлежности художника (концовка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Прислуга (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Прощание (концовка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Райский (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Райский в постели (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Райский и бабушка (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Райский на скамейке (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Райский перед мольбертом (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Савелий (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Слуга с чемоданом (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Сплетницы (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Тит Никоныч (заставка) Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Тушин (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Усадьба (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Художник перед мольбертом (заставка) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Художник Райский (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Художник с палитрой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Шмуцтитул Второй части (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Шмуцтитул Главы третьей (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Шмуцтитул к Части первой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Шмуцтитул к Части пятой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Д. Б. Боровский. Шмуцтитул к Части четвертой Боровский (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1958)
               Н. Витинг. Бабушка (Гончаров И. А. Обрыв. Куйбышев, 1949)
               Н. Витинг. Вера (Гончаров И. А. Обрыв. Куйбышев, 1949)
               Н. Витинг. Вера (портрет) (Гончаров И. А. Обрыв. Куйбышев, 1949)
               Н. Витинг. Марк Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. Куйбышев, 1949)
               Н. Витинг. Марфенька (Гончаров И. А. Обрыв. Куйбышев, 1949)
               Н. Витинг. Райский (Гончаров И. А. Обрыв. Куйбышев, 1949)
               П. П. Гнедич. Один из чиновников (рисунок к Обрыву (1919?))(бум., кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               П. П. Гнедич. Сосед-помещик (рисунок к Обрыву (1919?)) (бум., кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               П. П. Гнедич. Тит Никоныч (рисунок к Обрыву (1919?)) (бум., кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               П. П. Гнедич. Тычков (рисунок к Обрыву (1919?)) (бум., кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               П. П. Гнедич. Уленька (рисунок к Обрыву (1919?)) (бум., кар.; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               П. Пинсекевич. Бабушка (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. В Академии художеств (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. В беседке (Вера и Волохов) (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Вера и Райский (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Крицкая (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Маленький Райский (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Марк Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. На балу (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Нил Андреич (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Приезд домой (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Райский в Академии художеств (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Райский и Крицкая (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Райский и Марфенька (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Савелий и Марина (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Тит Никоныч (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               П. Пинсекевич. Тушин и Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1980)
               Петр Михайлович Боклевский (1816–1897). Женский портрет (фрагмент) (иллюстрация к Обрыву) (бум., сангина; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Петр Михайлович Боклевский (1816–1897). Уленька (фрагмент) (иллюстрация к Обрыву) (бум., сангина; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Ю. Игнатьев. Бабушка (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Бабушка в кресле и Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Бабушка и Нил Андреевич (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. В гостинной (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. В гостях у бабушки (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. В Петербурге (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. В саду (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. В саду (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера в кибитке (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера в саду (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера в саду (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера и Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера и Райский перед домом (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Вера с письмом Райского (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Встреча друзей (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Комната (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Крицкая позирует Райскому (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Марк Волохов (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Марк и Вера в беседке (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Марфенька (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Марфенька в спальне (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. На скамейке (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Отъезд Райского (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. После церкви (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Райский (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Райский пишет (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Райский у мольберта (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. Савелий и Марина (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев. У дома (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
               Ю. Игнатьев.На бричке (Гончаров И. А. Обрыв. М., 1986)
          "Обыкновенная история". Иллюстрации к роману
               А. Д. Силин. Экипаж на набережной (заставка к Обыкновенной истории) (бум., накл. на карт., тушь, перо; Литературный музей ИРЛИ РАН).
          "Фрегат "Паллада"". Иллюстрации к книге
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «Атлантический океан и остров Мадера» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «До Иркутска» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «На мысе Доброй Надежды» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «На мысе Доброй Надежды» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «Острова Бонин-Сима» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «От Кронштадта до мыса Лизарда» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «От Манилы до берегов Сибири» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «От мыса Доброй Надежды до острова Явы» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «Плавание в атлантических тропиках» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «Русские в Японии» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Иллюстрация к главе «Сингапур» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе ««Манила» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Гон-Конг» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «До Иркутска» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Ликейские острова» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «На мысе Доброй Надежды» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Острова Бонин-Сима» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «От Кронштадта до мыса Лизарда» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «От Манилы до берегов Сибири» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «От мыса Доброй Надежды до острова Явы» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Плавание в атлантических тропиках» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Русские в Японии» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Русские в Японии» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Б. К. Винокуров. Шмуцтитул к главе «Сингапур» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Иллюстрация к главе «Из Якутска» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Иллюстрация к главе «Манила» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Иллюстрация к главе «Обратный путь через Сибирь» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Иллюстрация к главе «Обратный путь через Сибирь» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Иллюстрация к главе «Русские в Японии» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Иллюстрация к главе «Шанхай» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Шмуцтитул к главе «Из Якутска» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               В. Д. Цельмер. Шмуцтитул к главе «Шанхай» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Карта плавания фрегата «Паллада» (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Л. Горячева. Форзац (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». Саратов, 1986)
               Л. Горячева. Форзац (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». Саратов, 1986)
               М. Хусеянов. Модель фрегата «Паллада» (1980, Вышний Волочок)
               План залива Нагасаки, помещенный в атласе И. Ф. Крузенштерна (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Японская картина, изображающая посольство вице-адмирала Е. В. Путятина в Японии в 1853 г. (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Японский свиток с изображением русского посольства Е. В. Путятина в Японии в 1853 г. (конвой, левый фрагмент) (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Японский свиток с изображением русского посольства Е. В. Путятина в Японии в 1853 г. (левый фрагмент) (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Японский свиток с изображением русского посольства Е. В. Путятина в Японии в 1853 г. (правый фрагмент) (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Японский свиток с изображением эскадры русского посольства Е. В. Путятина в Японии в 1853 г. (левый фрагмент) (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
               Японский свиток с изображением эскадры русского посольства Е. В. Путятина в Японии в 1853 г. (правый фрагмент) (Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М., 1951)
          Видео
               "Обыкновенная история".
          Гончаров
               Барельеф работы З. Цейдлера.
               Бюст работы Л. А. Бернштама, 1881.
               Гончаров в своем рабочем кабинете
               Гончаров на смертном одре
               Гравюра И. И. Матюшина, 1876.
               Дагерротип, нач. 1840-х гг.
               И. С. Панов. Портрет И. А. Гончарова.
               Литография В. Ф. Тимма, 1859
               Литография П. Ф. Бореля, 1869.
               Литография, 1847.
               М. В. Медведев. Гончаров на смертном одре (СПб., 1891) (картон с глянцевым покрытием, тушь, перо, процарапывание; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Памятник И. А. Гончарову в Ульяновске
               Петр Ф. Борель (ум. 1901). Гончаров в кабинете (бум., накл. на карт., тушь, перо, процарапывание; Литературный музей ИРЛИ РАН).
               Портрет работы И. П. Раулова, 1868.
               Портрет работы К.А. Горбунова
               Портрет работы Н. А. Майкова, 1859.
               Статуэтка работы Н. А. Степанова
               Фото К. А. Шапиро, 1879.
               Фото начала 1850-х гг.
               Фото начала 1860-х гг.
               Фото С. Л. Левицкого, 1856.
          Музей
          Памятные места
          Разное
          Современники
               АННЕНКОВ, Павел Васильевич
               БЕЛИНСКИЙ Виссарион Григорьевич
               БЕНЕДИКТОВ Владимир Григорьевич
               БОБОРЫКИН Петр Дмитриевич
               БОТКИН Василий Петрович
               ВАЛУЕВ Петр Александрович
               ГОНЧАРОВ Владимир Николаевич
               ГОНЧАРОВА Авдотья Матвеевна
               ГРИГОРОВИЧ Дмитрий Васильевич
               ДРУЖИНИН Александр Васильевич
               ЗАБЛОЦКИЙ-ДЕСЯТОВСКИЙ Андрей Парфеньевич
               ИННОКЕНТИЙ (в миру Иван Евсеевич Вениаминов,)
               КОНИ Анатолий Федорович
               КРАЕВСКИЙ Андрей Александрович
               МАЙКОВ Аполлон Николаевич
               МАЙКОВ Николай Аполлонович
               МАЙКОВА Евгения Петровна
               МАЙКОВА Екатерина Павловна
               МУЗАЛЕВСКИЙ Петр Авксентьевич
               МУРАВЬЕВ-АМУРСКИЙ Николай Николаевич
               НИКИТЕНКО Александр Васильевич
               НОРОВ Авраам Сергеевич
               ПАНАЕВ Иван Иванович
               ПОЛОНСКИЙ Яков Петрович
               СКАБИЧЕВСКИЙ Александр Михайлович
               СТАСЮЛЕВИЧ Михаил Матвеевич
               ТРЕГУБОВ Николай Николаевич
               ТРЕЙГУТ Александра Карловна
Новости
О творчестве
          В. Азбукин. И.А.Гончаров в русской критике
          Е. Ляцкий. Гончаров: жизнь, личность, творчество
          Из историй
               История русского романа
                    Пруцков Н. И. "Обломов"
                    Пруцков Н. И. "Обыкновенная история"
                    Пруцков Н. И. Обрыв
               История русской критики
               История русской литературы в 4-х т.
          Из энциклопедий
               Краткая литературная энциклопедия
               Литературная энциклопедия
          Мазон А. Материалы для биографии и характеристики И.А.Гончарова
          Материалы конференций
               Материалы...1963
               Материалы...1976
               Материалы...1991
               Материалы...1992
                    В.А.Михельсон. Крепостничество у обрыва
                    В.А.Недзвецкий. Романы И.А.Гончарова
                    Э.А.Полоцкая Илья Ильич в литературном сознании 1880—1890-х годов
               Материалы...1994
               Материалы...1998
                    А. А. Фаустов. "Иван Савич...
                    А. В. Дановский. Постижение...
                    Алексеев П.П. Ресурсы исторической...
                    Алексеев Ю.Г. О передаче лексических...
                    Аржанцев Б.В. Архитектурный роман
                    Балакин А.Ю. Ранняя редакция очерка...
                    В. А. Недзвецкий. И. А. Гончаров...
                    В. И. Глухов. Образ Обломова...
                    В. И. Мельник. "Обломов" как...
                    Владимир Дмитриев. Кто...
                    Г. Б. Старостина. Г. И. Успенский
                    Герхард Шауманн. "Письма...
                    Д. И. Белкин. Образ Волги-реки...
                    Елена Краснощекова. И. А. Гончаров...
                    И. В. Пырков. Роман И. А. Гончарова...
                    И. В. Смирнова. К истории...
                    И. П. Щеблыкин. Необыкновенное...
                    Кадзухико Савада. И. А. Гончаров...
                    Л. А. Кибальчич. Гончаров...
                    Л. А. Сапченко. "Фрегат "Паллада"...
                    Л. И. Щеблыкина. А. В. Дружинин...
                    М. Г. Матлин. Мотив пробуждения...
                    М. М. Дунаев. Обломовщина...
                    М.Б. Жданова. З.А. Резвецова-Шмидт...
                    Микаэла Бёмиг. И. А. Гончаров...
                    Н. М. Нагорная. Нарративная природа...
                    Н. Н. Старыгина. "Душа...
                    Н.Л. Вершинина. О роли...
                    О. А. Демиховская. "Послегончаровская"...
                    Петер Тирген. Замечания...
                    С. Н. Шубина. Библейские образы...
                    Т. А. Громова. К родословной...
                    Т. И. Орнатская. "Обыкновенная история"...
                    Такаси Фудзинума. Студенческие...
                    Э. Г. Гайнцева. И. А. Гончаров...
               Материалы...2003
                    А.А. Бельская. Тургенев и Гончаров...
                    А.В. Быков. И. А. Гончаров – писатель и критик...
                    А.В. Лобкарёва. К истории отношений...
                    А.М. Сулейменова. Женский образ...
                    А.С. Кондратьев. Трагические итоги...
                    А.Ю. Балакин. Был ли Гончаров автором...
                    В.А. Доманский. Художественные зеркала...
                    В.А. Недзвецкий. И. А. Гончаров - оппонент...
                    В.И. Холкин. Андрей Штольц: поиск...
                    В.Я. Звиняцковский. Мифологема огня...
                    Вероника Жобер. Продолжение традиций...
                    Даниель Шюманн. Бессмертный Обломов...
                    Е.А. Балашова. Литературное творчество героев...
                    Е.А. Краснощекова. И. А. Гончаров: Bildungsroman...
                    Е.В. Краснова. «Материнская сфера»...
                    Е.В. Уба. Имя героя как часть...
                    И.А. Кутейников. И. А. Гончаров и ососбенности...
                    И.В. Пырков. «Сон Обломова» и...
                    И.В. Смирнова. Письма семьи...
                    И.П. Щеблыкин. Эволюция женских...
                    Л.А. Сапченко. Н. М. Карамзин в восприятии...
                    Л.В. Петрова. Японская графика
                    М.Б. Юдина. Четвертый роман...
                    М.В. Михайлова. И. А. Гончаров и идеи...
                    М.Г. Матлин. Поэтика сна...
                    М.Ю. Белянин. Ольга Ильинская в системе...
                    Н.В. Борзенкова. Эволюция психологической...
                    Н.В. Володина. Герои романа....
                    Н.В. Миронова. Пространство...
                    Н.Л. Ермолаева. Солярно-лунарные...
                    Н.М. Егорова. Четыре стихотворения...
                    Н.Н. Старыгина. Образ Casta Diva...
                    Н.П. Гришечкина. Деталь в художественном...
                    О.Б. Кафанова. И. А. Гончаров и Жорж Санд...
                    О.Ю. Седова. Тема любви...
                    От редакции
                    П.П. Алексеев. Цивилизационный феномен...
                    С.Н. Гуськов. Сувениры путешествия
                    Т.А. Карпеева. И. А. Гончаров в восприятии...
                    Т.В. Малыгина. Эволюция «идеальности»...
                    Т.И. Бреславец. И. А. Гончаров и японский...
                    Ю.Г. Алексеев. Некоторые стилистические...
                    Ю.М. Алексеева. Роман И.А. Гончарова...
               Материалы...2008
                    Т. М. Кондрашева. Изображение друга дома...
          Монографии
               Peace. R. Oblomov: A Critical Examination of Goncharov’s Novel
               Setchkarev V. Ivan Goncharov
               Краснощекова Е. А. Мир творчества
                    Вступление
                    Глава вторая
                    Глава первая
                    Глава третья
                    Глава четвертая
               Криволапов В.Н. «Типы» и «Идеалы» Ивана Гончарова
               Н. И. Пруцков. Мастерство Гончарова-романиста.
                    Введение
                    Глава 1
                    Глава 10
                    Глава 11
                    Глава 12
                    Глава 13
                    Глава 14
                    Глава 15
                    Глава 2
                    Глава 3
                    Глава 4
                    Глава 5
                    Глава 6
                    Глава 7
                    Глава 8
                    Глава 9
                    Заключение
               Недзвецкий В.А. Романы И.А.Гончарова
               Отрадин М. В. Проза И. А. Гончарова...
               Постнов О. Г. Эстетика И. А. Гончарова
               Цейтлин А.Г. И.А. Гончаров.
                    Введение
                    Глава восьмая
                    Глава вторая
                    Глава двенадцатая
                    Глава девятая
                    Глава десятая
                    Глава одиннадцатая
                    Глава первая
                    Глава пятая
                    Глава седьмая
                    Глава третья
                    Глава четвертая
                    Глава шестая
               Чемена О.М. Создание двух романов
          Обломовская энциклопедия
          Покровский В.И. Гончаров: Его жизнь и сочинения
          Роман И.А. Гончарова "Обломов" в русской критике
          Статьи
               Бухаркин П. Е. «Образ мира, в слове явленный»
               Строганов М. Странствователь и домосед
Полное собрание сочинений
          Том восьмой (книга 1)
          Том второй
          Том первый
          Том пятый
          Том седьмой
          Том третий
          Том четвертый
          Том шестой
Произведения
          Другие произведения
                Пепиньерка
                    Пепиньерка. Примечания
               <Намерения, идеи и задачи романа «Обрыв»> (1872)
               <Упрек. Объяснение. Прощание>
                    <Упрек...>. Примечания
               <Хорошо или дурно жить на свете?>
                    <Хорошо или дурно жить на свете?> Примечания
               «Атар-Гюль» Э. Сю (перевод отрывка)
                    "Атар-Гюль" Э. Сю (перевод отрывка). Примечания
               «Христос в пустыне», картина Крамского (1875)
               Автобиографии 1-3 (1858; 1868; 1873-1874)
               В университете
                    В университете. Примечания
               В. Н. Майков
                    В. Н. Майков. Примечания
               Возвращение домой (1861)
               Два случая из морской жизни (1858)
               Е. Е. Барышов (1881)
               Заметки о личности Белинского (1880)
               Иван Савич Поджабрин
                    Иван Савич Поджабрин. Примечания
               Из воспоминаний и рассказов о морском плавании (1874)
               Литературный вечер
                    Литературный вечер. Примечания
               Лихая болесть
                    Лихая болесть. Примечания
               Лучше поздно, чем никогда (1879)
               Май месяц в Петербурге (1891)
               Материалы для заготовляемой статьи об Островском(1874)
               Мильон терзаний
                    Мильон терзаний. Примечания
               Музыка госпожи Виардо... (1864)
               Н. А. Майков (1873)
               На родине
                    На родине. Примечания
               Нарушение воли (1889)
               Необыкновенная история
               Необыкновенная история (1878)
               Непраздничные заметки (1875)
               Несколько слов по поводу картин Верещагина (1874)
               Обед бывших студентов Московского ун-та (1864)
               Опять «Гамлет» на русской сцене
               Петербургские отметки (1863–1865)
               Письма столичного друга...
                    Письма столичного друга... Примечания
               По Восточной Сибири (1891)
               По поводу юбилея Карамзина (1866)
               По поводу... дня рождения Шекспира (1864)
               Поездка по Волге
                    Поездка по Волге. Примечания
               Попечительный совет заведений... (1878)
               Последние пиесы Островского
               Превратность судьбы (1891)
               Предисловие к роману «Обрыв» (1869)
               Рождественская елка (1875)
               Светский человек…
                    Светский человек... Примечания
               Слуги старого века
                    Слуги старого века. Примечания
               Спасительные станции на морях и реках (1871)
               Стихотворения
                    Стихотворения. Примечания
               Счастливая ошибка
                    Счастливая ошибка. Примечания
               Уваровский конкурс (1858–1862)
               Уха (1891)
               Цензорские отзывы (1856–1859; 1863–1867)
          Обломов
               варианты и редакции
               Галерея
               Иллюстрации видеоряд
               комментарий
               критика
          Обрыв
          Обыкновенная история
          Фрегат «Паллада»
               I.II
                    I.II. Примечания
               I.III
                    I.III. Примечания
               I.IV
                    I.IV. Примечания
               I.V
                    I.V. Примечания
               I.VI
                    I.VI. Примечания
               I.VII
                    I.VII. Примечания
               I.VIII
                    I.VIII. Примечания
               II.I
                    II.I. Примечания
               II.II
                    II.II. Примечания
               II.III
                    II.III. Примечания
               II.IV
                    II.IV. Примечания
               II.IX
                    II.IX. Примечания
               II.V
                    II.V. Примечания
               II.VI
                    II.VI. Примечания
               II.VII
                    II.VII. Примечания
               II.VIII
                    II.VIII. Примечания
               Фрегат "Паллада". I.I
                    I.I. Примечания
Ссылки